Бумажные надежды

Я проснулся очень рано, хоть у меня и не было часов, я понял это по тому, как темно ещё за окном. В домах напротив лишь мельком горел свет, так что люди спали. Только город был по-прежнему бодр, то была не дневная бодрость, а нечто намного спокойнее и тише. Яркого света от вывесок магазинов и кафе я не заметил, только очень тусклые тени, не имеющие очертаний. Я сел на край дивана и стал прислушиваться к окружающим меня звукам. Было тихо, но в ушах не звенело, настолько немая тишина, я не слышал даже собственного дыхания. Пришлось немного откашляться, чтобы убедиться — голос по-прежнему со мной. Я включил свет и открыл окно, не потому что мне душно, я хотел перебить тишину. Воздух с тихим придыханием заполз в комнату, вдалеке кто-то ехал на велосипеде, машины проезжали, разбрызгивая лужи. Я включил телевизор и сразу наткнулся на детский канал, по нему шли какие-то мультики, раньше я их никогда не видел. Но меня это особо не волновало. Я прислушивался к тому, что творилось за пределами квартиры. Уличные звуки гасли на фоне телевизора, я почти не мог разобрать, что именно слышал. Свежий воздух с голосом мультяшных героев. Меня снова клонило в сон, я поудобнее улегся на правый бок, одеяло было немного прохладное и пускало приятную дрожь по телу. Свет все ещё горел, и я не собирался его выключать. Так мне было немного спокойнее. В этой комнате и квартире мне было не страшно, здесь тепло и уютно. Хотя, наверное, тяжело создавать уют, когда ты один. Я с треском провалил эту задачу, а Хару отлично справился. Порядок во всем доме можно было почувствовать, пахло каким-то кондиционером и порошком. Как на самом деле пахнут его вещи? Даже диван пах лимонным отбеливателем. Ни одного естественного запаха. "Это странно", — подумал я. А потом уже не мог соображать. Мысли растягивались, слова тонули в звуках, и я больше ничего не помнил. Я снова проснулся, но на этот раз было светло, фонари больше не горели, шума на улице стало больше, голоса людей, машины, звон колокольчиков на дверях кафе, мимо проезжающий почтальон — я все это слышал. Мне пришлось подняться с дивана и выключить телевизор. По нему шли все те же мультики. Я прошёл до кухни, выпил стакан воды, зашёл в ванну, чтобы умыться. Странно, но дважды побывав здесь, я почти полностью запомнил планировку квартиры, хотя она была намного просторнее и светлее моей. Я прошёл в спальню Хару. Сегодня выходной, поэтому он, наверное, будет долго спать, если его не будить. Я тихо подошёл к кровати и посмотрел на него, немного наклонившись. Каково же было моё удивление, когда он открыл глаза и очень сердито попросил больше так не делать. — Ты меня напугал. Если хочешь войти, делай это громко, не крадись, я все равно хорошо слышу тебя. "Тогда зачем мне шуметь перед тем, как войти, если он и так все слышит", — мельком пронеслось в моей голове. Мысли заполняли разум, звуки смешивались, образы мелькали, меня начало подташнивать. Хару поднялся и направился в сторону кухни, выпил стакан воды и ушёл в ванну. Я сел за стол, уставившись в стену, на которой висели часы. 9:24 Наверное, Хару будет злиться на меня. Он вышел из ванны и направился обратно в спальню. Я внимательно наблюдал за всем, что он делает. Хару заправил свою кровать, аккуратно сложив постельное белье, накрыл шоколадным пледом. То же самое я проделал с диваном, на котором спал, но, видимо, ему это не понравилось, и он демонстративно исправил все, что я сделал. — Прости, я привык все делать по-своему. Идём завтракать? Я молча прошёл за ним, уселся на прежнее место и послушно ждал. Мне хотелось помочь, но раз он все делает сам, наверное, его это всё-таки раздражает. Хару приготовил омлет и бутерброды с плавленым сыром, заварил кофе и поставил