saffron and gentian.

      — К-Каэде? — произносит дрожащим голосом Шуичи, неуверенно замирая в дверях.       Сердце грозилось выпрыгнуть из груди от счастья, полностью и бесповоротно завладевшего детективом. Хотелось броситься к девушке и утянуть в крепкие объятия, до хруста костей прижимая к себе. Чтобы снова не потерять, не выпустить из рук, словно Каэде была своенравной дикой птицей — стоило лишь ослабить мертвую хватку, как она тут же вспорхнет гордо и улетит высоко в небо, оставляя после себя лишь фантомное ощущение тепла.       Настоящей удачей было найти Акамацу: идя практически вслепую, Шуичи наткнулся именно на это место, которого не мог заметить раньше. Как будто что-то невидимое вело его за руку прямиком к пианистке, сидящей здесь в одиночестве; словно невидимая красная нить связывала их души, которая нарочно укорачивалась, сближая их. И именно сейчас нить достигла нужного размера, но все ещё оставалась в натянутом состоянии, грозясь в любой момент стать еще короче.       Каэде обернулась, с солнечной улыбкой смотря на пришедшего. Как странно: только она подумала, как было бы хорошо, если бы Шуичи был рядом прямо сейчас, как он тут же появился, точно сама судьба приложила к этому руку. И сейчас Акамацу решила не сдерживать рвущуюся наружу радость — она всей душой желала прикоснуться к детективу. Шуичи рядом, и этот факт отдавался дрожью в кончиках пальцев, заставлял сердце ускоренно биться — хотелось чувствовать это всегда.       — Шуичи! — воскликнув в ответ, она подбежала к мнущемуся в нерешительности детективу и загребла того в крепкие объятия, прижавшись к нему всем телом и окружая его своим теплом. Шуичи вздрогнул от неожиданности, но рефлекторно приобнял Каэде в ответ, растерявшись на мгновение. Только он решился поддаться порыву, как девушка уже сделала все за него — словно действительно существовала какая-то невидимая и едва ощутимая связь между ними. Осознав полностью происходящее, детектив обвил рукой ласково Акамацу за талию, прижимая к себе и зарываясь носом в золотистые пряди волос. С каждым вдохом Шуичи обретал потерянное душевное равновесие и чувствовал, будто бы с плеч горой разом упала вся усталость и тревога: тягучая безмятежность разлилась по всему телу, даруя настоящее облегчение впервые за столько дней. В голове было звеняще пусто: все тревожные мысли покинули его. Каэде затмила собой все остальное, делая глупым и незначительным по сравнению с происходящим сейчас: ощущение родного тепла, которого так не хватало, и родной запах, наполняющий легкие и облегчающий тяжёлое доселе дыхание. Сайхара прикрыл блаженно глаза, наслаждаясь моментом.       Эти объятия были бы вечными, если бы Каэде, вдруг осознав, что делает, не отпрянула бы от детектива в смущении, заставляя того выдохнуть с тихим сожалением. Она смутилась своего порыва и сейчас отвернулась, пытаясь скрыть появившийся румянец.       Но это стоило того — только в теплых объятиях Каэде позабыла обо всех и всем, что ее тревожило, позабыла о цветах и тягучей печали, в которой она тонула, и от которой защиты не было. Акамацу словно в одно мгновение оказалась на спасительном берегу и задышала полной грудью, сжигая кислородом лежащий на дне лёгких черный пепел прошлого. Оглядываться назад больше не хотелось, хотелось смотреть только прямо перед собой: прямо туда, где стоит сейчас Шуичи и улыбается мягко, смотря на смущенную Каэде медовыми глазами, нежностью до краев заполненными.       Девушка повернулась к нему, хотя румянец еще не до конца сошел с ее щек. Детектив был взволнован встречей не меньше, и сейчас, натолкнувшись на ответный взгляд шафрановых глаз, отвел взгляд в пол и порозовел.       — К-как ты нашел меня? — решилась нарушить тишину Каэде, пытаясь развеять обстановку. Ведь действительно было интересно: об этом месте кроме нее не знал никто, да и сама о нем она не распространялась — возможности такой не подвернулось, чтобы рассказать кому-то, хотя желание имелось огромное. Шуичи замялся на мгновение. — Н-ну… это было случайно! Я… даже и сам не знаю, как это получилось, — тихо и неуверенно ответил детектив, хоть и сказанное им было чистой правдой. Но он не был уверен до конца, что это просто случайность — настолько точных совпадений в жизни не бывает, поэтому можно было назвать это… судьбой? Эта мысль ещё больше смутила Сайхару. Он снял кепку и прижал ее к себе: отчего-то душно стало, словно температура повысилась на несколько градусов.       