Почему ты убегаешь?

Нилу хотелось бежать. Не метафорически — физически. Встать и идти, не останавливаясь, пока ноги несут. Это желание он знал хорошо — оно жило в нём столько, сколько он себя помнил, и приходило всегда одинаково: сначала как зуд где-то под рёбрами, потом как давление в груди, потом как единственная мысль, которая вытесняла все остальные. Уходи. Уходи сейчас. Не жди. Мать научила его слушать это чувство. Он шёл по улице — быстро, не глядя по сторонам, руки в карманах. Город был чужим — как все города, через которые он проходил. Он давно перестал замечать разницу. Витрины, люди, машины, запах кофе из какого-то кафе — всё это проплывало мимо, не задерживаясь. В кармане лежали деньги. Он пересчитал их дважды — утром, ещё в комнате, и потом снова, на ходу, просто чтобы убедиться. Сумма была достаточной. Новый паспорт — он знал, к кому обратиться. Билет до Испании — с пересадкой, лучше с двумя, чтобы след терялся. Испания была не целью, просто направлением. Цели у него не было давно. Голос матери не замолкал. «Беги, Нил. Беги. Не оглядывайся. Никогда никому не доверяй». Он слышал его так отчётливо, будто она шла рядом. Будто не было тех недель, которые были. Будто ничего не изменилось. Но всё изменилось. Нил остановился. Он не заметил, как дошёл до перекрёстка — широкого, с разбитым асфальтом и светофором, который моргал жёлтым. Машин почти не было. Посреди этого пустого перекрёстка он вдруг понял, что не знает, куда идёт. Не в смысле маршрута — в смысле вообще. Ноги несли его вперёд, но вперёд было пусто. Беги. Куда? Он опустился на колени прямо на асфальт. Это было глупо — он понимал. Посреди улицы, на виду, с деньгами в кармане и чужим именем в голове. Но ноги просто перестали держать, и он опустился, и асфальт был тёплым от солнца, и это было почти смешно — что именно это он сейчас замечает. Нил заплакал. Не громко — он никогда не плакал громко, этому тоже учила мать. Просто слёзы шли сами, без разрешения, и он не стал их останавливать. Дал себе минуту. Ровно минуту. Потом вытер лицо, встал и огляделся. Кафе на углу. Пластиковые стулья, выцветший тент, официантка у стойки — молодая, скучающая, с телефоном в руках. Нил зашёл. — Простите, — сказал он, — можно воспользоваться вашим телефоном? Мой разрядился. Официантка посмотрела на него — секунду, не дольше. Что-то в его лице, видимо, убедило её не задавать лишних вопросов. Она протянула трубку молча. — Спасибо. Нил отошёл к окну. Встал так, чтобы видеть улицу — привычка, от которой он никогда не отказывался. Дрожащими пальцами набрал номер. Долго набирал — цифры никак не хотели складываться в правильном порядке. Гудок. Второй. Третий. — Да? Голос в трубке был спокойным. Обычным. Незнакомым и одновременно — нет. Нил не слышал его очень давно, но голоса такого рода не забываются. Они остаются где-то глубоко, на том уровне, до которого не добирается сознательная память. У него перехватило дыхание. Он простоял так несколько секунд — с трубкой у уха, глядя в окно на пустую улицу. Официантка делала вид, что не смотрит на него. Смотрела. — Дядя Стюарт? — сказал он наконец. Голос вышел тихим — тише, чем он хотел. — Это Ни... Он остановился. Имя застряло. Он давно не называл его вслух. Оно существовало где-то внутри — молчало, лежало на дне, как камень, который не поднимаешь, потому что не хочешь видеть, что под ним. Произнести его сейчас, здесь, в чужом кафе в чужом городе — было почти физически трудно. — Натаниель, — сказал он. И проглотил ком, вставший в горле. Пауза на том конце — короткая, но Нил её почувствовал. — Натаниель?! — голос стал другим. Не испуганным — но живым, где секунду назад был просто ровным. — Что случилось? Что с Мэри? Вопросы шли один за другим, и Нил слушал их, глядя в окно, и думал о том, что не знает, с чего начать. Не потому что не знал фактов — факты были простыми и жестокими. А потому что произнести их вслух означало сделать их окончательными. Настоящими. Такими, которые уже нельзя убрать обратно. — Мама, — сказал он. Остановился. — Она мертва. Тишина. Не растерянная — такая, как будто человек на том конце взял секунду, чтобы принять удар правильно. Нил умел различать такие вещи. Это умение стоило ему много, но оно же не раз его спасало. — Постой, — сказал Стюарт наконец. Голос едва заметно изменился — самую малость, на полтона. — В смысле умерла?.. — Да. — Когда? — Недавно. Снова тишина — но уже другая. Рабочая. Нил почувствовал, как что-то на том конце переключается. — Ладно, — сказал Стюарт. — Пока не об этом. Где ты? Нил назвал место. — Тебе есть куда идти? Нил помолчал. Потом — неуверенно, почти нехотя — сказал, что последний свой дом сдал в аренду. Не собирался туда возвращаться. Но технически — ключи у него есть. — Отлично, — сказал Стюарт, и в этом слове не было ничего, кроме конкретики. — Слушай сюда. Тебе нужно вернуться туда. Не знаю каким образом, но ты должен оставаться там, пока я не смогу тебе помочь. Ты меня понял? Скажи, что понял. — Я... понял. — Отлично. Посмотрим, чем я смогу тебе помочь. Короткие гудки. Нил стоял с трубкой в руках ещё несколько секунд. Потом вернул её официантке. Та взяла молча — и всё-таки не удержалась, посмотрела на него. Он не стал объяснять. Просто кивнул и вышел. На улице всё было как раньше. Светофор моргал жёлтым. Асфальт был тёплым. Никуда это не делось. Возвращаться в дом, который он сдал пару дней назад — так себе вариант. Там были чужие люди, чужие вещи, чужой смех через стены. Там был Эндрю, который уже знал слишком много. Там было всё то, от чего он только что уходил. Но другого у него не было. Нил поймал такси. Назвал адрес коротко, без объяснений. Сел и уставился в окно — не на пейзаж, просто в стекло, в собственное отражение, которое смотрело на него с тем же выражением, с каким он сам смотрел на всё вокруг. Усталым. Машина тронулась.

