Сны Дерри

      Полицейский автомобиль словно ищейка       по его душу?       сине-красным лизнул бок бренди — спряч-ш-ш, шикнул он, не соблазняй меня, я вообще-то работаю — и утащил свой мигающий хвост в темноту трассы, будто ноги трупа в хоррорной киношке       пропустил беглеца, вот так.       Рядом стошнило бар на обочину — белесо-рыжим безвкусная вывеска с бутылкой пива, которая мерцает       туда-сюда       туда-сюда — как бы и самого не       всеми внутренностями       интересно? копайтесь, если хотите.       Он повернулся к бренди, что бросил на пассажирском сиденье, и ткнул пальцем:       — Жди-здес-с.       Тот пьянчуга, который купил ему выпивку, — он словно встретил в Дерри, выходящим из своего черного «Катласса» около забегаловки, самого Дьявола.       Да что с тобой не так, пацан?       А тебе какое дело?       Купил, куда деваться, — такие возьмут лишний доллар даже у Черта.       В баре душновато. Воздух терпкий, как вязало от алкоголя на языке. Грохот с боулинговых дорожек — занята только одна, — музыка тихая и островки разговоров за столами, словно плывешь сквозь архипелаг. В чужой стране без паспорта и имени — в таких местах он последний раз бывал с отцом. Тоже остались воспоминания из дыма и прогорклого дыхания — его плотная матерчатая куртка в руке, мужичьи ботинки со сбитыми носками и пойдем, ну пожалуйста, пойдем домой, пап.       Мимо стойки — к туалету.       Свет задрожал, точно мушка в паутине, — сверкнули брызги мочи на полу и на зеркале друг за другом погналась пара плевков. От мыла в поломанном дозаторе несло химическим доппельгангером яблока.       Он остановился, чтобы вымыть руки. Глаза красные — когда ты уже успел проплакаться?       Глаза красные — когда ты уже успел так набраться?       — Ненавижу пьянь, — буркнул он и брызнул на зеркало.       Если бы рисовал автопортрет, так бы и оставил — лучше, чем с клеймом, как у животного, которое пометили как собственность       а ну я те щас       пригнись       доиграешься у меня, Бобби, мороки с тобой       В зале его окинул взглядом бармен — да что с тобой не так, пацан? — словно пограничник, который заподозрил в нем фальшивку.       Запивать неудачи в баре — клише.       Если бы я об этом написал, никто бы мне не п-поверил. Представь. Мой препод отнял бы еще балл.       Нет-нет, не слушай его. Только не сейчас.       Он смахнул щекотку с высыхающего носа и поправил одежду, устраиваясь за стойкой. Если вести себя нормально, никто ничего не заподозрит. Прям как в психушке, когда пытаешься свалить оттуда.       Бармен кивнул ему.       — Что-то предложить тебе?       — Бренди.       — Документы?       Остановили — сейчас будут обыскивать.       — Скока мне, по-вашему, лет?       — А мне откуда знать? — усмехнулся он. — Если по-моему, тебя дома ждет незаконченная домашка по математике. Но с документами будет вернее.       Роберт откинул голову.       — Да я не ш-ш-льник. У меня есть работа. Мне прос-с-снужно…       домой?       Мужик рассматривал его, ожидая завершения. А самому хватило деталей — татуировки на руках с краями, что размягчились от времени, и застиранная футболка с логотипом местной группы, что оттянулась у живота. Цепочка на шее сверкнула жилкой слюды. Если бы не она, он бы весь выцвел — начиная с серых глаз.       Нечего здесь делать.       Уже крутанулся было на стуле, как бармен одернул его.       — Погоди, — окликнул он. — Я смотрю, тебе и так уже хватит. Как насчет съесть что-нибудь?       Повернулся обратно.       — Бургер? Стейк?       Покачал головой.       — Есть салат с курицей. Как насчет салата?       Кивнул.       — Хорошо. Можешь подождать здесь.       Он позвал официантку — передать на кухню его заказ, — и жестом пригласил, мол, присаживайся, сейчас все сделаем.       