Акамацу умильно улыбнулась — было безумно приятно наблюдать, как он ведет себя рядом с ней, и только с ней одной: в этом пианистка и не сомневалась. — А… зачем? — спросила Каэде, улыбки с лица не стирая. Не то, чтобы ей было действительно непонятно — ответ она и так знала, но почему-то хотела услышать его именно из уст Шуичи. Ей нужно было подтверждение собственной нужности, что о ней действительно кто-то волновался; не просто «кто-то», а сам детектив. — Я… я просто искал тебя, чтобы… чтобы побыть рядом, — еле слышно проговорил Шуичи в ответ. Он мнется на месте, боясь поднять глаза на девушку, будто бы провинился в чем-то; если нарушение допустимых границ очаровательности и является таковой провинностью, то Сайхару по праву можно считать самым коварным и обаятельным преступником. Акамацу широко открыла глаза и смотрела на детектива взглядом — открытым и искрящимся смесью разных эмоций. — Шуичи… ты бы мог бы сказать мне это изначально! Я бы не отходила от тебя ни на шаг! — взволнованно ответила Каэде. Шуичи же поднял на нее глаза, в сияющих радужках которых плескалось недоверие вперемешку с восторгом. Он не верил услышанному, но от него же в груди расцветал сад: казалось, погибшие давно цветы робкими, ослабевшими за время спячки бутонами вверх тянутся сквозь ледяную кромку, коей покрыто все нутро.       Все было… так просто? Ему казалось, что если он осмелится подойти, то порвет последнюю связывающую их нить: заставит Каэде испытывать неприязнь к нему своей навязчивой помощью и навсегда отвернет ее. Он упрямо накручивал себя все это время, выстраивая немыслимые логические цепочки и возможные развития событий, пытаясь тем самым принять правильное решение, а все оказалось до смешного простым: просто подойти и попросить — прямо, без намеков и увиливаний от темы. Шуичи нервно усмехнулся, сам того не заметив. От чуткого взгляда Каэде это не укрылось, и она кожей почувствовала витавшую вокруг детектива неловкость и напряжение. Девушка решила больше не задавать вопросов: с Сайхары явно хватило и на этом, да и вопросов как таковых больше не осталось, поэтому она стала думать, как же можно развеять его смущение.        В голове закружился целый вихрь мыслей — так много всего хотелось рассказать Шуичи, рассказать обо всем на свете: о печали, обо всех своих чувствах и цветах — хотелось объясниться, раскрыться перед ним полностью, не оставив и малейшего уголка истерзанной души. Но слова застряли в горле горьким комом, и, как бы Каэде не старалась, не могла произнести и звука. Она отставила эту затею — встреча так приятна, что не хочется портить ее грузом собственных проблем — поэтому решила поделиться с детективом своей радостью, а душевные терзания они успеют разделить позже: теперь, уже не убегая друг от друга, сумеют обсудить все накопившееся за эти дни.       Без слов, Акамацу подошла к Шуичи и взяла его за руку, мягко потянув за собой. Детектив явно такого не ожидал и опешил, но уже через секунду сжал бархатную руку девушки, позабыв о смятении. Он покорно пошел за ней вглубь оранжереи, попутно оглядываясь вокруг: светлое, просторное здание оранжереи точно оккупировало полчище разнообразных растений. Парень искренне восхитился и удивился одновременно — неужели Каэде смогла все это сделать сама? Это поистине впечатляло и давало исчерпывающий ответ на главный вопрос: куда же пропадала пианистка. И все же, она не рассказывала раньше о своем увлечении, и Сайхара даже и не подозревал о чем-то подобном. В груди неприятно кольнуло от пришедшей мысли, но он сразу же отмахнулся от нее: Каэде не рассказывала ему не из-за недоверия; причины крылись там, куда детективу пока что не суждено было залезть. Может, он спросит о них позже — сейчас же время явно неподходящее.       Девушка остановилась у одной из гряд с растениями и отпустила руку Шуичи, взглянув на него выразительно. Парень же подошел поближе, разглядывая аккуратные кусты, пестреющие цветущими бутонами на черной земле. Глаза разбегались от их многообразия, но Акамацу хотела показать детективу вовсе не какие-нибудь яркие петунии, а указала мягко рукой на темные цветки, на которые и упал вопросительный взгляд Шуичи. — Знаешь… они мне напомнили тебя. — тихо произнесла пианистка и нежно улыбнулась, — Я даже не знаю, почему…       Сайхара, ничего не сказав, улыбнулся уголками губ, смущенный неожиданным откровением, и присел на корточки около растений. Он рассматривал с интересом темно-синие аккуратные лепестки, хотя ничего не смыслил в цветах и никогда не считал их чем-то особенным; но если Акамацу они настолько нравятся, то он готов был бы создать целый остров, покрытый сплошным ковром из разноцветных бутонов, раскрывающихся только для нее: лишь бы всегда видеть солнечную улыбку на ее лице. Жаль, что возможности такой не было.       Шуичи протянул руку и осторожно погладил кончиками пальцев нежные наощупь лепестки, невольно ими восхищаясь и начиная понимать Каэде: цветы действительно являли собой нечто прекрасное. Но как он может с ними равняться? — Я не думаю, что так же прекрасен, как эти цветы, — тихо ответил детектив, глаз не отрывая от растений и, погружаясь невольно в невеселые мысли, выпадает из реальности.       Парень и не заметил, как пианистка уже присела рядом с ним, но только ее взгляд не был сосредоточен на цветах — девушка с затаенным восхищением разглядывала самого Шуичи. Ей казалось, что до этого она ни разу не видела его так близко, поэтому сейчас решила исправить это.       