Сны Дерри

      — Поговори со мной. Ты и так всю дорогу молчишь.       — Я-н-зн-шт-с-зать.       Роберт наклонился к нему — м? — и сам покачал головой, мол, не спрашивай, Роб, пожалуйста, лучше не спрашивай.       — По-моему, тебе это не очень помогает, — добавил Роберт. — Я же пытаюсь тебя утешить. Чтобы ты выбрался из этого состояния.       Лучше ему молчать. Лучше ему никогда не подходить ни к компьютеру, ни к пишущей машинке, не браться за ручку, не открывать рот.       А что еще остается делать? На занятиях по писательскому мастерству советовали избегать пассивного залога и не начинать предложения с союза «а». О таких ситуациях ему не рассказывали.       — Я не знаю, что мне говорить. Я вообще не знаю, как реагировать.       — Может, сначала переоденешься? Съешь что-нибудь. — Роберт тронул лямку его рюкзака. — Давай я заберу?       Домой на себе притащили запах с дороги — дыма, выхлопных газов бензина-пыли-усталости.       Дорога в Дерри заняла полдня. На часах — семь. И длинные тени разбродились по городу, осмелев, — встречали наступающую ночь, словно своего лихого божка, с которым бояться им нечего.       Рюкзак он сбросил сам — бахнулся на пол, — только легче от этого не сделалось.       Не мог даже заставить себя взглянуть на Роберта. Встревоженного       растерянного       ему не идет быть второстепенным героем.       Почему Роб выбрал его? Почему он не выбрал себе кого-нибудь нормального, кто не принесет ему столько проблем?       — Все равно уже ничего не изменишь, — сказал Роберт. — Может, ты выпьешь снотворное и ляжешь спать? Хотя бы отдохнешь немного.       — Я не знаю.       А что, он заслуживал утешения? И чтобы ему стало лучше       лучше бы он был один       лучше бы он       наверное       и его бы тоже нашли       спустя несколько недель. Однажды он читал, что будет с трупом, если живешь одиночкой и умираешь в собственной квартире, — от pallor mortis до пятна на потолке у соседей. Ты так изменился, Билли, совсем тебя не узнать.       Спасибо большое! Зато теперь никаких забот, ха-ха.       — Хочешь, я позвоню Бев? — спросил Роберт. — Вместе к ней сходим.       Он покачал головой.       — Но ты же не виноват ни в чем. — Роберт тронул его за плечи.       Сам поднял взгляд — больно глядеть, словно смотришь на солнце. Роберт теперь будет презирать его, да?       Не-е-ет. Он ведь умеет делать вид, что ничего не происходит. Как он провел все детство в фантазиях, огражденных рвом и кольями.       И не побоялся взглянуть правде в глаза, когда наконец пришлось.       Самый смелый человек, которого он знал, — Роберт всегда был лучше него       лучше бы он       он отвернулся.       Рабочий стол в закатных сумерках и монитор серый, будто притупленный клинок. Если включить свет, здесь все сгорит, как вампир, который пьет кровь из своих близких.       Если он еще раз увидит эту книжку, его просто вывернет.       — Моя книга была у нее на кровати, Роб.       — И еще куча всякого барахла. По-твоему, Селинджер убил Леннона?       — Это не то же самое.       — У нее хватало своих причин. Разве плохо, что перед смертью у нее был роман, который смог ее поддержать? Она же сама мне об этом сказала.       — Поддержать, да.       Роберт понизил голос — будто тени могли их услышать.       — Ты не обязан прикидываться при мне, как при всех остальных. Я же знаю, что у тебя не совсем такие взгляды на смерть, как это принято. Это же я. Мы ведь понимаем друг друга.       Словно в доказательство, обнял теплее — поцелуи нашли себе родное место у него на виске, как пристанище стрижей.       Как бы не превратились в мотыльков-однодневок.       Билл вдохнул.       А создал ли Гете своих Вертеров?       Выдохнул — унять тошноту. Какие бы причины у нее ни были, книга помогла ей решиться. Достала таблетки, высыпала в ладонь, поднесла ко рту — остальное она сделала сама, — практически так же, как погиб его персонаж.       