Кровавый Бриллиант

Выявив самых подозрительных Бриллиантов, без сомнения добавив в мысленный список еще и Энджела Д., Аластор попрощался с Мэттом и Сарой, выдал какой-то невинный предлог для ухода и вышел, прикрыв за собой дверь. Солнца соревновались между собой, кто исчезнет за горизонтом быстрее, и вечер плавно превращался в ночь, так мягко, что стоило труда это заметить. Аластор шел по коридору, все больше прибавляя шаг. Если он собирался приготовить хотя бы еще одну таблетку до конца отмеренного срока, следовало заняться сбором ингредиентов уже с сегодняшнего дня. Не все необходимые растения можно было отыскать в лесу, за некоторыми пришлось бы отправляться в ближайший городок или еще дальше, но не стоило думать об этом раньше времени. Уж он-то придумает, как все организовать. Кровавый Принц успел дошагать до середины коридора, когда автоматически сунул руку в карман и нащупал там гнома. Сначала Аластор испугался, что тот может оказаться мертвым — ведь магия Мэтта была вполне способна отнять жизнь у маленького существа. Если бы наследник Блоу вспомнил о нем сразу же… Но его мысли были слишком заняты эльфами, собственным состоянием, Флейном и прочими проблемами, не оставляющими места для заботы о своем питомце. Гномик, развеяв все сомнения на счет своей смерти, слабо укусил Аластора за палец, должно быть, напоминая, что уже очень давно не ел. Аластор вытащил существо из кармана и осмотрел со всех сторон, не обращая внимания на сучащие по воздуху лапки, выразившие неодобрение гнома, стоило перевернуть его на спину, животиком кверху. Он был целым. Ни царапины. О состоянии внутренних органов было невозможно что-нибудь сказать, но, судя по тому, как уродец сопротивлялся манипуляциям с собственным телом, он чувствовал себя очень даже неплохо. Его поведение вовсе не походило на то, как ведут себя несчастные с раздавленной печенью или пробитыми легкими — хотя и не факт, что у гнома вообще присутствовали эти органы. Вскоре, однако, гномик явно выдохся и повис неподвижно. Следовало покормить его. Аластор, сунув существо обратно в карман, отправился по коридору назад, собираясь спросить у Сары, не принесла ли она еды, и если принесла, то где спрятала и что из этого он может съесть и дать своей зверушке, не обидев при этом всех остальных. Он уже протянул руку к ручке двери, чтобы распахнуть ее, когда услышал внутри голоса. С его ухода прошло не так уж и много времени, и было похоже, что наследнику Блоу удалось поспеть почти к самому началу разговора. Он мог бы просто постучать и войти, но предпочел остаться на месте, услышав свое имя. — …вот значит, как, — сказала Сара, — И что же Аластор ответил на это? — Сказал, что поможет мне стать храбрее, — в голосе Мэтта отлично слышалась улыбка, мгновенно исчезнувшая после следующего вопроса Сары: — Ты рассказал ему про Кьёльне-Де-Мар? Мэтт немного помолчал, словно ему было стыдно отвечать, а потом тихо сказал: — Нет. Я… Я подумал, что в этом нет никакой необходимости. Он все равно не сможет ничем помочь, это лишь напугает его… — Ну, нельзя всех судить по себе, — усмехнулась Сара, — Но тут ты абсолютно прав. Ничего не измениться, даже если он узнает. Никак не сможет помочь… Может быть, даже станет мешаться под ногами. Мэтт молчал. Сара вздохнула: — Сдается мне, кто тут действительно испугался, так это ты. Боишься, что он станет держаться от тебя подальше, когда узнает, чем может обернуться ваша близость? Теперь, когда он уже испытал на себе, на что способно эльфийское поле, вышедшее из-под контроля, страх был бы вполне закономерен. — Не думаю, что Аластор может вообще чего-либо испугаться, — возразил Мэтт, — Я до сих не могу поверить в то, что он не отвернулся от меня, узнав, кто я такой. Люди обычно… Относятся к таким вещам намного хуже. — О, давай