Взгляд скользил по лицу детектива, изучая черты его лица и отмечая их правильность и мягкость. Отсвечивающие золотом глаза сосредоточили свой взгляд на цветах — Каэде порадовалась искренне про себя, что смогла заинтересовать парня своим незатейливым хобби. Темно-синие пряди волос отблескивали на солнце и были на вид такими мягкими и воздушными, что Акамацу, не думая, протянула к ним руку. Девушка погладила мягко Шуичи по голове и зачарованно произнесла: — Не говори так… ты прекрасен, Сайхара-кун… — и, немного помолчав, добавила, — даже прекрасней, чем какие-то цветы.        Шуичи вышел из транса, ощутив прикосновение. До него медленно доходил смысл произнесенного девушкой. Он распахнул широко глаза и посмотрел удивленно-смущенно на Каэде, осознавшую сказанное и сделанное. Та краской залилась и руку отдернула, но не отвернулась вопреки стеснению, замирая в одном положении. Шуичи захотел одновременно и закрыть пылающее жаром лицо, и немедленно возразить, и накинуться с объятиями на пианистку — комплименты из ее уст вызывали в нем целый ворох чувств, от смеси которых душа трепетала и металась по грудной клетке в сладостном волнении: это и восторг, и недоверие, и растерянность вперемешку с душащим смущением. Он никак не мог это выразить словами, а действиям воплотиться в реальность было так и не суждено.       Поэтому Шуичи просто смотрел, не отрывая взгляда от лица девушки и неосознанно стараясь отложить трепетно в памяти нежные его черты — впервые он мог смотреть на нее беспрепятственно, не отворачиваясь всякий раз, стоило ей посмотреть на него в ответ; сейчас же пианистка блуждает по его лицу взглядом, и впервые Сайхара видит ее такой. Золотистые пряди волос блестели на солнце, и, казалось, сами оттого светились: Акамацу была похожа на маленькое солнышко, озаряющее сейчас не только пространство вокруг себя, но и пробираясь лучами прямиком в сердце Шуичи, оплетая его золотыми нитями и слегка сжимая, отчего сейчас оно усиленно бьется в произвольном ритме, словно бабочка в золотых сетях. Но освобождаться из этого сладкого плена смертельно не хотелось.       На бледной коже девушки пылал нежный румянец, а контрастирующие со всем остальным глаза искрились всеми цветами радуги. И парень неосторожно заглянул в них: в их радужках трепыхалось от осеннего ветра поле цветущих шафранов. Он бессовестно утонул; на этот раз бесповоротно и навсегда, хотя до этого ему удавалось кое-как спасаться. Сейчас же сиреневая вода наполнила легкие до краев, но выплывать на поверхность Сайхара совсем не спешил. С головой погружался все глубже и глубже, отдавая себя полностью, без остатка — всего себя Каэде, прямо сейчас отдавшей себя взамен. Утонув в искрящихся золотом глазах напротив, девушка осознала: если любовь была бы материальной, то сейчас бы цветочным медом обволакивала ее сердце, сладкой патокой растворяясь в крови.       Они бесстыдно восхищались друг другом; этот момент, продлившийся всего пару секунд, по ощущениям был соизмерим с вечностью. Осознав происходящее, абсолютные отвернулись друг от друга и вскочили на ноги почти одновременно. — Ах, п-прости! Я, наверное, поставила т-тебя в неловкое п-положение! Я не хотела, п-прости! — произнесла дрожащим от волнения голосом Каэде, прижимая руку к груди и пытаясь тем самым успокоить скачущее сердце. Сайхара же собрал себя в кучу и ответить осмелился: — К-каэде, я… все хорошо… мне безумно п-приятно слышать такое от тебя, ведь ты… — Шуичи выдохнул, пытаясь отогнать излишнее смущение, — прекрасней всех цветов на свете. Мне кажется, что я не достоин т-твоего внимания, — слова вылетели независимо от желания детектива, поэтому он не сразу понял, что сказал. Но что-то явно не то, судя по повисшему молчанию.       Парень отвернулся, нахмурив брови и решив, что все испортил своей неуверенностью. Пальцы нервно теребили козырёк кепки, все еще находившейся в руках. Акамацу смотрела на него, опешив слегка от услышанного, и открыла было уже рот, чтобы возмутиться — Шуичи явно незаслуженно принижал самого себя, в то же время превознося ее — но решила, что слова будут лишними сейчас. Сайхара явно погружается в безрадостное самокопание, и вряд ли просто слова помогут ему забыться. Каэде решила отогнать сгущавшиеся вокруг детектива тучки и попытаться перевести его мысли в другое русло. Аккуратно подойдя к нему, словно боясь спугнуть, Каэде протянула руку к его лицу.       Она погладила его ласково по щеке, мягко повернув к себе, и потянулась к его лицу, привстав на носочки. Детектив же замер, удивленно смотря на девушку; сердце словно биться перестало, и время остановило свой и без того медленный бег. Руки судорожно сжались. Ее лицо было так близко, и каждое мгновение расстояние неуклонно сокращалось. Шуичи почувствовал ее теплое дыхание и отчего-то зажмурился — от смущения ли, либо же от предвкушения, но от этого ожили бабочки в животе, пыльцой со своих крыльев щедро осыпая горячее нутро и вызывая щекотливое чувство. Все мысли снова испарились, как будто их и не было; наступила оглушающая тишина. Не только в голове, но и вокруг: словно весь мир решил приостановить свою бурную деятельность.        