Не так уж легко покончить с собой, наглотавшись лекарств, — нужно знать взаимодействие препаратов и дозировку. Он выяснил для книжки из принципа, только редактор сказал вымарать. Но если он отыскал рецепт, значит, другие тоже смогут найти.       И объятия поблекли, словно оставленные без ответа письма.       — Давай тогда я начну себя винить, — сказал Роберт.       — За что?       — За то, что накричал на нее. Поверь, реальная жизнь влияет на людей уж точно сильнее, чем книги.       — Это было месяц назад. Или больше уже. Это тут при чем?       Он закрыл лицо руками — потер, словно надеясь изменить его — счесать — уничтожить — ладони впитали призрак грязных автобусных ручек и хот-догов с безвкусным дорожным кофе и металла       будто в крови       всегда были в крови.       — Билл, ну пожалуйста. — На миг обнял крепче.       Мягкость прикосновений оскверненная. Сам так не мог — так и не смог на него посмотреть.       — Билл, — пробормотал в висок теплым воздухом. — Хочешь, покричи или разбей что-нибудь. Только не молчи, пожалуйста.       — Как будто только я молчу.       — О чем ты?       Разбей что-нибудь.       Ей же помогло.       А какой у тебя рецепт?       — Ни о чем. — Он вывернулся из объятий. — Извини. Просто все, что я делаю, выходит к худшему. Мне это уже надоело.       — Прям все?       — Ты понимаешь, о чем я.       — А по-моему, последние два года у тебя все получается, — ответил Роберт. — То есть вообще все — за что бы ты ни брался.       Сложил руки на груди. Словно прятал часть себя, что хотел подарить кому-нибудь — а самому тебе еще нужно?       Роберт бросил ради него поездку, о которой мечтал, купил им билеты на автобус домой и, пока они ждали, принес им пожевать эти дурацкие хот-доги со всем, что он любит       я же знаю тебя       это же я       его Роберт       глядел на него так, словно боялся, что в их жизни что-то разобьется.       — Не знаю, — пробормотал Билл. — Когда я опубликовал свой первый рассказ, из-за него я оказался в полицейском участке. А т-теперь… Теперь еще лучше. В этом смысле да, прогресс у меня есть.       — Но ты же…       — Почему другие могут писать, о чем хотят? — перебил он. — Почему только у меня всегда получается непонятно что?       Вновь попытался коснуться его — Роберт будто нащупывал связь с ним       это же я       Да он же всего лишь хотел писать свои дурацкие книжечки. Ну что не так? Стоило один раз выглянуть из укрытия — один несчастный раз сделать то, чего он боялся, чтобы исполнить свою мечту. Как делают все остальные.       Как учили на каждом ебучем писательском курсе.       И это только первая книжка. А если он напишет про серийного убийцу, найдутся подражатели? А если о расизме, начнется гражданская война? А если о конце света?       — Ты же знаешь, как это бывает, — договорил Роберт. — Сегодня настроение у тебя уже не улучшится. Так давай ты хотя бы отдохнешь?       Словно он за кофе забыл заплатить или на ногу кому-нибудь наступил — нестрашно, ты ж не хотел.       Ничего этого не хотел.       — Как будто это совпадение, — пробормотал Билл.       — По-моему, ты берешь на себя слишком много вины.       — Да у нее, блин, цитата из моей книги в этой долбаной записке, — выпалил он. — Этого мало?       И она провела последние месяцы жизни, изучая его слова от корки до корки, как манускрипт.       Кто об этом знает? Бев — боже, Бев, которая нашла ее, — и полицейские. Такие новости разлетаются быстро, словно семена одуванчика. Люди ведь любят кормиться трагедиями.       Когда это чужие трагедии, конечно. Не ему ли судить — писаки первые суют морды в лохань с едой и толкаются там, грызясь за место посытнее.       Главное, не отравиться — как он вот.       — Я просто не знаю, что мне делать, — выдохнул он. — Что бы я ни делал, я потом всегда жалею об этом. Даже мы с тобой…       — А что мы с тобой?       Роберт обхватил локоть ладонью — привычка защищаться никогда не исчезнет. Ты просто перебарываешь ее.       