Роберт сложил локти и подпер кулаком щеку.       Интересно, а у него под стойкой есть оружие? Должно же быть. Бар около съезда на Бангорскую трассу, мало ли кто сюда заглянет — например, Дьявол на своем черном «Катлассе».       Пф-ф, да так, всего лишь маленький безвредный чертик.       А стрелять когда-нибудь доводилось?       Например, в надоедливых мелких чертят.       Телефон в кармане завибрировал вновь — Роберт выложил его на липковатую стойку. От собственных отражений нигде не укрыться. Взглянешь — сейчас заплачет прямо здесь.       Среди всех этих незнакомцев.       Это Билл видел? Все два года с ним — всю жизнь — думал о той поездке каждый день, просыпаясь рядом.       Пока они завтракали.       Пока гуляли.       Пока занимались любовью.       Господи, его дочке ведь не может быть больше одиннадцати. Зачем таким людям дети? Как будто этой семейке недостаточно было одной ошибки, которая по нелепой случайности выжила.       И этот человек теперь навсегда останется с ним, словно проклятие, подхваченное от его ножа в тот день.       А если бы сам его увидел, тогда что?       Он коснулся щеки       хватит       ты же так давно — перестань — бывало, целыми днями не думал обо всем этом.       Да ничего бы он не сделал. Нельзя позволить ненависти украсть у него жизнь.       — Эй, проснись.       Дернулся — в самом деле ото сна, — припечатав руки к столу, и о тарелку звякнула вилка. Справа сидела девушка — немногим старше него, наверное, — разрисовывала ногтем запотевший бокал.       — М? Что?       — Я имею в виду… — Она кивнула на тарелку. — Решила позвать тебя. Ты уже минуту так сидишь.       — А-а. Н-наверное.       — Салат правда неплохой. — Она улыбнулась. — Мой отец работает на кухне. Так что можно есть без опасений.       — М-г.       Улыбка какая-то недобрая — а вдруг еда отравлена?       Бренди в крови понемногу рассеивался — лишь беспокойство налипло внутри, как бывало от большой дозы       тебе нельзя пить       ты на таблетках, Роберт       хочешь закончить, как он?       а что он? у него вроде все отлично, у него вроде нет никаких проблем       лекарств.       Не сходи с ума, господи. Кому ты здесь нужен? Эти люди тебя даже не знают.       Он наколол на вилку по куску всего, что отыскал в салате, — Билл всегда шутил, что ему нужно все и сразу. А вкуса и вовсе нет, будто один соус кислит и язык онемел, — глотнул он нехотя.       Телефон вновь принялся вибрировать. Словно в самих костях, как стоматологический инструмент.       — Может, выключишь? Ну или ответь человеку.       Он скосил взгляд вправо. Телефон взял в руку, чтобы в кулаке, точно пойманный жук, продолжал щекотать, будто сам защищал его.       И почему ее это вдруг заботит, а? Никто просто так не заговаривает с тобой, если у них нет дурных намерений.       — Кто такой Билл?       — Не твое дело, — огрызнулся он. — Отстань от меня.       Она чуть отшатнулась.       — Да я просто попросила выключить, блин. Никто тебя даже не трогал.       — Так, полегче, — осадил бармен. — По-моему, тебе будет лучше поехать домой и отоспаться там.       А она спрашивала — кто такой Билл — или это тоже галлюцинация?       — Давай позвоним кому-нибудь, кто тебя заберет?       Он сейчас сидит в своей машине, и ему все это кажется — запах мочи в туалете и грохот с дорожек — да что с тобой не так, пацан?       — …родители?       пускает слюни на заднем сиденье       — …кто-нибудь из друзей?       обмочил брюки       — Да отвалите все от меня!       Встал — путаясь в ногах — и вытащил из кармана бумажник, чтобы бросить на стойку пару пятерок.       Дышать-дышать-дыши — спокойнее — на воздух. Успокойся, Роберт.       — Т-же-з-шь-как-эт-б-вает.       Ты же знаешь, что нужно делать.       