Шуичи ощутил через секунду мягкий поцелуй в лоб и почему-то разочарованно выдохнул, приоткрывая веки. — Ты весь горишь… все хорошо, Шуичи? Ты не болен? — спросила Каэде, невинно заглядывая детективу в глаза и руки не отнимая от его щеки, мягко поглаживая по ней. Вопрос наивен и глуп, и пианистка прекрасно знает на него ответ. Но она хотела хоть как-то развеять повисшее между ними напряжение и перевести тему: незамысловатыми путями отвести Шуичи подальше от самозагонов.       Парень же накрыл нежную девичью руку своей теплой ладонью сверху, избавившись разом от гнетущей неловкости, — тёплые прикосновения Каэде словно отогнали ее — и прижался щекой доверчиво. Он по-детски улыбнулся, и взгляд его медовых глаз был соткан целиком из нежности. — Если я и болен, то тобой, — ляпнул детектив тихо, не подумав о том, что собирается сказать. Очень уж тепло и спокойно стало с девушкой, отчего хочется говорить то, что в голову приходит. Хочется быть собой, больше не прячась за стеной, старательно построенной им же для контроля собственных мыслей и чувств, которых он больше всего боялся — не то, что выразить, просто ощущать, отчего постоянно давить их пытался, нанося ущерб себе же. И именно сейчас они неистово рвались наружу, безжалостно ломая барьер; но страх испарился, дав им долгожданную свободу, пусть и до сих пор неполную: границы все еще существовали, пусть и дали заметную трещину. Он сжимает слегка руку девушки и отнимает ее от лица, сразу же прислоняя ее к своим губам и целуя кротко в середину ладони. Прижимает снова к своей щеке и ластится, прикрывая веки и вздыхая глубоко и спокойно.       У Акамацу сердце колотится в бешеном ритме, и все лицо горит неконтролируемым огнем. Внутри бушует настоящий ураган из разнообразных чувств, переворачивающий внутренности вверх дном. Девушка непрерывно следила за действиями Шуичи, все еще пытаясь осознать сказанное им. Она ожидала услышать многое, но явно не что-то подобное, поэтому сейчас пребывала в растерянности, не зная, что и ответить. «Я тебе нравлюсь, Сайхара-кун?» — хотела бы бестактно напрямую спросить сейчас девушка, но эта мысль так и осталась неозвученной. Хотя это могло бы многое прояснить, окончательно определить степень их взаимоотношений и дальнейшее их развитие; но не сейчас это должно было прозвучать, не здесь.       Собравшись с мыслями, Каэде мягко вывернула свою руку из-под ладони детектива и отошла на полшага назад. Он же принял это на свой счет — опять он сделал что-то явно не то, отчего внутри вскипала злость на собственную нетерпеливость. Все-таки не стоило ему давать чувствам вылиться в действия. Пианистка же прикрыла рот рукой. — Ч-что… ты… Шуичи, это безумно мило… т-ты меня смущаешь, — произнесла приглушенно Каэде, все еще пытаясь придти в норму. Детектив же втайне умилился, но внутри все еще оставался неприятный осадок; хоть он не имел цели поставить Акамацу своими действиями в неловкое положение, но уже было собирался извиниться. Мягкий голос Каэде перебил его, заставив напрочь забыть о том, что собирался сказать. — Н-не болей, Сайхара-кун! — наконец, подавив смущение, сказала пианистка уже более весело, отняв руку от лица.       Она улыбнулась мягко и непринужденно, хоть и неловкость все еще давала о себе знать легким румянцем на щеках. Но девушка всем видом хотела показать, что все хорошо, дабы вселить уверенность в Шуичи. Пусть она и безумно смущалась от его слов и действий, но все же, она не испытывала к этому никакой неприязни — даже наоборот. Но это взаимодействие было непривычным для Каэде: спустя столько времени, проведённого в одиночестве, прикосновения и теплые слова кажутся чем-то нереальным. Тем более от человека, которого Акамацу всячески избегать пыталась. И краснела она уже не от смущения: скорее, от стыда за себя. Ведь, встретясь с Шуичи раньше и объяснившись, все бы обернулось совсем по-другому. Но, на удивление, девушка не жалела о том, что все сложилось именно так, как сейчас — весь спектр эмоций, испытанный ей за эту встречу с детективом, ни с чем не сравнится. Она почувствовала себя по-настоящему живой, и всю живость вложила в улыбку, адресованную парню.       Шуичи старался не смотреть на девушку, так и не вспомнив о подобранных извинениях и не найдя, что ответить, но не удержался и поднял взгляд. Против воли улыбнулся в ответ, засмотревшись на ее милую улыбку. Все-таки, как бы он не пытался, оставаться долго угрюмым в присутствии пианистки было невозможно. Действиями и улыбками Акамацу смело сгоняет с него всю мрачность, заставляя улыбаться искренне в ответ, насколько бы перманентной эта мрачность не была — и это в очередной раз подтверждало, что Каэде являлась настоящим чудом, сотканным из солнечных лучей, мелодичных звуков пианино и нежных цветочных лепестков, ярким светом надежды окутанным — и на этом список ее чудесности не заканчивается. Детектив пожалел, что всё-таки подойти раньше не осмелился, а опомнился только сейчас, но сожаление сразу же улетучилось. Ему бы не хватило смелости сделать и сказать все то, что он продемонстрировал сейчас — жалеть было явно не о чем — сложись все по-другому, он бы не ощутил таких ярких эмоций; легкая эйфория и облегчение, от смеси которых колени подкашиваются. Каэде жива и вполне здорова, и сейчас улыбается ему так, как при первой встрече; и от этой улыбки тепло по телу разливается, отдаваясь легкой дрожью в кончиках пальцев. Шуичи отводит взгляд в пол, подумав, что он слишком долго смотрит на девушку — несколько секунд показались ему вечностью.       