Перебарывал себя ради них двоих.       Это же его Роберт. Это ведь он обещал Роберту, что за пределами его леса есть целая жизнь — рядом с ним — и ему там будет лучше.       Лжец.       Поднял все-таки глаза — хотя бы на это смелости хватило, — чтобы встретить его взгляд и самому положить на плаху голову.       — Я давно х-хотел сказать. — Следил за выражением лица, вдруг что-то изменится в глубине его настороженных глаз. — Но я не знал, что мне делать и как будет правильно. Я никогда…       — Да что сказать?       — У тебя есть сестра. Кузина, вернее.       Роберт еле заметно наклонил голову.       Словно чужой человек. Обнимать его больше не пытался — потирал локоть, сжав пальцы поверх толстовки.       — Мы не у тебя в романе, чтобы ты тянул интригу. Договаривай.       — Я ездил в тот дом, где ты жил в детстве.       — Когда ты… — Роберт перебил себя сам: — Пока я был в клинике. Конечно.       Он кивнул.       — Я п-прикинулся журналистом. То есть сказал, что учусь на журналиста. Но думаю…       — Он знает про меня?       От взгляда по коже пробежали мурашки — Роберт глядел на него так, словно обнаружил гнездо шершней у них на чердаке. Огромное — путаное — вплелось узорами в стены-стоки-крышу.       И как долго мы жили рядом с этой штукой, Билл? То есть ты знал и ничего не сказал мне?       Ты не думал, что рано или поздно нас просто закусают насмерть?       — Он знает, — кивнул Билл вновь.       — Ты ему…       — Ему звонили из социальной службы. Когда восстанавливали твои документы.       — Ч-шерт, — выдохнул сквозь зубы.       — Он…       — Да мне пофиг на него, — выплюнул Роберт. — Зачем ты мне это говоришь? Зачем ты вообще к нему ездил?       Отвернулся — прошелся по комнате, будто загнанный в клетку тигр. Потирал бровь, где тускнел пирсинг, костяшкой — забыл о своих правилах насчет дорожной грязи.       Из-за тебя — ты доволен, Билл? Все из-за тебя.       — Я п-пытался расспросить его о твоем прошлом. Ты же сам не хотел меня тогда видеть.       Роберт остановился в нескольких шагах.       А мог бы хоть в сотне миль. Дорога до дома в памяти все равно что пунктирная линия, и они здесь двое незнакомцев.       — Надеюсь, вы хорошо поболтали. Он угостил тебя кофе?       — Да нет же.       — И что, ты много от него узнал? — Роберт усмехнулся. — Он не видел меня с восьми лет. Больше от него узнал, чем от меня, да?       — А что еще мне оставалось делать? Мне тоже было тяжело.       Он фыркнул.       — И поэтому ты проехал четыреста миль и ни разу не подумал, что делаешь какую-то херню? Так?       — Да потому что это и мое прошлое тоже! — крикнул Билл.       Роберт примолк.       Пообещали ведь быть друг с другом честными — точно его пырнули теми кольями, что он отдал по собственной воле.       Глянешь на себя — у самого такие же.       — Почему мы никогда не говорим об этом? — Билл понизил голос. — Мы убили кого-то той ночью. Теперь другой человек умер из-за меня. — Он обвел комнату руками. — И мы прикидываемся, что это не так. У нас все хорошо.       Если бы.       Роберт открыл было рот, чтобы — крикнуть? больнее уколоть? послать его на хер? — погасил разгорающуюся фразу, будто зашипела капля дождя на сигаретном кончике.       — Я уже все сказал.       — Тогда кто убил Кросса? Как ты предсказывал выигрыши? — Приложил руку к горлу. — Что это была за п-проволока?       — Да хватит уже, — Роберт запрокинул голову.       — Я не знаю, что с нами происходит, — добавил Билл. — Но разве ты сам не чувствуешь? У меня… Блин, у меня как будто кости болят, когда ты не рядом. Но это же не тоска, а что-то неправильное. Я пытался сделать с этим что мог.       — Если я начну говорить об этом, мне скажут, что я псих.       — Я не скажу!       — Мы же с тобой… — Роберт облизнул губы. — Не знаю. Не заставляй меня, Билл. Пожалуйста.       Опустил взгляд — непроницаемый, помнился такой по их детству. Тоже слегка притупленный, но все еще острый — тебе хватит       хватило?       