Главное, не идти за этими идеями — не позволять им унести себя, словно течение, что сбивает с курса и тащит вдоль берега. Зацепиться за что-нибудь, где всегда известно, что настоящее, а что нет       ты же знаешь.       Дверь «Катласса» захлопнулась. Он покопался в ящике — только зажигалка и ни одной сигареты, даже мятой и отсыревшей. Конечно, он ведь бросил курить ради Билла. Билл боялся — а вдруг со мной случится то же самое, что и с отцом?       А если с тобой, Роб?       Телефон звонил — ныл, как просверленный без анестезии зуб.       Ткнулся лицом в ладони. И лоб горячий, будто внутри все кипит. А хорошо было бы, если бы он совсем сошел с ума — тогда ничего больше не понимаешь и не чувствуешь, лишь остальным тяжелее с тобой.       Или наоборот, легче — оправдал их ожидания. Наконец-то они решат, что с тобой делать — связать по рукам и ногам и спрятать куда-нибудь, где даже глотку не сможешь себе перерезать.       Последняя человеческая свобода.       Но Билл ведь этого не хотел.       Он поднял голову — из бара дохнуло светом, будто срыгивает огромное сытое чудовище. Около двери зажглось пламя, расштрихованное зажигалкой.       Сам вышел из автомобиля, словно мотылек — на огонь.       — У вас не… Ч-шерт. Опять ты.       Она отступила. Та девушка, что расспрашивала в баре — сигарета плескалась светом ей на руки.       — Ты следишь за мной? — спросил он.       — Ты прикалываешься, что ли?       — Ты первая со мной заговорила. Какого хера тебе нужно? — Телефон зазудел в руке. — Да мать твою!       Словно мушку, выпустил из ладони. Саданул ногой — ты же просила выключить — вдавил следом — ну что, теперь ты довольна? — пока экран не погас.       Сигарета исчезла в спешке искр — девчонка двинулась обратно к бару.       — Конченый, — выплюнула она. — Не подходи ко мне больше. Понял?       — Да пошла ты!       — Еще раз увижу, позову парней с кухни, они тебе все объяснят.       — Это ты ко мне не подходи!       — Больной.       Дверь за ней закрылась. Оставила с тишиной и фонарями, что слепили с шоссе.       Он сунул руку в карман, чтобы глянуть на часы, и лишь ткнулся, как крот в норе — телефон сдох под кедом.       Аминь.       Только ему звать некого. Вернуться бы к ней — раз эти парни так много знают, может, объяснят ему наконец, что им с Биллом дальше делать.       Он опустился на корточки — даже все обломки не соберешь — и разворошил корпус, словно брошенное птичье гнездо. Отыскал сим-карту.       Целая?       — Нет-нет-нет-ну-пожалуйста-нет. Черт!       Прочесал пальцами волосы. Неужели это снова происходит?       Кто бы увидел со стороны — с носка на пятку на корточках в каком-то закутке. Успокойся, Роберт.       Вдавил ногти в уши — боль отдалась, будто лекарствами пробиваешь заложенный нос.       Хватит.       Успокойся, хватит.       Еще не поздно взять себя в руки — еще ничего непоправимого не случилось, с тобой все хорошо, все хорошо       все будет хорошо       Телефон он выбросил в мусорный бак и влез обратно в машину. Здесь он хотя бы ни с кем не поссорится.       Нужно было сразу идти к Ричи. Ну или хотя бы топать к Фрэнку в «Чердак». Но хотел же один — словно тоже решил наказать себя.       Теперь придется проехать через город — в это время его точно остановят копы, и он испугается, а им будет все равно, и они опять доведут его до паранойи, и все кончится в этой чертовой комнатке в психиатрическом отделении, где с тебя первые сутки не спускают глаз.       Интересное издевательство. Взять человека, который боится, что за ним следят, и закрыть его в помещении, где даже помочиться без присмотра не выйдет.       А если объехать Дерри по Бангорской трассе и вернуться домой?       Крюк почти в десять миль. Вести-то сможешь?       — Смогу. Никто меня там не найдет. Полицейские пропустят меня, словно невидимку, — это не проблема, хоть до самого дома.       