Бумажные надежды

— Мне очень жаль. Действительно жаль… — я слышу это уже седьмой раз за день, между перерывами на завтрак и обед, которые пропустил, потому что проиграл комку рвоты, не сумевшему выйти еще вчера. Хару обеспокоенно бродит из угла в угол, редко посматривая на меня, а подчас сильно кусая губы, и я буквально чувствую этот липкий вкус крови. — Все в порядке. Разве нет? Я стараюсь смотреть ему в глаза, скрывая страх. Я не боюсь его, нет, я боюсь себя. Потому что все, что связано с этой квартирой, этим запахом, этими глазами и движениями, громким дыханием и невнятными звуками настолько врезается в память, будто мой мозг просто не может нормально работать. Если быть честным, с самим собой в первую очередь, мой мозг давно уже не может нормально работать. Я бьюсь головой об стену и истекаю слюной, ползая на четвереньках, когда внутри у меня пустота, просто дыра невозможных размеров. И я не чувствую себя, делаю глупости, странные на вид вещи, чтобы успокоиться. Хару прекращает мелькать перед глазами и садится на колени около меня. Каждый раз, когда он так делает, я чувствую себя таким жалким, таким дурацким и ничтожным, что теряю его взгляд, даже не успев поймать. — Я совсем не умею извиняться… и дело даже не в том, что не скажу «простите» девушке, которую случайно задену плечом, когда выйду из автобуса, или мужчине, на чей ботинок могу наступить по неосторожности, — взгляд Хару чистый и спокойный, он смотрит на мой нос или лоб, но точно не в глаза. Я рад и огорчен одновременно, потому что заранее проиграл эту игру. — Я боюсь извиняться перед дорогими людьми, потому что страшно от мысли, что меня не простят. Он поднимается с пола, облокачиваясь рукой о край стола, и отходит на пару шагов назад. Я делаю вид, что ничего не понял. Точнее, что и понимать тут было нечего. Дорогой мне человек. В желудке начинает противно урчать, и я глотаю слюну с трудом, потому что одно лишнее движение – и все содержимое окажется на полу. В глазах щиплет, а пальцы мелко дрожат, будто от холода. Я часто моргаю и жмурюсь, стараюсь совладать с собой. Со стороны это выглядит ужасно глупо, словно меня выкинуло из этой квартиры на пару минут. И вот, стул совершенно пустой и в комнате спокойно. Хару взволнованно смотрит на меня. В его взгляде мелькает непонимание происходящего? Или моей реакции… Я не знаю. Я закрываю глаза и ладонью чувствую, как мокнет кожа. Больше не могу держаться. Тело наклоняется вниз, и я громко хлюпаю, растирая слезы. — Эй… ты чего? — Хару кладет руку на плечо и аккуратно поглаживает. — Тебе плохо? Я киваю и больше ничего не могу сказать. Лишь хочу провалиться под землю и остаться там. До лучших времен. Он подносит мне стакан воды и усаживается на соседний стул. Он ждет, когда я что-то скажу, наблюдает за дрожащими руками, которые прилагают немало усилий, чтобы просто удержать кружку. У меня есть время успокоиться и собраться с мыслями. Он и так уже много знает. — Не говори так, — голос тихо скользит по полу, растворяясь в воздухе. — Не говорить что? — «Дорогой мне человек». Не обязывай меня, — я глубоко дышу, но кажется, будто задыхаюсь, будто меня окунули в бочку с водой раньше, чем я успел вдохнуть. — Зачем я вообще все это затеял… Зачем начал писать эти дурацкие письма! — я стукаюсь головой о костяшки рук, желая выбить мозги из своей черепной коробки. Я стараюсь не смотреть на Хару, потому что мне стыдно и больно. — Это вообще все глупо и нелогично. Два года я пытаюсь покончить с собой, весь мой живот похож на тетрадные поля и строчки. Да, я не умру от этого, но ощущение боли уже дает мне понять, что я умер. Я срываюсь словно с цепи и заливаюсь плачем. Хару снова молчит, он просто молчит. Ничего не хочет говорить или не может. Я кусаю свою ладонь, сильно оттягивая кожу. Хару хватает меня за руку и резко дергает. — Прекрати! Сколько можно? Ты не в себе, тебе нужно успокоиться, — он старается поймать мой бегающий взгляд, тихо выдыхает. Да и говорит так медленно, что это бесит. Боится наговорить лишнего? — Я не знаю, как себе помочь, — хочется зарыться в свой кокон снова, в нем намного спокойнее. — Для начала, — длинные паузы между словами – словно остановки в поезде, который к чертям снесет все мои уцелевшие чувства, — перестань делать себе больно. Разве тебе становится лучше? Как от боли может становиться лучше? Ты сам делаешь только хуже. — Я поступаю так, потому что когда кусаю руки, кладу лезвие на живот и полотенце у шеи, я понимаю, что еще что-то осталось. Я что-то чувствую. Я пытаюсь мелкими шажками убить себя. Подготовить, а потом в один день закончить, чтобы… Вдруг Хару перебивает меня, все также крепко держа за запястье. — Два года в одиночестве. Почему не сдох тогда? Почему не закончил? Что тебе мешало? — он повышает голос, пытается докричаться до моего сознания, но оно спит, оно его не слышит. Только я. Меня прошибает словно током, будто ударом толстой резины. Я не знаю, что ответить. — Ты молчишь, потому что не хочешь умирать, иначе бы не ждал. Ты надеешься, что дальше будет лучше? Что вот-вот все изменится, уже завтра, и ты просто не можешь это пропустить. Поэтому недостаточно туго затягиваешь полотенце и не глубоко прорезаешь кожу, — он отпускает мою руку, она тихо падает на колени. В ушах начинает противно пищать, я закрываю глаза, и слезы тонкими нитями вышивают на моих щеках неровные дорожки. Я чувствую, как он дышит, чувствую его ногу. Я хочу упасть на пол, умереть прямо сейчас. При нем, чтобы он запомнил все до мелочей, чтобы увидел смерть своими глазами. Хочу рассечь сонную артерию, чтобы весь пол был в крови, руки и ноги Хару. Все плывет, теперь я совсем не понимаю, что происходит. Достаю из заднего кармана свернутую в две части фотографию, пережившую много тяжелых лет, и сую её Хару. — Мой дядя, — к горлу подкатывает паника, я раскрываю рот в немом крике. Чувствую, как меня тянут на себе, как фотография падает, так и не успев попасть в чужие руки, как я без сил сваливаюсь на его тело, хватаясь за плечо. — Мне очень страшно жить.