все на стол. Пахло безумно вкусно, мне так сильно хотелось есть со вчерашнего вечера, что утром я проснулся с чувством тошноты, и оно не прошло. Если бы я был один, то даже не стал есть, но Хару старался, поэтому я не мог просто взять и отказаться от завтрака. — Как ты спал? — задумчиво спросил я, вспоминая свои ночные походы от окна к дивану. — Хорошо. А ты вот, кажется, не очень. Просыпался ночью, не выключил свет. Я отрезал кусочек омлета вилкой, если есть понемногу, то точно не стошнит. — Да, с непривычки просто. Я практически не смотрел на Хару. Хоть и говорил с ним, но видел то стол, то его домашнюю футболку. — Если хочешь, можешь засыпать с включённым светом. Или можем купить тебе ночник. Я молчал, но от ночника точно бы не отказался. Кофе оказался очень вкусным. Я почти все доел, поэтому мне стало немного полегче. — Сегодня я планировал убраться. Шторы постирать, пол вымыть, некоторые шкафы разобрать... Если хочешь, можешь идти домой. Его слова звучали не как предлог, а скорее утверждение "иди домой, хочешь или нет", но я не хотел. Поэтому Хару вздохнул, когда я покачал головой. "Значит будешь помогать", — весело сказал он. Я был совсем не против. Последний раз я наводил порядок в квартире два месяца назад. Я почти не передвигаюсь, не ем, не мусорю, поэтому и убирать нечего. Пока у меня была возможность, я очень хотел быть с кем-то рядом, и чтобы кто-то был рядом. Не важно при каких обстоятельствах и кто. Чтобы этот кто-то или что-то отвлекли меня от всего происходящего за пределами квартиры. Этой квартиры. — Что ж, тогда начнём. Хару набрал ведро воды с лимонным моющим средством, кинул туда две тряпки и пошёл в свою комнату. Там стоял большой, светлый шкаф. Внутри он казался ещё больше, чем снаружи. Там и правда был жуткий беспорядок: множество пустых коробок, маленькие пыльные альбомы, старые вещи, чёрные очки с поломанной душкой, куча книг, толстые тетради, дневники, кассеты, диски, какие-то бумаги, ножницы, большая банка клея, рулон обоев — все это выпало на пол, никак не высвободив шкаф из своей полноты. — Как много вещей… — я был так сильно удивлён, что столько всего помещается в один шкаф, мне казалось, если вытряхнуть оттуда все содержимое — не хватит комнаты. Хару кивнул и уселся на пол, выкидывая вещи с нижней полки. — Это все я привёз с собой из Токио. — И все это тебе нужно, — подытожил я. — Да, наверное. Большие разноцветные кучи окружили нас кругом, так, что мы сидели в самом центре. — Всё просто, что-то я оставляю у себя, может тебе что-то понравится, остальное выкидываем. Мне было так интересно, что мы там найдём. У всех есть свои скелеты в шкафу, может у Хару он в прямом смысле находится в шкафу. Первым, что попало мне в руки, была большая льняная рубашка голубого цвета. Она была настолько застирана, что больше походила на серую, нежели на голубую. Я показал её Хару, он помотал головой — значит выкидываем. А если кивает — оставляем. — Чья это рубашка? — заинтересованно спросил я. — Моего отца, он просто оставил её здесь, когда они последний раз с мамой приезжали. Думаю, он несильно расстроится, если я её выкину, готов поспорить, он уже забыл о ней, — Хару пожал плечами и принялся за следующую стопку вещей. Дальше мне попался светло-фиолетовый шарф, он был настолько тонкий, что я боялся его порвать. — А это что? — О-о-о… — Хару взял его в руки, — Это шарф моей единственный девушки, я подарил ей его, когда мы только познакомились. А потом, перед моим отъездом, она вернула его обратно. Наверное, хотела, чтобы я помнил ее всегда. По сути, так и получилось. Он аккуратно сложил его в большую картонную коробку. — Это туда же, — Хару указал на две красные повязки. — Подарок моего друга, — тихо ответил он, опередив мой вопрос, — Его