Но домой тоже нельзя.       Когда любишь кого-то, вручаешь ему все ниточки. Любить кого-то значит дать этому человеку власть над собой, словно совершаешь жертвоприношение, — отдать ему себя целиком и надеяться, что он никогда тебя не ранит.       А если бы он опять сказанул Биллу что-нибудь и потом жалел об этом всю жизнь? Плевать на незнакомцев со всеми их вопросами и косыми взглядами. Им всегда важнее слова друг друга.       Если так, ничего не может быть хуже, чем влюбиться в человека, которому суждено быть твоим врагом.       тогда почему мы не говорим об этом?       — Да потому что они нас услышат. Разве ты сам не чувствуешь?       но это и мое прошлое тоже       — Тогда почему ты не можешь поверить мне? Что так будет лучше для нас обоих.       и мы прикинемся, что у нас все нормально       — Мы договаривались, Билл! Мы договаривались. И ты тоже это знаешь.       тогда кто убил Кросса?       Стукнул по рулю.       — Мы! Мы, мать твою! Мы его убили.       Когда сердце заразилось одиночеством и гневом — и он продолжал приходить в этот лес, сам не понимая, куда несет свой гнев, как в святыню, — и единственное, что смогло его вылечить — это смерть.       — И если ты не можешь жить с этим, я не знаю, что нам дальше делать. Потому что мы никогда у них не выиграем.       Ты боишься себя, Билл.       И — честно? — я сам твоих книг боюсь.       Но и он — существо из моих снов — тоже тебя боится. И я думал, что, пока мы вместе, я смогу спрятаться от него рядом с тобой. Только у нас ничего не выходит.       — Черт! — Ударил по рулю вновь.       Он выровнял автомобиль, пока не повело на обочину. Проехал еще немного — стихало гудение в ладонях — и, остановившись, погасил фары.       Вдохнул глубоко       словно ночную тишину, что после города с непривычки давит на уши       глушит мысли, что принес оттуда с собой       словно никогда и не уезжал.       Этот лес и поле рядом с ним он узнал бы, даже закрыв глаза.       Потянуло прохладой и густым запахом трав, что все лето зрели на солнце. Растущая луна сидела над дорогой, разбрасывая по черному небу разнотравье звезд.       В другой жизни он мог бы быть пауком здесь, который плетет паутину в придорожных лопухах. И ему снились бы сны об этой ночи. И еще об одном парне, у которого волосы цвета спелых колосков. И он наверняка знал бы, что такое любовь.       Он повернулся — свет гулял по лагерной дороге, протаптывая себе путь среди деревьев. Из ящика вынул зажигалку и, проверив в кармане складной нож, прихватил бутылку бренди на всякий случай.       Его проводил ветер, взяв под руку.       Глаза понемногу привыкали к темноте. Он хмыкнул — по дороге к лагерю асфальт кое-где потрескался, но не видно ни прелой листвы, ни поваленных деревьев. В безветрии собственное дыхание чудилось безбилетником. И из леса уже тянуло осенью.       Он застегнул кофту и спрятал руки в карманы толстовки.       Словно спускаешься на дно океанской впадины — свет сюда почти не проникал, лишь серебрил древесную кайму.       А лес позволит ему пройти?       Он коснулся ветвей подлеска наугад и закрыл глаза. Если позволит, наверняка потребует немного крови — из шалости — ранив ему шею и лицо.       Что, мол, вернулся, Роберт? Обратно ко мне ползешь?       Неужели не понравилось без меня?       Ласкал его листвой, приветствуя, точно вил вокруг него мягкую сеть. Точно заботливые руки родителя или близкого друга, который до смерти по нему истосковался.       Луна дождалась у ручья. Прыгнула навстречу по папоротникам, как кролик, и ткнулась в ладони — ну что? идешь? идешь? — и со скуки погналась за течением. Вновь растревожила призраков, что однажды перебросили мост через эту безымянную речку, — никогда не понимал их языка.       Только кивнул им, поблагодарив.       