Сны Дерри

      — Рад тебя видеть, Роб.       Роберт набрал в горсти воды и плеснул в лицо. Вода по-осеннему холодная — свежила кожу вместе с утренним воздухом и в отражение ловила небо, с которого вскоре собирались сбежать поздние закаты, ласточки да стрижи.       От речки он отвернулся. Утром лица беззащитные — будто не скроешь весь оптимизм, что вплавлен в характер, как жилка драгоценных камней в скальной породе, и он всегда это ценил. Только вечера научился любить уже с Биллом — для одиночества в них многовато меланхолии.       Сейчас променял бы одно на другое.       — К тебе сложно пробраться, — заметил Пеннивайз. — Полагаю, это из-за твоих лекарств.       Он хмыкнул — на то и был расчет, разве нет?       — Поздравляю, — ответил Роберт себе под нос. — Ты все равно нашел способ.       — Не нужно кусаться. Мы оба знали, что ты вернешься сюда. Рано или поздно.       Оглянулся — Гарольд сидел на скале, где они с Биллом однажды бросали камни в воду и спорили о чем-то, что давно забылось. Билл вроде бы выиграл в состязании. Он сам — в споре.       И Гарольда неплохо бы стряхнуть оттуда.       — Не без помощи, — пробормотал Роберт. — Мы не можем уехать дальше Бостона, судя по всему.       — Думаешь, я способен на что-то такое?       Он пожал плечами.       — Я переживал о тебе, — добавил Пеннивайз. — Что бы ты ни думал насчет меня, ты мне дорог, Роберт.       Поэтому манипулировал им с детства, когда ему было легче всего забить голову.       — Ты получил то, что хотел? — спросил Пеннивайз.       — О чем ты?       — О твоей жизни с Биллом. Ты получил то, что надеялся там найти?       Поднялся на ноги и стал растирать затекшую от сна на террасе шею.       Ответить? Как при разговоре с копами — каждое слово может быть использовано против вас в зале суда и прочее-прочее. Ну или как игра в гляделки со змеей, где один раз моргнешь и она уже впилась зубами в руку, впрыскивая яд.       — Я не собираюсь уговаривать тебя остаться, — сказал Пеннивайз. — Но давай обсудим все честно хотя бы раз. Это же мы можем сделать?       — А мы можем?       — Я просто хочу знать, счастлив ли ты. Что в этом плохого?       Гарольд изображал, что не слушает — ковырял что-то в своем ремне, — и Роберт прошелся дальше вдоль берега. Речка обмелела в ожидании осенних дождей, хотя первые уже наверняка собирались над океаном, где ветер полнил потоками крылья птиц.       Конец лета он любил сильнее всего. Словно чувствуешь себя ястребом, забравшись на макушку вяза, и сам куда-нибудь улетишь, когда придет время.       — Почему этот лес? — спросил он.       — Так значит, тебе до сих пор интересно? Я же тебя верно понял? Ты хотел бы узнать больше.       — Я никогда не говорил, что нет.       — Но ты можешь выбрать только одну жизнь — нельзя разрываться на обе.       Роберт повел плечами.       — Я вообще не обязать что-либо выбирать, насколько я понял из вашего с Гарольдом договора. Так что можешь рассказать мне.       — Хорошо. Тогда можешь послушать.       Лжеца, который пообещал, что больше не соврет.       О существах настолько древних, что они давно утратили память о самих себе — кем они были и откуда пришли и куда хотели попасть до того, как застряли здесь, — жившие в этих местах с начала времен.       И осознавшие себя вновь вместе с первым мальчишкой-индейцем, чья рука окунула пальцы в сажу и нарисовала их на стенах здешних пещер.       И о тех, кто горевал, когда истлела его кожа и кости перетерлись в песок.       О человеке, который выменивал у них на собственный голос маленькие бытовые пророчества, которыми потчевал племя.       И о богах, которые способны жить лишь через человеческие души, потому что всем нужно чем-то питаться. Духу — душа. Материи — материя.       Сбежавшие от войн, которые они забыли, и принесшие новые войны в зубах.       Они увидели себя в мыслях первых переселенцев, когда те ступили на эту землю — их башмаки, которые стучали по палубе Мейфлауэра, не так уж сильно отличались от твоих кедов, Роберт. А их церкви не так уж сильно отличались от алтарей, куда люди тысячелетиями несли пищу.       Послушай о богах, которые боятся умирать.       И о человеческих детях, которые слишком рано увидели смерть и принялись мечтать о вечной жизни.       — Я хотел дать ее тебе, — сказал Пеннивайз.       — Почему мне?       — Потому что ты способен чувствовать дальше своего тела. Когда-то и у нас были тела, но мы смогли избавиться от них.       Роберт усмехнулся — катнул носком кеда камушек к реке. Наверное, это понял бы восьмилетний пацан, который не знал ничего, кроме боли, но этого больше не понимал он.       Нескладное высокое создание со слишком длинными руками и ногами, которое обнимает себя за локти, когда нервничает, и внутри которого ютится парочка подхваченных с детства болезней, как друзья с младшей школы. Было бы за что держаться, да?       Но его любил человек, которого он сам любил.       — Наверное, я не настолько особенный, — ответил Роберт.       — Может быть. Но твоя жизнь могла бы стать особенной, если бы ты остался со мной и делал то, что я говорю.       — А тебе нравится твоя жизнь?       Пеннивайз помолчал.       И сам нахмурился — как будто ему впервые нечего сказать, зудя в ухо.       — Ты же все равно нуждаешься в пище, даже если тебя кормят мысли и идеи, — произнес Роберт. — И ты говоришь, что вы выше людей, но тобой тоже, как и людьми, движет азарт. Зависимость и голод — самые человеческие черты, какие вообще могут быть. Хотя бы потому что из них состоит жадность. — Он усмехнулся и потер пальцы, изображая монетку в руках. — Я знаю. Я бросил курить и не ел со вчерашнего утра.       Словно сделавшись духом без пищи, которая питает внутри все человеческое. Как в трансе. Немного здесь, немного там.       — А если я откажусь? — добавил Роберт. — Если я уйду, что будет после моей смерти?       — Этого не знаю даже я.       Похоже, теперь Пеннивайз не лгал — слишком долго хранил молчание и слишком уж просто, без уловок, ответил на вопрос. Роберт сунул руки в карманы и повернулся на месте.       — Так, значит, этого хочет Гарольд, да? — вздохнул он.       Направился обратно к скале — влажные следы подошвами разрешетили пляж.       Вечная жизнь — красивое обещание. Да и на вкус оно, как облатка, вино и священничья проповедь. Не такое уж и мерзкое.       Только человечество совсем недавно научилось жить своей смертной жизнью — изобрело развлечения, доступные всем, стало лечить болезни и подарило простолюдинам немного свободного времени. Никакой вечной жизни Гарольд не хотел. Ему хотелось быть важным в этой. Чтобы его любили.       Гарольд разбудил его утром — вместе с севшим от холода голосом и тусклым фонариком, — и позвал следовать за ним, словно пилигрим, который появляется из тумана с пророчествами в руках. К реке они вышли на предрассветных звездах, пока лагерь еще спал. И по дороге Гарольд рассказал ему, что его ждет.       — Мне важно, чего хочешь ты, — ответил Пеннивайз.       — Тебе не нравится Гарольд?       — Дело не в том, нравится он мне или нет. Я в любом случае предпочел бы, чтобы рядом со мной был ты и чтобы мы начали все с начала. На равных — насколько это возможно.       Мой милый, безобразный, любимый ребенок — ни человеком, ни волчонком быть не способен.       — Почему я?       — Думаю, ответ тебе не понравится, — Пеннивайз усмехнулся, как гудящая мушка в ухе. — Я прожил больше, чем ты можешь себе представить, но за все время не встретил никого, с кем у меня была бы такая совместимость, как у нас с тобой. Эти люди в лагере пришли не ради Гарольда, они пришли ради тебя. Кто знает, возможно, это все-таки твоя судьба — быть моим голосом.       — И чем все кончилось для остальных?       Билл однажды рассказал ему историю о журналисте и священнике — кажется, года четыре назад, когда они ездили в ту заброшенную церковь — в городе, названия которого он не смог бы вспомнить. Те тоже были помешаны друг на друге. А городок можно было бы наречь близнецом Джонстауна — люди в своей вере до странного похожи, где бы ни оказались в конце.       Хватило, чтобы насытить Пеннивайза ненадолго.       — По-разному, — ответил тот. — Но ты забыл кое-что еще. Не только они мне нужны, но и я им.       — В каком смысле?       — Я не могу вылечить тебя, но могу сделать так, чтобы тебе стало легче. По крайней мере, у тебя не будет галлюцинаций, пока ты позволишь мне быть рядом. Ты же сам это заметил несколько лет назад, так?       Вздрогнул от прикосновения к виску.       Ложь.       Ложь ведь?       И зачесал волосы за ухо, словно чтобы смахнуть касание — это ветер, всего лишь, просто показалось.       — Пока ты с Биллом, я ничего не могу для тебя сделать, — добавил Пеннивайз. — И виноват в этом тоже ты. Это ты играл на стороне наших общих врагов. Я даже не верю, что ты писал с ним эти книжечки. Ты же буквально вручил ему власть над собой. В обход всего, что я тебе объяснял всю твою жизнь.       — Это называется «помощь».       — Это называется «ты подставил нас, и, если его книга станет еще популярнее, мы никак больше не сможем им ответить».       Он потер лоб и попытался глотнуть — сухо во рту — в желудке потянуло не то голодом, не то стылым страхом. Как тот, что колыхнулся там вчера, стоило Биллу напомнить о его детстве.       Обо всех тех случаях, когда у него не было ни единого шанса постоять за себя.       — Тогда будет лучше… — Роберт запнулся и, кашлянув, поправил: — Имею в виду, тебе будет лучше, если я разорву нашу связь. Или как ты это назвал. И тогда ты сможешь начать заново с кем-нибудь другим.       Разве не это Пеннивайз пытался сделать несколько лет назад? Загнав его в поход — под когти рыси.       Словно родитель, убивающий собственных детей, ведь не способен подарить им жизнь, какую хотел бы.       — Ты или Билл, — сказал Пеннивайз.       — Или?       Встрепенулся, будто кольнули в плечо иголкой.       — Любой вариант подойдет.       — Мы не договаривались насчет «или». — Роберт потер лицо ладонями. — Хватит. Я знаю, что ты… — Он мотнул головой. — Я знаю, что ты пытаешься отговорить меня. Но мне надоело это слушать. Хватит.       — Но это же не мне решать, а вам. В конечном счете мне не важно, кто из вас умрет, — сеть все равно распадется. Мы с моим приятелем разберем наши очки. Один из вас отправится куда-нибудь дальше на Кассиопею, а другой получит свою обычную жизнь. Вот такая концовка.       Половину жизни то есть.       — А если я…       — Если останешься со мной, будете жить оба. Ну а что будет после, зависит от того, как долго продержится этот баланс. Какое-то время должен.       Он облизнул губы и вновь сел на корточки — потревожил воду, пуская по глади круги, словно юрких рыб.       Утро понемногу разгоралось, и солнечные зайчики плыли рядом, приманенные его руками. Будто словив пару, он провел мокрой ладонью по лбу.       Он же в самом деле это слышит?       Это ведь не галлюцинация? Видение, которое говорит тебе, что оно-то точно настоящее, не как все другие, — еще и излечит от них.       Дернул плечами, гоня мурашки. Билл не должен об этом узнать.       У него скоро день рождения — вспомнилось. В шкафу, под зимними свитерами, лежала коробка с подарком. Они должны были вернуться из Нью-Йорка как раз за день до праздника, и он вручил бы ему ночью, поздравив первым.       Подарок глупый, но согреет Биллу сердце.       — Роберт?       Согрел бы.       — Роберт?       — Что? — цапнул он.       Пеннивайз выдержал паузу — словно паук, который ждет, пока внутренности жертвы превратятся в пригодную для употребления кашицу.       — Думаешь, ты действительно хотел бы прожить с Биллом всю жизнь? — наконец произнес он. — Если ты хотя бы на секунду отвлечешься от своих эмоций — даже если тебе сейчас кажется, что они будут жить вечно — и подумаешь об этом. Как скоро ты устанешь от его книжечек? И что ты будешь делать, когда он поймет, что ему с тобой больше не интересно? Если тебе тяжело с твоей болезнью сейчас, представь, как тебе тяжело будет в тридцать или в сорок лет. Ты скорее всего так и будешь всю жизнь чинить тумбочки и полировать ложки. А потом вдруг окажется, что Билл любит воспоминание о ком-то другом. И что вы будете тогда делать?       Он поджал губы. Если бы хватило гримасы в ответ. Ну или усмешки.       Поднялся и отряхнул джинсы — капли воды блеснули на коленях и исчезли, растаяв.       — Что ж, после этого мне точно стало легче.       — Тот, кто заботится о ком-то, обязан говорить ему правду. Даже если другому будет больно ее слышать.       — Правду, — эхом повторил он. — Похоже на предположения.       — Но я слишком давно знаю людей, чтобы ошибаться в них.       — И что с… Подожди, — он прищурился. — То есть другие, кто был до нас, тоже влюблялись друг в друга?       — Один раз.       Сердце застучало быстрее, колыхнув холодок внутри. И голос схлынул до шепота:       — А что случилось с ними?       — Ничего такого, что смогло бы тебя утешить, Роберт. Это быстро закончилось. И закончилось очень плохо.       Значит, за тысячи лет они вторые, кто смог превратить одержимость друг другом во что-то хорошее и светлое. Как комета, которая вернулась на небосвод спустя несколько веков.       А что, если Пеннивайз и этот его незнакомец-приятель, ставший соперником, однажды были такими же? Чья любовь выродилась в зависимость друг от друга — потому что у них больше никого нет и они знают друг друга лучше всех на свете — и выцвела не то в усталость, не то в презрение.       — Иди в лагерь, — добавил Пеннивайз тише. — Пройдись. Тебе не помешает остудить голову.       — Зачем, если я и так все решил?       — Тогда тем более. Вспомни, что ты любишь. Сделай то, что тебе самому нравится делать. Потрать свое время с пользой.       Он глянул в сторону скалы. Гарольд слез — двигался он с опаской тюремщика, который знает, что его заключенный скован не без причины.       И сам пошел ему навстречу.       — Ты правда с ним говорил? — спросил Гарольд.       Роберт пожал плечами.       — А ты?       — Да нет вроде, — он качнул головой, словно стесняясь признаться вслух. — Ну то есть… Некоторые из нас тоже могут его слышать. Не настоящий разговор, но, знаешь, сны или видения. И они постоянно передают их мне. В общем, я так много чего узнал.       И как Гарольд тогда собирался занять его место, если ему придется во всем полагаться на других?       Но Билл же справлялся без словесной связи со своим божеством.       Потому что Билл другой — такой же, как и он сам.       — Дашь мне побыть одному? — попросил Роберт.       Гарольд оглянулся через плечо — тропы тут путаные и без своего хозяина наверняка стали путанее, — но ничего насчет них не сказал. Лишь повернулся к нему вновь.       — Слушай, Роберт, — Гарольд поднял на него взгляд. — У нас с тобой как-то не очень получилось. Я же и сам все понимаю.       — Проехали.       — Это же не моя идея. Ну чтобы ты… Если ты хочешь остаться в лагере, я буду рад.       Он кивнул в ответ.       — Я иногда, ну… — добавил Гарольд. — Думаю о том, как мы болтали вместе. Было прикольно и вообще.       Коснулся его предплечий — смял у локтей толстовку, словно пытался пригвоздить к земле призрака. Или Гарольд сам мечтал до него дотянуться. И пригладил ткань большими пальцами.       — Да, наверное, — приврал Роберт.       Когда он проснулся утром, все вчерашние чувства словно унесло паводком. На их месте остался опустошенный пейзаж — изломанные стволы деревьев и затопленные грязью дороги.       По Гарольду он не скучал, и от этого сделалось еще тоскливее. По каждому кто-нибудь должен скучать, когда этого человека нет рядом, — таков закон всех разумных созданий.       — Возвращайся. — Роберт высвободил руки от его хватки.       — А…       — Я тоже скоро приду.       Гарольд постоял миг — потирая ладони, словно они загорелись от прикосновений к нему, будто эта оболочка вскоре растает и он превратится в одну из давних легенд, в одного из погибших святых, и Гарольд спешил ухватиться за него ради благословения, дотронувшись до священной реликвии       или коснулся его как человека       как друга       как кого-то, кем хотел бы видеть       — Встретимся в лагере, — добавил Гарольд. — Там кое-кто тоже хочет с тобой поговорить.       И направился прочь от речки.       Сам провел его взглядом и, едва всполошенная тропа за ним притихла, забрался на камень — словно на единственный торчащий клык древнего животного.       Кедом он сбил осколок, какой мог бы стать мальчишке-индейцу наконечником стрелы, и повертел в руке, прикидывая угол броска и силу.       Подтолкнуть бы Билла локтем в руку.       Посоревнуемся? Думаешь, я и сейчас до другой стороны не доброшу?       Он замахнулся.       Слушай, Билл, очень классно, что мы встретились. Обязательно увидимся снова.       Ага, не потеряемся.       — Ты спросил, был ли я счастлив.       Руку он опустил и кинул камушек себе под ноги. Пускай выигрыш останется за Биллом.       — Не совсем, — произнес он, и откровение осело горечью на языке. — Но с Биллом — да.       Он закрыл глаза — один глубокий вдох, чтобы впитать кожей тепло с земли и звуки птиц, и привкус ила с речных заводей. Затем спрыгнул и двинулся к лесу — где пахнет осенью и треск ветвей под кедами на путаных тропах.       Не потерялись.