Каэде же смотрела на него, отмечая его явную скованность и замятость: тот, хоть и улыбнулся вполне искренне, но отвел быстро взгляд в пол, все еще сжимая в своих руках кепку. И, черт, только сейчас девушка поняла, насколько ему идет улыбка. Захотелось полностью избавить его от неловкости, дабы еще раз взглянуть на нее. Да и самой отвлечься и расслабиться не помешало — все же, несмотря на всю трепетность ситуации, негативные мысли лезли в голову. Не хотелось показывать это Шуичи, чтобы не заставлять его лишний раз беспокоиться о ее состоянии: Каэде хотелось самой дарить ему комфорт и спокойствие, а не принимать их. От одного его присутствия рядом уже становилось в разы лучше, и мир играл новыми красками — и девушка была не в силах требовать большего.       Атмосфера в оранжерее пропиталась насквозь пережитыми эмоциями, отчего было тяжело дышать. Духота, витавшая в воздухе, все больше давила, и оставаться здесь более не хотелось: хотелось сменить обстановку, и желание это было абсолютно обоюдным. Девушка подошла чуть ближе к детективу и мягко погладила его по плечу. Парень же поднял глаза, недоуменно смотря на Каэде: она лишь сверкнула шафрановыми глазами и улыбнулась. — Пойдем прогуляемся! Не все же время торчать здесь? — весело произнесла она. Не успел Шуичи отреагировать, как та уже через секунду отвернулась и бодрым шагом направилась к выходу. Он кивнул головой, словно она могла спиной увидеть его согласие, и пошел покорно следом.       Каэде распахнула дверь и вышла на улицу, сразу же вдыхая глубоко и поднимая взгляд вверх: чистое небо нежно-голубым одеялом простирается над всей поверхностью земли, и краев его не увидеть, хотя четко видно было все на километры вперед. Солнце улыбалось уже не так обжигающе ярко, скорее ласково и по-доброму, стараясь подарить больше тепла, чем света. Прохладный ветер дарил долгожданную свежесть и прекрасно дополнял тем самым всю прелесть погоды. Шуичи ощутил свободу, покинув оранжерею следом за Каэде и прикрывая за собой дверь; необычайная легкость овладела телом, как будто все свои чувства и мысли остались позади, неподъемным грузом упав с плеч. Ветер ударил в лицо, приятно охлаждая горячую кожу, и потоком забрался под одежду; стадо мурашек пробежало по телу, отчего детектив слегка поежился, но это ощущение сложно было назвать неприятным. Он поднял взгляд вверх, последовав примеру девушки, и потерялся в бескрайнем голубом море. Захотелось вдруг вспорхнуть, оставляя землю позади, и улететь высоко, дабы окончательно утонуть в его глубине.       Уйдя в себя, парень и не заметил, как у него забрали кепку; только почувствовав свободу в руках, он перевел вопросительный взгляд на Каэде, слегка изогнув бровь. Та надела головной убор на себя и отошла на пару шагов, словно взойдя на воображаемую сцену. — Я — Шуичи Сайхара, абсолютный детектив и самый милый и прекрасный парень на свете! — произнесла девушка торжественно, пытаясь по-актерски отыгрывать жесты и интонацию Шуичи. Парень с интересом наблюдал и улыбался нежно, и кровь отчего-то приливала к щекам: от комплимента ли, либо же от столь чуткого внимания Акамацу к его персоне — у нее весьма неплохо получалось копировать его. — А еще я супер загадочный, очень умный и очень привл…лек-кательный… — на последнем слове Каэде запнулась, осознав, что делает. Она хотела тем самым развеселить задумавшегося парня, симпровизировав своеобразный спектакль, и заодно показать, каков парень на самом деле. Но что-то пошло не по плану, и девушка смутилась собственных слов.       Парень же засмеялся негромко, и смех его переливался в стоявшей тишине вокруг всего пару секунд. Каэде смотрела на него широко открытыми глазами, неверя собственным ушам. Этот смех… настолько гармоничен и строен, словно стан музыкальных нот, вылетающих из-под тонких пальцев умелого музыканта. Без сомнения, это стало высшей наградой за старания пианистки.       Сайхара подошел к Каэде, улыбаясь тепло, и снял с нее кепку. Погладил ее ласково по макушке, отчего та слегка опешила. — У тебя отлично получилось, Акамацу-чан! — произносит Шуичи ласково и надевает кепку обратно на голову пианистки, — тебе она больше идет! — добавляет он и отходит, умиленно смотря на девушку.        