Почему ты убегаешь?

Эндрю ушёл с завтрака раньше всех. Никто не заметил — или сделали вид, что не заметили, что в случае с Эндрю было одним и тем же. Ники что-то рассказывал Мэтту, Дэн слушала вполуха, Кевин смотрел в холодильник с видом человека, который каждый раз надеется на другой результат. Аарон пил кофе молча. Рене убирала со стола. Эндрю взял два бутерброда, завернул в салфетку и вышел через заднюю дверь. Он обошёл дом с западной стороны — там, где не было окон гостиной и куда никто из компании обычно не заходил. Трава здесь была выше, некошеная, влажная от ночной росы. Под ногами мягко. Стена дома отбрасывала узкую тень — до полудня она была единственной тенью на этой стороне. Окошко тайной комнаты находилось почти у земли — низкое, узкое, забранное решёткой. Снаружи оно выглядело как вентиляционное. Эндрю сел на траву рядом с ним, прислонился спиной к стене. Вытянул ноги. Подождал. Через минуту за решёткой что-то шевельнулось. — Ты знал, что я здесь, — сказал Нил. Не вопрос. — Да. Пауза. — Зачем пришёл? Эндрю положил свёрток с бутербродами на землю рядом с окошком — так, чтобы было видно изнутри. Ничего не объяснил. Тишина тянулась секунд десять. Потом решётка тихо лязгнула — Нил потянул её изнутри, она открывалась наружу на петлях, которые Эндрю раньше не замечал. Рука в длинном рукаве появилась в проёме, забрала свёрток. Решётка встала на место. Эндрю смотрел прямо перед собой — на траву, на лес вдали, на полосу озера, которая отсюда была едва видна между деревьями. Солнце поднималось. День разворачивался медленно, без суеты. Сзади, сквозь стену, было слышно, как Нил ест. Тихо, аккуратно — почти неслышно, но стена была тонкой. — Что там сегодня? — спросил Нил наконец. — Бутерброды. — Я понял, что бутерброды. С чем? — С тем, что было. Ещё одна пауза. — Спасибо, — сказал Нил. Слово вышло коротким и немного неловким — как будто он его произносил реже, чем следовало бы. Эндрю не ответил. Это не требовало ответа. Они помолчали какое-то время. Не тягостно — просто молчали. Где-то на другой стороне дома хлопнула дверь, и голоса у озера стали чуть громче. Ники, судя по интонации. Кевин — судя по тому, что Ники внезапно засмеялся. — Они не подойдут сюда? — спросил Нил. — Нет. — Откуда ты знаешь? — Потому что им незачем. Пауза. — Ты часто отвечаешь так, — сказал Нил. — Как? — Коротко. Как будто объяснение — это трата, которую ты не готов себе позволить. Эндрю подумал секунду. — Верно, — согласился он. За решёткой что-то тихо шевельнулось — Нил, видимо, устраивался поудобнее. Эндрю представил его там — в маленькой тёмной комнате, с окошком у пола, через которое внутрь падала узкая полоса света и был виден только низ стены снаружи, трава и ноги Эндрю. Странная позиция для разговора. Но, пожалуй, подходящая. — Ты давно так живёшь? — спросил Эндрю. — Как — так? — Вот так. За стенкой. С чужим именем. Долгая пауза. Эндрю не торопил. — Сколько себя помню, — сказал Нил наконец. — Не преувеличивай. — Не преувеличиваю. — Голос ровный, без обиды — просто поправил, как поправляют неточность. — Мы с матерью переезжали всегда. Каждый раз новый город, новое имя, новая школа. Я к шести годам уже знал, что нельзя говорить людям, где живёшь на самом деле. — Почему именно к шести? — Потому что в шесть лет я сказал. И мы переехали той же ночью. Эндрю ничего не добавил. Просто принял это — как факт, который не требует реакции. Нил, кажется, это оценил — потому что продолжил сам, без паузы. — Мать была хорошей учительницей. В том смысле, что она умела объяснить один раз так, чтобы запомнилось навсегда. Не словами — обстоятельствами. Я сказал — мы переехали. Я опоздал домой на час — мы переехали. Я однажды оставил записку другу — мы переехали в ту же ночь. — И ты не злился. — Злился, — сказал Нил просто. — Потом перестал. Потому что понял, что она права. Что это единственный способ. Что всё остальное — это роскошь, которую мы не можем себе позволить. Эндрю смотрел на полосу озера между деревьями. — А потом она умерла, — сказал он. Не вопрос — просто следующая точка в том, что Нил рассказывал. — Да. — Пауза. — И оказалось, что я умею только то, чему она меня учила. Бежать. Не доверять. Не