не будем переходить к влюбленному бормотанию «Во славу Аластора», — проворчала Сара, хотя она, до определенной степени, разделяла мнение племянника, — Он действительно оказался спокойнее, чем я предполагала, но это больше вызывает подозрение, нежели восхищение. Как будто он все знал заранее. Или словно ему настолько плевать на всех остальных, кроме великого себя, что какой-то факт о других не может взволновать его. — Не думаю, что ты права, — мягко упрекнул ее Мэтт. Он, кажется, собирался продолжить разговор, но Аластор не стал слушать его и отошел от двери, вернувшись к своей прогулке по коридору. Кажется, все интересное уже было сказано. По пути до лестницы он обдумывал последние слова Сары и пытался отыскать в себе хоть какой-то внятный ответ на то, почему на самом деле отнесся к известию об эльфах так легко. А что ему полагалось делать? Бегать и кричать, чтобы его выпустили из этого проклятого дома? Заявить, что он не желает иметь ничего общего с потусторонними тварями? Аластор полагал все это излишним. Несмотря на то, что по крайней мере один из эльфов пытался убить его, наследник Блоу не собирался избегать остальных. Конечно, они были жуткими, и он все еще вздрагивал, если одна из теней в комнате казалась ему слишком остроконечной, но это не мешало делу. А может, Кровавый Принц просто никак не мог представить себе то, что Мэтт, которого он знал, как человека, скрывает внутри себя такую вот острую теневую начинку. Пустые тревоги. Его высочество Аластора Блоу не напугаешь такими глупостями. Куда больше, разумеется, занимала таинственная «Кьёльне-Де-Мар». Аластор был уверен, что однажды уже слышал что-то подобное, но в памяти не сохранилось никакого ясного следа. Впрочем, если эльфы отказываются рассказывать ему об этом, не проблема — наследник Блоу знал того, кто, скорее всего, обладал этими же сведеньями и был готов ими поделиться. Спустившись на первый этаж, он первым делом осмотрел гостиную, но нигде не обнаружил Энджела Д. Это практически не расстроило. Отложив расспросы на потом, Аластор отправился на кухню. Нет, наследника Блоу нисколько не обидело то, что Мэтт утаил нечто важное, а Сара искренне считает его эгоистом, плюющим на жизни других. Но он собирался съесть столько, сколько захочется, ничуть не интересуясь мнением эльфов об этом. Впихнув в гномика больше еды, чем в самого себя, Аластор покинул стол несколько разочарованным. Аппетит исчез после пары наспех проглоченных кусков и снова не появлялся, так что пришлось обойтись без мстительного пожирания, на которое он так рассчитывал. После скромного ужина пора было приниматься за дело. Наследник Блоу не мог сразу отправиться в лес, рискуя привлечь к себе внимание обитателей дома, однако прогулка вокруг особняка, без захода в чащу, обещала принести ему ничуть не меньшую пользу. Выглянув в кухонное окно, Аластор убедился, что, хотя снаружи уже начало темнеть, полумрак не такой плотный, чтобы следовало прихватывать с собой фонарь. Как раз можно было погулять до полной темноты, вернуться в дом, дождаться, пока все уснут, немного отдохнуть самому и отправляться в путь. План выглядел прилично. Аластор вышел из особняка, неплотно прикрыв за собой дверь. Ему нужно было создать видимость непринужденной прогулки, никак не связанной с поиском трав, так что он просто пошел вокруг дома, разглядывая кусты вроде как из простого, праздного любопытства. Результат, как и предполагалось, не разочаровал его: множество полезных растений росло во дворе, так что за ними даже не требовалось отправляться в лес. Сейчас ничего собирать Аластор не стал, но взял себе на заметку, где что искать. Он обнаружил и нечто более интересное: около одной из стен дома земля проседала вниз, обнажая узкую, заросшую паутиной и пылью щель. Заглянув внутрь, для чего