Каэде вспыхивает — слова Шуичи смутили до чертиков, и она не знала, что ответить. Посмотрев на детектива искрящимся взглядом, Акамацу улыбнулась ярко, и, без слов подойдя к нему, обняла, прижимаясь всем телом. Для самой девушки это действие было неожиданным — но поступки намного выразительнее слов, особенно если слов как таковых подобрать невозможно. Шуичи принял своеобразную благодарность и обвил руками Каэде, наслаждаясь теплом и умиротворением, от нее исходящим — по сути, девушка являла собой тепло и спокойствие, и в ее объятиях чувствовалась некая защита. В груди плещется что-то похожее на счастье; оттого детектив только сильнее прижимает пианистку к себе, желая почувствовать это еще ярче.       — Мне… так приятно находиться рядом с тобой, — неожиданно вырвалось из уст Шуичи. И это признание не было неожиданным ни для самого парня, ни для Акамацу, прильнувшей к нему сильнее. Той отчего-то захотелось плакать, и горький ком застрял в горле, мешая произнести хоть что-то в ответ. Слова грели замерзшую, избитую душу, заставляя доверчиво льнуть к источнику этого тепла; и все невысказанные за все время мысли и тревоги грозились вылиться слезами, но этого не произошло. Девушка смело подавила их, вновь обретя спокойствие, пусть и неустойчиво шаткое, грозившееся обвалиться с грохотом, стоит лишь прикоснуться к нему. Она погладила ласково Шуичи по голове и произнесла тихо: — Это… это так мило, Шуичи! Я… благодарна тебе за все то внимание, которое ты мне уделяешь! — Каэде плавно вынырнула из объятий. Она посмотрела нежно на детектива, и поле шафранов затрепетало беспокойно в ее глазах. — Вечность бы тебя обнимала. — добавила она тихо, и розоватый румянец выступил на ее щеках. Шуичи смотрел на нее с нежностью, улыбаясь довольно. Слова девушки наряду с прикосновениями ее бархатных рук приятно согревали нутро — словно солнечными лучами проникая сквозь кожу, касались нежных лепестков расцветающих цветочных бутонов. И он был по-настоящему счастлив здесь и сейчас, рядом с абсолютным чудом.       Каэде неожиданно приблизилась к его лицу и коснулась мягко губами его щеки. Сайхара замер, и уже через секунду залился ярким румянцем. — Каэде… нгх, н-не стоило… — проговорил детектив еле слышно, отводя взгляд в сторону, — м-мне очень приятно, что ты просто н-находишься рядом со мной! Я… я дорожу тобой! — он быстро чмокнул Акамацу в лоб и отвернулся, пытаясь спрятать лицо. Та засмеялась негромко, умиляясь с Шуичи. Тот слишком мило смущался, и просто невозможно было удержаться от того, чтобы прикоснуться к нему лишний раз или сказать что-нибудь приятное, дабы еще раз лицезреть его стеснение. Пианистка протянула руку к парню, поворачивая его лицо к себе и убирая с него выбившиеся пряди волос. — Ты смущен? Я же вижу, что ты покраснел, Сайхара-кун! — Каэде солнечно улыбнулась еще больше застеснявшемуся Шуичи и отняла руку от его лица, — Я не понимаю, как можно быть таким милым и солнечным. С тобой мне всегда так легко и радостно, и все плохое становится таким незначительным! Я… я очень благодарна тебе, для меня это очень важно! — голос пианистки слегка подрагивал, и слова давались с трудом. Это — своеобразная исповедь, шедшая прямиком из сердца. Мелодия души с веселой и жизнерадостной плавно стала переходить в печальную, словно догадываясь, к чему все идет.       Детективу же казалось, что это происходит не с ним — словно он всё-таки провалился в глубокий сон под утро, и его подсознание пытается сгладить его подавленное моральное состояние, подкидывая яркие, почти что реальные картинки. Игры его мечтаний, не более того; но, вопреки этому, прикосновения были ясно ощутимыми и вполне реальными: он почувствовал нежные пальцы на своих волосах. Услышанное заставило смущение уступить место целому вороху чувств — положительных, разумеется, но перемешавшихся между собой, оттого не разбираемыми, но ощущаемыми так ярко, как никогда до этого.       Неужели он, Шуичи, способен принести радость Каэде — той, благодаря которой он еще не до конца закрылся в себе, отгородившись от внешнего мира стеной из апатии и вечной угрюмости; той, которая являла собой неугасаемый поток тончайших солнечных нитей, оплетающих все пространство вокруг себя? Если бы мифические болезни существовали, то сейчас бы детектив скрывал под одеждой проросшие сквозь кожу нежные бутоны с сиреневыми лепестками. Но и сейчас по ощущениям где-то глубоко в груди распускаются шафраны и оплетают гладкими стеблями внутренности — не так уж и это далеко от реальности.       Шуичи взглянул на Каэде со всей невысказанной нежностью, что сейчас затапливала медовые радужки его глаз. Он взял мягко руку Каедэ в свою и, прижав к своей щеке, слабо потерся, точно преданный пес. — Каэде, ты… ты потрясающая… — не в силах произнести что-либо другое, сказал еле слышно детектив. Акамацу смотрела ласково на него, устало вздыхая, но не стирая с лица милой улыбки. Еще больше захотелось плакать от осознания, насколько ей не хватало этого тепла в последнее время. Ей безумно не хватало поддержки, даже простого человеческого общения. До этого Каэде только и делала, что вселяла надежду в других и осознавала, что ей ни в коем случае нельзя грустить или плакать: нельзя давать повод другим для грусти, ведь это могло бы подорвать всеобщую веру в лучшее. Сгорая от гложащих душу сомнений и негативных эмоций, не нашедших выхода наружу, помочь самой себе пианистка была не в силах — всю поддержку она дарила безвозмездно другим, не оставляя себе ни кусочка. И не находилось того, кто бы отдавал хоть часть обратно; до этого момента. — С-спасибо… и за поддержку спасибо… мне… этого так не хватало, — тихо произносит Каэде, прикладывая чудовищные усилия, чтобы сохранить улыбку и не дать подступившим слезам скатиться по щекам.       