зовут Лино, он очень сильно любит красный, поэтому все красное — от него, можешь складывать в эту коробку. Я так и сделал, убрав туда красный носовой платок, не открытые носки того же цвета, очки, бабочку, ремень, майку, шорты, бейсболку, джинсовку, широкий браслет, кеды, и все это было красное. Эти вещи малы Хару, но он все равно велел сохранить их. Такая большая коробка, казалось, хранила в себе очень много воспоминаний, но это была лишь малая часть, я уверен. Нельзя всю свою жизнь уместить в одной коробке. Только самое ценное. То, что уже не удалось удержать рядом. Дальше мы стали разбирать полку с книгами, дисками, кассетами, альбомами, дневниками и тетрадями. — Раньше я много писал, — Хару ставит кипу бумаг высотой по колено, — но потом это прошло, так что можно выкинуть. Я грозно посмотрел на него. — Зачем это выкидывать? Оставь хоть что-то, получается, ты зря работал, вдруг это еще пригодится. — Он задумчиво посмотрел на меня, кивнул пару раз и убрал толстую папку в коробку, в которой лежали красные вещи и шарф. Я хотел посмотреть его альбомы, но все их он убрал сразу же, накрыв кассетами и дисками. Хару протёр пыль, её было так много, что стало тяжело дышать. — Открой, пожалуйста, окно. Я выбрался из обвала всяких разных вещей и направился к подоконнику. Свежий воздух обжог ноздри, было так холодно. Я ещё пару минут смотрел вниз, а потом вернулся обратно. — Почему ты живёшь один? Хару посмотрел на меня, поджал губы и нахмурил брови, будто не расслышал. — Я просто ещё ребёнок. Я ещё не готов уступать кому-то, идти на самопожертвование и постоянно что-то отдавать. Знаешь, я давно хотел завести кота, пожалуй, с него и начну. А пока меня пугает ответственность и, — Хару держал в руках книгу в красной обложке, и я подумал, что это подарок от его друга, но он откинул её в сторону того, что мы собирались выкинуть, — и вдруг я не справлюсь. Мне все ещё кажется, что я сам плохо себя знаю, так, как тогда меня узнает чужой человек, если я не могу в себе разобраться? Чтобы держать рядом кого-то, нужно морально быть готовым к глобальным переменам во всем, даже в самых закоренелых мелочах. А это очень страшно. Я думал над тем, что он хочет завести кота. Как бы его назвали? Какой породы бы он был? Это забавно. Наверное, кот или кошка помогли ему стать немного мягче и искреннее. Хару словно сломался, я очень плохо знаю его, буквально ничтожны факты, но это не мешало мне чувствовать его неполноценность. Может быть, это происходило потому, что я сам такой. Мы почти закончили с перекладыванием вещей с места на место и в коробки, поэтому моё настроение немного поднялось. Если честно, я очень устал. — Наверное, ты устал... сегодня я тебя знатно нагрузил. Идём ужинать? Я отрицательно покачал головой. Мне не хотелось есть, хотелось только отдохнуть, в тишине, я хотел послушать какие-нибудь истории из жизни совершенно незнакомого мне человека. — Ты уверен, что не голоден? Ты ничего не ел целый день. Может хотя бы чай выпьешь? На такой случай у меня есть шоколадное печенье и сладкая картошка. Я снова покачал головой. Мне совершенно ничего не хотелось. Наверное, Хару подумал, что я жутко противный и капризный, мне правда было так жаль, я что не мог ответить на его гостеприимство. Он поджал губы, немного покачав головой. — Хочешь, я покажу тебе свою коллекцию стихотворений? Я быстро закивал и впервые за этот день посмотрел точно ему в глаза, ни в пол, ни на футболку, даже ие на родину около губы, а точно в глаза. — С радостью! — мне казалось, он кожей чувствовал мою горящую радость, поэтому быстро выкатил из-под кровати небольшой ящик. — Садись, сейчас увидишь. Ящик был небольшой, когда его крышка открылась, Хару достал оттуда шкатулку размером с книжку. Аккуратно