пришлось лечь навзничь, Аластор не смог ничего разглядеть. Сунув к щели руку, он убедился, что она закрыта стеклом. Под домом, вне всяких сомнений, был подземный этаж. Учитывая, что Мэтт и Сара о нем ничего не упоминали, подвал мог оказаться полностью заброшенным. Идеальное место, чтобы без лишних свидетелей приняться за изготовление таблеток. Оставалось только отыскать проход вниз с первого этажа, но это могло бы подождать, пока он не наберет нужных ингредиентов. Кроме подвала, разглядеть который было совершенно невозможно из-за пыли и грязи на стекле его единственного выхода во внешний мир, этим вечером Аластор обнаружил и кое-что еще. Он уже отряхнулся от земли и травы, обошел вокруг дома для маскировки, раздумывая, не мог ли кто из особняка заметить, как его заинтересовало окошко в подвал, как вдруг увидел что-то странное, мерцающее, лежащее около самой границы леса. Уже ощутимо стемнело, так что непонятная полоска света казалась неестественно белой в сгущающейся темноте. Аластор подошел к ней как раз тогда, когда ее подхватил ветер. Тогда он разглядел, что имеет дело с пером — длинным, пушистым, белоснежным, как бумажный лист или самый очищенный на свете сахар. Перо неизменно притягивало к себе взгляд. Когда ветер уронил его, будто устав нести, Аластор подбежал к нему и поскорее подобрал, пока оно снова не устроило догонялки. На ощупь перо действительно оказалось очень пушистым, как и выглядело, но ощутимо придавливало своей тяжестью вниз, словно центральный стержень, обычно полый, у него был сделан из металла. Наследник Блоу просмотрел свою находку на просвет последних отблесков левого солнца, едва-едва добрасывающего свой свет из-за громады деревьев, но ничего особенного не увидел, кроме того, что перо легко пропускало через себя солнечное сияние, становясь чуть ли не полупрозрачным. Аластор никогда особенно не разбирался в птицах, но все равно понимал, что перо очень странное. Не только потому, что тяжелое, и никакая птица с таким не полетает. Оно прямо-таки светилось белизной, и явно не годилось для маскировки своей владелицы. Птицам полагалось быть скрытными, прячась от хищников или охотников, а с такой вот яркостью точно не спрячешься. Ветер, словно бы недовольный тем, что у него отобрали игрушку, дунул с удвоенной силой, едва не вырвав перо из пальцев Аластора. Трава зашелестела со всех сторон, и ее шелест почему-то показался наследнику Блоу неразборчивым шепотом, явно недоброжелательным по отношению к нему. Так он понял, что пора возвращаться домой. Сунув перо в карман, к осколку кристалла и гномику, Аластор задумался о том, не способен ли его питомец повредить найденное сокровище и на всякий случай переложил перо в другой карман. Там он обнаружил таблетки, которые ему уже давно полагалось отдать Лоурейту, и взял с себя слово, что при следующей встрече в доме точно не забудет это сделать. После этого Аластор спокойно вернулся в дом, добрался до какой-то свободной комнаты, никого не встретив по дороге, и с чистой совестью завалился спать, зная, что посреди ночи проснется сам собой. Он мог предсказать это, потому что перед тем, как подняться на второй этаж, посетил кухню и выпил несколько стаканов воды. Хочешь — не хочешь, но подобный способ срабатывал всегда. Что поделать. Несовершенство человеческого бытия. Комнату Аластор выбрал с таким расчетом, чтобы она находилась подальше от операционной Сары и спальни, где лежал Мэтт, поближе к лестнице на первый этаж. Собственная комната, соседняя с той, которую занимал Джулиетт, была полностью разрушена после применения эльфийской магии главаря мятежников: хотя мебель и казалось целой, от нее легко отламывались куски, как от мягкого печенья. Да и отсутствие стекла в окне ничуть не добавляло приятности ночевке, если закрыть глаза на