От улыбки Каэде в очередной раз сердце пропустило удар, и Шуичи ласково улыбнулся в ответ, плавно отпуская руку девушки и отходя от нее на пару шагов. — Я… я рад, что могу тебя поддержать, Акамацу-чан… я… очень ценю тебя и твою поддержку, поэтому хочу делать то же самое в ответ! — сказал Шуичи вполне уверенно, подбирая на ходу слова и улыбаясь искренне ярко, но затем отвел взгляд в сторону, смущаясь собственных слов — давно они крутились у него в голове невысказанным вихрем, пытаясь вырваться наружу, но не имея такой возможности. Но здесь и сейчас только они вдвоем; присутствие Каэде рядом вселяло в Сайхару некую уверенность. Девушка смело ломала своей улыбкой и словами эмоциональный барьер, построенный им, обнажая его настоящего. Только с ней парень легко дышит и может быть самим собой: можно сказать, это некая магия Каэде, читающая детектива как раскрытую книгу и умело подбирающая ключи к его сердцу. Можно ли говорить сейчас о том, что был подобран последний ключ? — К-Каэде… мы же всегда будем друзьями, верно? Я правда н-нужен тебе? — спросил Шуичи неожиданно и с надеждой заглянул в глаза Акамацу.       Каэде явно не ожидала подобного вопроса, поэтому задумалась, но ее молчание подлилось лишь пару секунд. — Ты нужен мне больше, чем кто-либо другой, — вполне спокойно ответила девушка, и Шуичи вздохнул с облегчением: он услышал то, что хотел услышать больше всего на свете. Он уже было хотел рассыпаться в благодарностях и комплиментах, но пианистка продолжила: — Я счастлива, что знаю тебя! Ты мне нравишься, Шуичи. — на последнем предложении голос Каэде дрогнул, и она зажмурилась и быстро отвернулась, закрыв ладонями лицо. Детектив удивленно-смущенно смотрел на нее, не в силах пошевелиться, не то, чтобы что-то сказать. Пока он пытался переварить услышанное, девушка отняла руки от лица и, вытерев рукавом рубашки катящиеся градом слезы, кинулась к нему в объятия. Уткнувшись лицом Шуичи в плечо, Каэде открыто, не сдерживаясь, зарыдала. — Прости, прости, прости… — сдавленно пробормотала она, всхлипывая, не в силах сформулировать что-то более длинное и содержательное. Но Сайхара все прекрасно понял и без красивых длинных фраз — девушка извинялась за все: и за избегание, за неожиданное исчезновение, за умалчивание о собственных проблемах и прозвучавшее признание. Собрав блуждающие мысли в кучу, Шуичи обнял Каэде и успокаивающе погладил ее по спине. Он был немного сконфужен и словами, и такой неожиданной реакцией, и опыта в успокаивании у него было мало. Но при виде слез самого дорогого ему человека до боли сжималось сердце, и душа рвалась во что бы то ни стало помочь Акамацу преодолеть негативные чувства и вновь зажечь солнечную улыбку на ее губах. Он был готов на все, лишь бы больше не увидеть грусти на любимом лице.       Шуичи мягко взял ее за щеки и отнял от своего плеча. Ткань пиджака была мокрой, но это его мало заботило сейчас. Каэде подняла на него полные слез глаза, не переставая жалобно всхлипывать. Влажные дорожки блестели на ее щеках, и парень мягко вытер их, чтобы затем прикоснуться губами к ее лицу. Успокаивающими осторожными поцелуями он покрывал щеки и лоб Каэде, стараясь выразить и подарить как можно больше накопленной любви и нежности, хотя тем и конца не было — невозможно было вложить абсолютно все лишь в одни касания. Шуичи был аккуратен и ненавязчив: слишком уж он боялся напугать своими действиями девушку. Та прикрыла глаза, лишь продолжая иногда всхлипывать, но слез уже не было: прикосновения детектива успокоили Каэде, и сейчас ей стало стыдно за свои действия. Она до конца не хотела выливать всю свою печаль на Шуичи и заставлять того волноваться о себе — но тщательно избегаемые собственные чувства взяли верх, стоило Акамацу лишь заикнуться о них. Страх быть отвергнутой липкой вязью затопил легкие — стало тяжело дышать, и горький ком застрял в горле от ожидания худшего.       