выудил маленькую стопку пожелтевших листов. Я не до конца понимал, что это. — Это не мои стихи, — сразу предупредил меня Хару, — это оригинальные вырезки на русском языке. Некоторые из них мне подарили родители, а какие-то я сам купил на ярмарке, но целые сборники мне найти не удалось. Не знаю, может плохо искал. Я внимательно смотрел на листы, пытался что-то прочесть, но буквы были абсолютно не читаемы, я смутно понимал, что это за язык, и только по подсказкам Хару догадался, что русский. — Ты умеешь читать на русском? — Нет, нет, не умею. Некоторые из стихотворений я знаю наизусть на японском, но мне было важно собрать оригинальные работы. Конечно, я может и половины не понимаю, но мне нравится коллекционировать. Я очень трепетно берегу эти несчастные обрывки неполноценных сборников. Хару протянул мне пару страниц, и я аккуратно взял их в руки, мне казалось, что они могу рассыпаться, если слишком сильно сжать лист. Жёлтые, может быть от старости, а может так надо, страницы были очень тонкими. — А кто автор этих стихотворений? — с интересом спросил я, пытаясь собрать неизвестные буквы в слова, получалось очень плохо, но я пытался. — Вот эти, — он указал на шесть разворотов, скреплённых вместе, — Есенин. Эти всего пару страниц, больше найти не удалось — Лермонтов. А вот эти, — Хару показал на маленькую стопку, лежавшую в шкатулке, — Достоевский, у него даже не стихотворения, просто отрывки из произведений. Как вообще я их нашёл... настоящее счастье. — Какие твои любимые? — я наблюдал за его реакцией, за тем, как он смотрит на эти бумажки, они не несли никакой ценности для меня, я бы выкинул их и даже не подумал, но как важны они были для него. Может потому, что первые экземпляры подарены родителями, а может ему и правда нравилось коллекционировать. В любом случае, какими бы ни были мотивы, мне искренне хотелось больше узнать об этих людях, фамилии которых слышу впервые. — Они все мои любимые. Я не могу выбрать одну или хотя бы две работы, потому что все они по-своему прекрасны. Разное исполнение, прям как в театре. Нельзя выбрать один спектакль, если совершенно не похожие друг на друга актёры исполнят его. Я кивнул. Хару собрал все свои сокровища и положил обратно в ящик, задвинув его под кровать. — Знаешь, я бы хотел сыграть Гамлет с настоящей человеческой головой, — нахмурившись, он сидел на полу, сверну ноги калачиком, — с настоящей человеческой головой! — Но ведь фишка Гамлета — череп, а не голова. В смысле, мертвая голова, точнее её основа. Хару посмотрел на меня и сказал, что моя живая голова вполне сгодилась бы для хорошего представления, где он говорит проницательную речь, держа меня за подбородок. — Было бы весело, — подытожил он. Я тихо хихикнул себе под нос. — Вообще, я против того, чтобы людей убивали ради постановки Гамлета, — вполне серьёзно прозвучали мои слова. — Да, я тоже. На улице уже темнело, и комнатного света не хватало, для того чтобы что-то рассмотреть. Хару пожелал мне доброй ночи, сказав, что постельное я могу взять там же, где его оставлял. Он ушёл в свою комнату, а я так и сидел на не расправленном диване около получаса. Лампочки, вкрученные по три в три ряда, горели холодным жёлтым, неприятное жжение беспокоило мои глаза, может, потому что я хотел спать, а может, свет слишком жуткий. Я очень долго сидел, проминая твёрдую поверхность, усталость давила на меня тяжёлым грузом, но спать я не мог. Всё моё тело было в ужасном напряжении, в ногах отдавало мелкими импульсами. Я быстро сдался. Обычно меня хватает надолго, но не в этот раз. Я тихо пошёл в соседнюю комнату, не заметив никаких признаков бодрствования, поэтому без страха вошёл в помещение. Улегся на пол около кровати, по паркету неприятно проходился холодный