отсутствие кровати. Аластор мог бы переночевать у Рэймонда, как уже входило в привычку, но боялся разбудить его, когда отправится в свою ночную экспедицию. Еще чего не хватало. Черному Бриллианту он вполне доверял, конечно же, но тот наверняка захотел бы навязаться в компанию или испортил бы все как-нибудь еще. Старина Рэймонд. Нет, в делах скрытных друзья могут предать похуже врагов. Аластор проснулся после полуночи, как и хотел, и спустился вниз, перед этим кратко посетив туалетную комнату, благо, находящуюся не слишком далеко от его собственной. В доме существовало два способа развеять мрак: с помощью электрического освещения, питаемого энергией генератора, вероятно, схороненого где-то на чердаке или на третьем этаже, потому что на первом и втором Аластор его не видел, и старыми добрыми масляными лампами, все еще очень популярными среди жителей не только деревень, но и городов. Электрический генератор для многих людей, даже установленный в их жилище, оставался неизученным и непонятным зверем, и его услугами старались не злоупотреблять, потому что найти специалиста по починке представляло определенную сложность и требовало непредсказуемых денежных затрат. Пока заговорщики осваивались в особняке, они часто прибегали к электрическому освещению, чтобы не возиться с лампами, но Аластор иногда подумывал, что пора переходить на них. Кто знает, на какой срок службы рассчитан генератор и сколько он уже стоит в этом доме; для мелких ночных приключений вполне годились и лампы, так что можно было поберечь генератор до других времен. Хотя Сара, насколько Аластор знал, никогда не таскала в операционную масляной лампы — центральное освещение там было как нигде безупречным. Слышал он, однако, и о том, что встречались смешанные системы освещения: наполовину электрические, наполовину предназначенные для огня — чаще всего они использовались в катакомбах и огромных подземных складах, где без света было не обойтись в любое время суток, а все надежды нельзя было перекладывать на генератор — но сам Аластор таких никогда не видел. Он не зажигал никакого света, опасаясь привлечь внимание к себе, и старался ступать как можно тише, чтобы не выдать себя звуком шагов. Больше всего Аластор опасался разбудить Энджела Д., спящего где-то в гостиной — тогда он в первый раз пожалел о том, что попросил поселить мужчину на первом этаже. Здесь хозяин таверны, при желании, мог бы превратился в цепного пса, контролируя каждого, кто заходил в дом или выходил из него — бесценный источник информации, если бы кто-то захотел устроить организованную слежку. В темноте Аластор не мог различить, спит Энджел Д. на своей горе одеял и матрасов, или его и вовсе нет в отведенном углу — темнота ощутимо скрывала за собой всех, будь то наследник Блоу или хозяин постоялого двора — без особенной разницы. Так и не установив положение возможного наблюдателя, Аластор пересек гостиную и вышел за дверь. Она была не закрыта в полной мере, а всего лишь притворена, словно кто-то нарочно оставил ее такой, не желая производить лишний шум при возвращении или ожидая кого-то из дома. Наследник Блоу рассчитывал, что он сегодня единственный, кто выбирался ночью из дома, но, учитывая наличие под одной крышей по крайней мере трех подозрительных личностей — Флейна, Батери и Энджела Д., стоило посомневаться в этом. Оставалось лишь надеяться, что во мраке ему повезет ни с кем не столкнуться. Искать без фонаря было почти тоже самое, что искать вслепую, тем более, что через лесные деревья практически не пробивался звездный свет с треснувшего неба, но Аластор не собирался отчаиваться. Вскоре он обнаружил, что белое перо, подобранное им накануне, может осветить небольшое пространство вокруг себя, и, если поднести его вплотную к растению, сразу же сделает размытые