с таким у них заканчивались все разговоры, которые не нравились Роберту.       — Не заставлять что?       Он вскинул руки.       — Да вот это! То, что у нас сейчас. Я не хочу с тобой спорить.       — Я не собираюсь спорить. Я хочу честно все обсудить.       — Не сегодня.       Объяснять не стал — развернулся к выходу.       — И что ты думал, — прогнусавил Роберт себе под нос. — Думал, все кончилось? Ничего не выходит.       Голосом, каким ему отвечало эхо из раковины в ту ночь.       Сам шагнул ближе. Роберт отступил — хлестнул ладонью по крючкам, где они держали уличную мелочевку, и другой принялся искать в кармане.       — Куда ты?       Он вытащил ключи — звякнули, будто руки тряслись.       — Я хочу побыть один.       — Ты шутишь сейчас? — фыркнул Билл.       — Я сказал…       — Отлично, — перебил он. — Ты делаешь то же, что и всегда.       У двери Роберт замер. Взгляд знакомый — видел его около полицейского автомобиля два года назад. Между лесной тьмой и домом, что он сжег.       Ради тебя.       Дурак — поверил, что даже в кошмарах его больше не встретит.       — Ты всегда уходишь, — сказал Билл. — Каждый раз, когда что-то идет не по-твоему.       — Ну прости. Извини, что я не такой, как ты хочешь.       — Я не об этом говорю.       — Мне тоже тяжело, — бросил он. — Думаешь, это то, чего я хотел? Ты даже не представляешь, как это. — Он обвел жестом комнату. — Как мне здесь. Каково это — знать, что ты на всю жизнь застрянешь по психушкам. То есть это было по-моему?       — Я понимаю.       — И каждый будет шпынять тебя, как им вздумается.       — Я знаю, Роб.       Роберт вдруг притих — он опустил руку, что уже дернулась к дверной ручке. На лице не осталось ни гнева, ни обиды.       Будто отлив на океанском пляже, что обнажает линию серого песка под таким же серым нахмуренным небом.       — Правда, — кивнул он. — Это самое забавное. Ты знаешь и все равно… — Он зажмурился — поднес кулак ко рту, словно смахивая реплику, и разжал пальцы. — Хватит! Хватит. Мне не нравится, куда идет этот разговор.       — Ты можешь сказать мне хотя бы одну вещь?       Не уходил — так, наверное, ждут последнюю трапезу перед расстрелом.       Держась за тайну в нагрудном кармане, что унесешь вместе с собой.       Все должно было быть по-другому. Оттолкнуть его — все равно что вырвать часть собственной души. Все равно что смерть, лишь физическое тело нетронутое.       Словно этого он и добивался.       Чего ты от меня хочешь?       Чтобы его вывернуло наизнанку, как дряхлое кожаное пальто на дряхлом языческом божке, которое не чистили с тех пор, как люди приручили огонь, — и соскрести с костей все, что может болеть.       И обдать их этим пламенем.       Если выдержит, тогда вновь сможет жить.       Билл потер ладонь большим пальцем — будто всему телу передалось заикание, что путало его слова.       — Ты с-сказал, что мои книги могут… — Он выдавил усмешку. — Я опять тяну. Дурацкая манера.       — Билл.       — Шарлотта умерла из-за меня, да? Она покончила с собой, потому что моя история как-то натолкнула ее на это?       Думал, вслух будет звучать нелепо, словно детские кошмары, что угодили под солнце. Только вера — будто у молодого пастора, что читает свою первую воскресную проповедь — наоборот, окрепла.       — Не знаю, — пробормотал Роберт.       — Скажи честно, Роб. Не нужно меня защищать. Я уже это принял.       — Я не знаю, — повторил он. — Это правда. Если бы не таблетки, тогда я смог бы сказать.       Он раскрыл дверь. Сам уже рванулся остановить его, а ноги так и остались на месте.       Роберт повернулся первым.       — Мы оба знали, на что идем, — произнес он. — Мне тоже жаль, что ничего не получилось.       — И куда ты пойдешь?       — Я хочу побыть один. Ты решил наказать себя — хорошо. Но я тебя наказывать не собираюсь.       