воздух. Деревянная поверхность морозила спину, лопатки дёргались, я ерзал пару минут, пока не привык. Дыхание пришло в норму, теперь я мог отчётливо слышать все звуки. Хару не спал, его дыхание постоянно менялось: то учащалось, то совсем пропадало. Он молча лежал, кажется, даже не открыл глаза. В этот момент мне показалось, что я его ужасно достал. Я кусал губы, дышал чаще, потому что эта мысль меня волновала, стало на порядок громче, и я ещё больше запаниковал. Паркет казался намного холоднее, чем был до этого, стадо мурашек захватило всё моё тело. Хару набрал в лёгкие воздуха, и я до последнего момента думал, что он сейчас наорет на меня и выгонит, не из комнаты, а вообще из квартиры. Страшно ли мне было в этот момент? Даже слишком. — Я знаю одну женщину, — тихо начал он, будто здесь никого и не было, — она большую часть своей жизни прожила с мужем, они были друг для друга поддержкой, она очень сильно любила его. Он умер, когда ей исполнилось 70, никогда в жизни она так сильно не болела. Всё её мелкие болячки начали стремительно развиваться, и она много времени проводила лёжа в больнице. Она часто говорила: «Я умру, а об этом даже никто не узнает». Хару замолчал на несколько секунд, мне показалось, он решил, что я сплю, но несмотря на догадки, все так же тихо продолжил, — Она мучилась много времени, и мучается до сих пор, её не отпускает, и время не лечит, наверное, потому что слишком много лет они были вместе. Я думал, что она так умрёт, совсем одна, но она живая, представляешь? — Хару обратился ко мне, и я открыл глаза, ощущая себя важной частью этого диалога, но он не нуждался в дополнении, диалог в исполнении одного человека. — Соц. защита наняла ей платную сиделку, а ведь её денег едва ли хватало на лекарства. В конце концов её все-таки оставили за неспособность платить, но посоветовали обратиться в дом престарелых. Оттуда к ней переехал мужчина, на 5 лет старше её самой. Поначалу он жил, как работник: помогал по дому, ухаживал за ней, работал на улице, но со временем они понемногу стали сближаться. Ей становилось лучше, очень медленно это происходило, но она реже бывала в больницах, сократила число употребляемых лекарств, готовила только завтраки, потому что сил хватало лишь на них. — Он говорил все тише и тише, делая маленькие передышки, чтобы набрать воздух в легкие. — Эти мелочи собирали её по частям, неправильно, неказисто, местами грубо, но собирали. Знаешь, что самое главное? Тот мужчина. Он делал для неё так много, был зациклен на её поправке, хотя сам чувствовал себя не лучше, он так хотел затмить хоть чем-то все её страдания. Ему не становилось лучше, он не поправлялся. Он просто забывал все свои проблемы, находясь под ношей чужих беспокойств. Это настолько его отвлекало, что он перестал жалеть себя, имея жалость к кому-то. — Хару становился тише с каждым словом, может он засыпал, а может думал, что я все-таки заснул, он сказал мне: «Единственное, что она говорила, после того, как тот мужчина появился в её жизни: «Теперь, если я умру, хоть кто-то будет знать об этом. Большего счастья мне не нужно», я думал, что это глупости, что ей стоит бороться дальше, но со временем понял — ничего быстро не проходит и не настаёт, те долгие и счастливые годы с мужем прошли в понятии времени, но остались в понятии чувств и воспоминаний, тот мужчина долго боролся с болезнями, он до сих пор это делает, она ходит по больницам — их общее наболевшее, они больны до ужаса, и все, что не касается здоровья — неполное, не имеющего чести вылазить на первый план. Они так привыкли и переходить на что-то другое слишком трудно». Я заснул. Мысли роились, как пчелы, как муравьи в ложке сахара, но это помогло мне быстрее заснуть, даже холодный паркет не мог помешать.