У Сайхары ладони огнем пылают — от стыда ли, от смущения ли, но факт в том, что впервые он делал что-то подобное, успокаивал человека подобным образом. Да и слова о симпатии до сих пор эхом раздавались в голове; он не мог поверить тому, что его чувства оказались взаимными — тот исход, который он воображал себе тысячу раз и видел в самых сокровенных снах, в который он упорно не верил, но к которому душа теплилась надеждой, претворился в реальность буквально только что. Детектив положил ладони на щеки Каэде и ласково погладил, заглядывая с любовью в заплаканные шафрановые глаза. Он в очередной раз утонул; по ощущениям, теперь цветы проникли к нему под ребра и обвили мягкими стеблями бьющееся раненой птицей сердце. Щемящая нежность затопила Шуичи до краев, поэтому он решил не сдерживать ее, выплеснуть все на саму причину переизбытка чувств. — К-Каэде, я… я чувствую то же самое сейчас… — неуверенно и тихо начал он, — ты творишь со мной что-то невероятное. — Сайхара залился румянцем в который раз и зажмурился: настолько волнительно было произносить это. Сердце забилось в самом горле, требуя поддаться порыву, как бы закрепляя сказанное; и парень подчиняется, прикасаясь губами ко лбу Каэде. Убирает мягко выбившиеся золотистые пряди той за ухо и улыбается беспечно-счастливо, сверкая золотыми радужками глаз.       Судорожный вздох вырвался из груди, будто бы с нее свалился неподъемный камень, открыв тем самым доступ к драгоценному воздуху. Казалось, Каэде все это время не дышала, с замиранием сердца следя за движениями Шуичи и слушая того, напрягая слух, словно могла что-то ненароком упустить. Но услышано было все, что хотел сказать детектив и что она втайне хотела слышать, хотя процент взаимности был ничтожно мал. Сердце заныло, и слезы непроизвольно вновь навернулись на глазах. Акамацу сморгнула их, посмотрев с нежностью на Шуичи. — Шуичи… — всхлипывая, начала девушка, — я л… люблю, люблю, люблю тебя! Я так устала от ситуации, в которой мы находимся. Ты моя поддержка-а-а… — уже полноценно плакала она, и парень прижимает ее к себе, целуя ласково в висок. Ему никогда до этого не приходилось видеть ни слез Каэде, ни ее печали, поэтому он до сих пор пребывал в легкой растерянности, но приложил все силы на то, чтобы поддержать растроившуюся девушку, от тихих всхлипываний которой сердце разрывалось.       — Я… тоже люблю тебя, К-Каэде! — взволнованно ответил Шуичи, поглаживая ласково пианистку по голове, — больше всего на свете я хочу сделать т-тебя счастливой. И я обещаю, что все будет хорошо, ведь мы… вместе. — и без того тихий голос детектива к окончанию фразы превратился в полушепот: ему было сложно говорить то, что он прятал в себе за тысячами платиновых замков, решив, что никогда это не будет произнесено наяву; но сейчас ситуация кардинально отличается от того, чего себе навоображал Шуичи. Он был точно уверен в верности этих слов — даже если придётся вдруг пожертвовать своим счастьем ради счастья Каэде, он сделает это, ни на мгновение не поколебавшись и не усомнившись в правильности принятого решения. Ради нее детектив был готов на все, лишь бы больше не видеть слез на ее глазах. Он с нежностью смотрел на уже успокаивающуюся, но все еще всхлипывающую Акамацу, продолжая плавно поглаживать ее по голове.       Пианистка уже через несколько секунд вытерла последние слезы и посмотрела на Шуичи с нежной благодарностью, не в силах выразить ее словами, и улыбнулась солнечно — так искренне, как никогда до этого. Тот улыбнулся в ответ как можно выразительнее и ярче, с любовью заглядывая в шафрановые глаза. Оба абсолютных сейчас с успехом завершили погоню за собственным счастьем — и, по каким-то причинам, поймали друг друга. Это явно не было случайностью, и уходящее солнце подмигивало косыми лучами сквозь клочья заката, словно завершая свой замысел и уходя довольно на покой; не просто так оно взошло именно сегодня. Мысли Каэде блуждали беспорядочно именно в этом направлении; смотря на закат и жмурясь с довольной улыбкой, она провожала сегодняшний день — один из самых запоминающихся дней в ее жизни. Кепка, о которой все уже давно забыли, все еще находилась на голове пианистки, сдвинутая козырьком набок. Девушка с затаенным восхищением разглядывала закатное небо; Шуичи же глаз не мог оторвать от Каэде, казавшейся ему особенно прекрасной сейчас.       Поколебавшись и тихо выдохнув, детектив решился. Подойдя к Акамацу медленно и остановившись близко к ней, Шуичи снимает с нее кепку и бросает на траву — она явно будет мешать. Каэде перевела удивлённый взгляд на парня. Тот приближается к ее лицу и мягко припадает к ее губам, целуя со всей нежностью и любовью, кипящей в нем раскаленным потоком. Аккуратно сминает ее губы, прикрывая блаженно глаза — почти едва уловимая сладость оседает на его губах. Каэде замирает и широко открывает искрящиеся глаза, ощущая прикосновение к собственным губам, но уже через секунду прикрывает веки и робко отвечает. Бабочки в животе стаями слепо бьются о стенки брюшной полости, щекоча крыльями горящее огнем нутро. От ощущений кружится голова, но главное место в этом круговороте, без сомнения, занимает счастье — теперь самое настоящее, не навеянное измученным подсознанием, не подделка и не игра воображения. Их общее счастье — одно на двоих — теплится у каждого в груди и лечит открытые раны, и закатное солнце аккомпанирует этому, алыми нитями оплетая абсолютных с ног до головы и делая их единым целым. И смеется весело с неба, проказница.