Он приехал ночью. Дом стоял тихо — тёмный, только на кухне горел свет. Жёлтый прямоугольник окна в темноте. Нил вышел из такси, дождался, пока машина уедет, и остался стоять у края дорожки. Он слушал. Голоса — приглушённые, через стекло. Смех — кто-то засмеялся коротко и замолчал. Потом тишина. Потом снова голоса. Нил двинулся к дому — не по дорожке, а по траве, вдоль стены, стараясь оставаться в тени. Он подобрался к окну кухни и остановился чуть сбоку — так, чтобы видеть краем, но самому не быть видным. Двое. Нет, трое. Он узнал голоса — те, что слышал раньше. Девушки и Ники. Эндрю не было слышно. Нил отлепился от стены и двинулся к боковому входу. В этот момент кто-то похлопал его по плечу. Нил среагировал раньше, чем успел подумать — резко развернулся, отступил на шаг, рука поднялась сама. Сердце за эту секунду успело сделать что-то неприятное. Перед ним стоял Эндрю. Руки в карманах. Смотрел на него с тем выражением, которое ничего не выражало — или выражало всё сразу, Нил ещё не научился разбирать. Они смотрели друг на друга молча. Где-то внутри дома кто-то засмеялся снова. — Так, так, так, — сказал наконец Эндрю негромко. — Кто это тут у нас. Пауза. — Безымянный мальчик. Он улыбнулся — той самой улыбкой. Нил за эти дни успел её запомнить. Она не означала веселья — она означала, что Эндрю что-то решил и теперь просто наблюдает, как всё разворачивается. — Что же привело сюда тебя, — продолжил Эндрю, чуть склонив голову на бок, — любопытный лисёнок? Нил смотрел на него. Считал варианты — быстро, привычно. Ложь требовала времени на продумывание, убедительная ложь — ещё больше. Времени не было. Оставалась полуправда — она всегда работала лучше. — Мне негде ночевать, — сказал он ровно. Эндрю не моргнул. — И что ты тут делаешь? — Думал лечь в одну из комнат на первом этаже, — сказал Нил. — Не думаю, что кто-то из вас её нашёл. Тем более занял. Эндрю немного помолчал. Смотрел на него — без спешки, как человек, у которого есть время и который не видит причин его торопить. Нил выдержал взгляд. Он умел это — стоять неподвижно под чужим взглядом и не показывать, что внутри всё немного иначе, чем снаружи. — Мы ещё поговорим об этом, — сказал Эндрю наконец. — Пока я уведу их спать. Пробирайся тише. Он зашёл в дом. Дверь за ним закрылась без звука. Нил остался стоять на улице один. Он слушал. Голоса на кухне стали тише — потом смолкли совсем. Прошло несколько минут. Свет на кухне погас. Нил подождал ещё — на случай, если кто-то вернётся. Никто не вернулся. Он скользнул в дом — бесшумно, привычно, как делал это много раз в разных домах в разных городах. Прошёл по тёмному коридору, нашёл на ощупь нужный шкаф. Сдвинул заднюю стенку в сторону — та поддалась без скрипа, он знал этот механизм. Комната за шкафом была маленькой и тёмной. Кровать, полка, узкое окошко под потолком. Всё на своих местах — как он оставил. Нил сбросил обувь и лёг прямо в одежде. Лежал, глядя в темноту. Слушал тишину дома — как он дышит, как оседает, как скрипит где-то наверху чья-то кровать. Чужие звуки чужого дома, который когда-то был его. Он не помнил, как заснул.

Проснулся от голосов. Незнакомых — значит, приехали новые. Он слышал низкий голос, потом чей-то смех, потом шаги по кухонному полу прямо над головой — нет, рядом, за стеной. Потом голос Эндрю — короткий, ровный — и снова тишина. Нил лежал не двигаясь. Потом — другой голос. Похожий на голос Эндрю, но не его. Чуть выше, чуть менее ровный. Нил отметил разницу автоматически — он всегда так делал с голосами, это было одним из первых, чему его научили. Потом входная дверь хлопнула — резко, неожиданно. Нил вздрогнул. Сел на кровати, прислушался. Сердце снова сделало то неприятное. Он заставил его успокоиться — методично, дыхание ровно, четыре счёта на вдох, четыре на выдох. Тишина вернулась. «Тик-так. Тик-так». Нил посмотрел в темноту. Звук шёл откуда-то с кухни — или казался. Тихий, ровный, почти как часы. Но часов там не было. Он знал этот дом лучше, чем кто-либо из них. Снаружи кто-то быстро вышел через входную дверь. Нил не двигался. Ему нельзя было выходить — не сейчас, не днём, пока дом полон людьми. В лучшем случае до ночи. Он огляделся — полка с едой, которую он оставил здесь на такой случай. Немного, но на день хватит. Он лёг обратно, закинул руку за голову и уставился в потолок. Снаружи светило солнце. Он слышал, как кто-то смеётся у озера — далеко, едва различимо. Смех был лёгким, летним, ни о чём. Нил закрыл глаза. Ждать он тоже умел