Бревна спрятались подо мхом — мягкие и скользкие даже сейчас, — тропа заросла, но несложно найти, если знаешь, куда глядеть и как.       За эту границу много не возьмешь с собой.       Твои документы и кредитный рейтинг, историю арестов и обязательных посещений психиатра — без них будет легче       мы и так тебя знаем — оставь здесь       свои утренние походы в «Данкин» и разговоры с Фрэнком, общие шутки с друзьями и посвящения в книгах       семью?       Билла?       нет       не говори так       Он вышел во двор с тропы, где подлесок царапался ежевикой. Дом в лунном свете совсем такой же, как был всегда, — та же терраса, та же побитая погодой крыша. Или у самого лишь искаженное воспоминание о настоящем месте       о настоящем человеке, что жил здесь.       Незачем в зеркало смотреться.       Он поднялся по ступеням — немного пахло лаком и свежим деревом — на террасу, откуда мальчишки свешивают босые ноги и куда, набегавшись, валятся без сил — подождать, пока пройдет летний дождь.       Ладонью погладил балки. И в руке ружье, точно он сейчас проснется и пойдет выглядывать Билла с дороги.       Он сел — луна сверкнула напоминанием на змейке и кольцах.       Укором, может. Слишком долго тебя с нами не было, слишком отвыкли мы от тебя. Да и ты отвык от нас, городской мальчишка. Докажи, что ты здесь свой.       Свой ли?       Он отставил бутылку. Поморщился — а когда-то мог спать на полу, пока тот пересчитывал ему все обтянутые кожей косточки — и попытался лечь на бок, как бы в бедро не впился шов джинс.       А ты вырос, городской мальчишка, — уже не такой тощенький.       Хорошо ем, спасибо.       Тоже с укором — наверное, никогда не поймешь, как сильно тебе чего-то не хватало, пока не получишь однажды вдоволь.       Пошарил в кармане, чтобы выложить ключи — цокнули в тишине       и рядом по полу       показалось?       он повернулся на спину и замер — не ждал гостей так скоро.       Уши-кисточки и тихие шаги — одна лапа, за ней другая — и глаза бликовали, точно велосипедные катафоты.       Рысь его заметила. Как и заметила, что он тоже за ней следит. Потянулся было за зажигалкой, может, удастся спугнуть ее, но       цап-цап-цап       она первой к нему двинулась       чу-ужак       не сводя с него глаз, подошла совсем близко. Шерсть у нее лунная, точно Билловы волосы. Одну лапу она подняла и поставила ему на грудь. Перенесла вес, надавливая       след в след       лапы прятали когти, а с ними он давно знаком.       Заслужил вновь?       — Красивая, — пробормотал Роберт.       Она наклонила голову — знакомилась, щекоча его дыханием, хотя и не отрывала взгляд. А сам не двигался — не переживай, мол, не обижу тебя — пускай изучает его запах, может, наконец-то почует его самого за всеми примесями, что нацеплял по дороге.       Понравился ей, видимо. Она ткнула лбом в грудь, словно прося, чтобы почесал ее за ушами. Поднял обе руки, и она зажмурилась, подставляясь — и здесь, и вот тут еще, и еще немножко.       Не знал, что рыси тоже умеют мурчать.       — Хорошая.       И ты ничего, городской мальчишка. Только тебе бы когти покрепче и хватку попроворнее. Но ты не отвлекайся — чеши-чеши.       — Я очень хочу домой, — пробормотал Роберт.       Я знаю.       — У Билла все хорошо?       Билл очень переживал о тебе, но даже он сейчас спит. И ты отдыхай.       Она встряхнула головой. Убрала лапы и легла рядом с ним на бок, словно разрешая обнять ее.       Сам повернулся. Носом в макушку — сухой теплый запах, будто шерсть в пудре, и сквозь него легкий привкус подгнившей крови. Он закрыл глаза, пригреваясь, и она позволила устроить у нее на спине голову.       Не волнуйся, городской мальчишка. Лучше отдыхай. До утра вас никто не потревожит.       — Спасибо, — прошептал он. — Думаю, так я смогу уснуть.