оставаться. — Голос не изменился — всё такой же ровный, всё такой же без акцентов. — И вот я здесь. За шкафом. В собственном доме, который сдал чужим людям. Это, если что, называется иронией. — Я знаю, как называется ирония. — Просто уточнил. Эндрю почти улыбнулся — не той улыбкой, которую он показывал людям, а другой. Той, которую никто особенно не видел. Солнце поднялось выше. Тень от стены стала короче. Эндрю чувствовал, как трава под ним высыхает — медленно, постепенно, роса уходила. — Ты сказал, что мать учила тебя не доверять никому, — произнёс он после паузы. — Да. — И всё равно позвонил дяде. Тишина. Не быстрая — долгая. Такая, в которой человек понимает, что сказал больше, чем собирался, и теперь решает, что с этим делать. — Да, — сказал Нил наконец. Медленнее, чем раньше. — Почему? — Потому что не было другого варианта. — Это не ответ. Пауза. — Нет, — согласился Нил. — Не ответ. Он замолчал. Эндрю слышал, как тот молчит — не пустым молчанием, а тем, в котором что-то происходит. Перебирается. Взвешивается. — Я позвонил ему, — сказал Нил наконец, — потому что он один раз уже помог. Давно. Я тогда был маленьким и не понял до конца, что произошло. Но запомнил. — Пауза. — Это не доверие. Это статистика. — Один раз — это статистика? — Один раз из одного — это сто процентов. Эндрю подумал секунду. — Логично, — сказал он. — Я знаю. Пауза — другая, не напряжённая. Почти спокойная. Нил, видимо, почувствовал что-то — потому что вдруг замолчал иначе. Как человек, который только что услышал себя со стороны и не совсем узнал. — Я рассказал тебе больше, чем собирался, — сказал он. Ровно, без интонации — просто констатация. — Да, — согласился Эндрю. — Ты специально. — Нет. — Тогда почему? — Ты сам рассказал. — Ты что-то сделал. Специально или нет — но что-то сделал. Эндрю подумал. Честно — без попытки уйти от вопроса. — Я просто не давил, — сказал он. Тишина. Долгая. Нил молчал так, как молчат люди, которые получили ответ — и ответ оказался точным, и теперь не знают, что с этим делать, потому что готовились к другому. — Это нечестно, — сказал Нил наконец. — Почему? — Потому что я умею держаться против давления. А против этого — не умею. Эндрю не ответил. Не потому что не знал что — просто это не требовало ответа. Это было правдой, и они оба это знали, и добавлять к правде что-то лишнее было незачем. Солнце уже стояло высоко. С другой стороны дома кто-то позвал — кажется, Рене. Потом смех. Потом плеск воды. — Зачем тебе это? — спросил Нил. Эндрю не сразу понял — что именно. Потом понял. — Что именно? — Всё это. Еда. Разговоры. То, что ты прикрываешь меня перед остальными. — Пауза. — Зачем? Эндрю посмотрел на траву перед собой. Подумал — не долго, просто честно. — Не нужно, — сказал он. Тишина. — Что — не нужно? — переспросил Нил медленно. — Мне это не нужно. Ты спросил зачем. Незачем. Просто интересно. Пауза — долгая, плотная. — Интересно, — повторил Нил. Без интонации — просто слово, которое он перекатывал, проверяя на вес. — Да. — Это всё? — Да. Нил молчал долго. Эндрю не торопил — сидел, смотрел на озеро между деревьями, слушал, как где-то вдали смеётся Ники. — Я не знаю, что с этим делать, — сказал Нил наконец. Голос стал другим — не слабее, просто честнее. На долю тона. Как будто он убрал что-то, что держал снаружи. — Не нужно ничего делать, — сказал Эндрю. — Так не бывает. — Бывает. — У людей всегда есть причина. — У меня нет. — Это невозможно. — Тем не менее. Тишина. Нил не ответил. Эндрю слышал его дыхание — ровное, но чуть изменившееся. Как будто что-то внутри сдвинулось — совсем немного, на миллиметр — и встало не на то место, к которому привыкло. Эндрю встал. Отряхнул траву с джинсов. — Ники позовёт обедать через час, — сказал он. — Я принесу. — Не надо. — Хорошо. Пауза. — Эндрю. Он остановился. — Почему ты не спрашиваешь про рукава? — сказал Нил тихо. Эндрю стоял спиной к стене. Смотрел на озеро. — Потому что ты расскажешь сам, — сказал он, — когда захочешь. Он пошёл обратно к углу дома — по высокой траве, в сторону голосов и озера и всего того, что происходило на другой стороне, где никто ни о чём не знал. За его спиной решётка окошка тихо лязгнула. Закрылась.