Подошвы кед застучали под звонкими шагами. Сбежал на подъездную дорожку — ключ блеснул в руках, словно огонек, — и вновь остановился.       Отзвук слов застыл на лице       я хочу побыть один       и свет не мог подобраться к нему, коснувшись лишь щеки.       Заговорил он совсем тихо, будто ему от этого тоже делалось больно:       — Я почти убедил себя, что он умер.       Слова украли тени — голос звучал, как сухой ветер, словно принадлежал кому-то нездешнему.       — Сложно забыть о своем прошлом, когда каждый день видишь его в зеркале. Но знаешь что? У меня получалось. Потому что я понимал, что ты видишь меня, а не…       — Так и есть.       — Тогда почему ты не рассказал раньше?       Тон сорвался — как когда с ним поступали несправедливо и когда он делился всем самым сокровенным, зная, что может довериться.       Каково попасть в этот список, а?       Как будто я умер — спасибо большое! — зато теперь никаких забот, ха-ха-а.       За спиной у Роберта разлетались светлячки фонарей — высокая фигура в черной одежде, готовая ускользнуть в темноту — к своим теням. Они примут его. Конечно, они примут обратно потерянного молодого короля, который много лет назад еще принцем отправился в путешествие.       Он не здесь, и за собой больше не звал.       — Мне было стыдно, — ответил Билл. — Я повел себя как придурок.       — Надеюсь, тебе легче теперь.       — Роб, — выдохнул он. — Да не стало мне легче. Я же знаю, что я идиот.       Свет погладил Роберта по волосам, словно утешая — не-тревожь-не-тревожь-его, — он покачал головой.       — Мы не можем злиться друг на друга. Иначе это… Это то, чего хотят они. Ты что, не понимаешь?       — Так объясни мне.       Кажется, Роберт раздумывал миг — и свечение со щеки исчезло, когда он опустил голову. Лишь макушку увенчал золотистый ореол.       — Это то, что ты чувствуешь, — проговорил Роберт. — Ты ездил к нему, чтобы получить преимущество передо мной. Я бы сам так сделал. Потому что мы никогда не должны были даже подружиться. У нас другая судьба. И мы зря решили, что вместе будем сильнее нее.       — Не похоже, что мы пытаемся сделать что-то вместе, — заметил Билл.       Роберт промолчал.       Только разгадать его мысли несложно — наловчились уже. Роберт видел, что ему в руки вложили меч.       Ну и что ты от меня хочешь? — не буду я рубить тебе голову.       Тогда скажи, как мне жить теперь со всем этим.       — Не стой уже. Х-хочешь — уходи.       — Мне нужно подумать, — ответил Роберт. — Поговорим, когда я вернусь.       — Спасибо, что решил за нас обоих, — фыркнул он.       Дверь хлопнула.       Махнул рукой — когда я вернусь — это уже лучше его обычных исчезновений       разбить что-нибудь — а разве не хотелось?       выбежать и встряхнуть его хорошенько. Хорошенькие же у него обещания, что в этот раз все будет по-другому. Знал, что его всегда простят и ему все сойдет с рук.       Оба знали.       Билл прошелся по комнате — впечатывал шаги в пол, словно чеканку.       Да никто не будет извиняться. Опять что-то налаживать. Проговаривать. Выстраивать свою глупую жизнь заново. Пока какой-нибудь придурок не прочтет его книгу и не решит разукрасить мозгами       своими? чужими?       стенку.       Роберт прав — некоторым людям не суждено прожить свои жизни свободными. Большинству людей не суждено. Не ему ли как писаке знать это? Что мир несправедлив — он банальный и уродливый, — и каждого, кто по глупости с ним борется, ждет поражение.       А если Роберт вернется, и здесь никого нет? Тогда что?       и никаких книг — от них только хуже       и никаких фантазий — за них платишь кровью       своей? чужой?       и никакого Уильяма Денбро на склизкой от дрянного света обложке в спальнях-метро-забегаловках лучше бы он сдох в том лесу смахнул со стола стакан брызги по комнате и крик в ушах       никогда больше никогда ни одной ебучей книжки       вот бы и весь мир сегодня умер       вот бы и весь мир сегодня нахрен покончил с собой       это бы ему помогло