в темноте контуры листьев четкими, позволяя определить встретившийся вид. Сначала было сложно привыкнуть к такому способу поисков, где следовало подсвечивать каждый подозрительный кустик, но потом Аластор приноровился и начал ощущать даже некоторый азарт. К счастью, он знал места, где следовало искать тщательнее всего, и ему не приходилось ползать на коленях постоянно, ощупывая абсолютно всю землю вокруг себя. Так, увлекшись поимкой нужных цветов, стеблей, листочков и корней, немедленно отправляющихся в свободный от гнома карман для собственной сохранности, Аластор сам не заметил, как удалился от дома на достаточно приличное расстояние. Он опомнился, лишь услышав злой, громкий голос, легко вырвавший из объятий рабочего транса, чем-то схожего с легкой дремотой. Говорил Флейн. Слов было не разобрать, но, судя по тону голоса, что-то просто ужасно выводило его из себя. Будь это не Флейн, а кто-нибудь другой, Аластор плюнул бы и вернулся к работе, посчитав ее важнее чужих проблем, но Флейн находился в списке подозреваемых на самом первом месте. Что бы он ни забыл этой ночью в лесу, это вполне могло бы выдать его истинную природу. Аластор, спрятав перо в карман, изолировав его слишком демаскирующее сияние, отправился в сторону, где находился король Вейстленда. Ступать приходилось осторожно, чтобы не хрустнуть веткой или не зашуршать листьями, но, подобравшись поближе, наследник Блоу убедился, что его старания излишни — Флейн был так зол, что не обратил бы внимания, даже двигайся он через лес напролом. Аластор остановился и спрятался за ближайшим деревом, когда голос Флейна послышался опасно близко. Выглянув из своего укрытия, он увидел, что Флейн стоил на поляне, хотя бы частично, но освещенной слабым сиянием звезд. Его собеседника не было видно вообще, по крайней мере, сначала, но вскоре это упущение исправилось: Флейн шагнул куда-то в тень и снова появился под звездным светом, сжимая горло противника одной рукой. Приятель по ночным прогулкам больше походил на зверя, а не на человека: его лапы, украшенные когтями, бессильно скребли по руке Флейна, пытаясь ослабить хватку на собственном горле. Ростом зверь достигал размеров взрослого мужчины, весом, надо полагать, еще больше. Оставалось лишь изумляться тому, как королю удается удерживать его в воздухе одной рукой. Аластор не удивился, а сделал мысленную пометку. Этого, разумеется, недостаточно. Нужны еще доказательства… — Ты понял меня? — спросил Флейн у зверя, тряся огромное животное так легко, словно оно весило не больше плюшевой игрушки. Зверь что-то прорычал ему в ответ, продолжая скрестись когтями по руке. Флейн рычал ничуть не хуже него: — Еще раз появишься здесь, я тебя убью! — после этого он согнул руку и швырнул зверя в ближайшее дерево, к счастью, не являющееся укрытием Аластора. Зверь ударился с таким звуком, будто перебил себе позвоночник — оно и не удивительно, учитывая силу броска, явно во много раз превышающую человеческую. Взвыв, тварь повалилась на землю, и почти сумела подняться, когда Флейн, явно сочтя, что этого урока будет мало, подошел к ней и бросил навстречу другому дереву. Аластору, наблюдающему не с самой удобной позиции, показалось, что на этот раз король не тронул животное и пальцем, будто бы подняв его с помощью невидимой силы. Но было слишком темно и далеко, чтобы он мог утверждать точно. Вскоре, однако, ему представилась возможность увидеть все своими глазами и так четко, что не осталось никаких сомнений. Второй удар о дерево заставил несчастного зверя уже не взвыть, а просто взвизгнуть. Треск костей повторился. После падения чудовище уже не стало пытаться встать на ноги, но Флейну и этого показалось мало. — Ты точно понял меня? — спросил он, наклонившись к поверженному противнику для того, чтобы тот его слышал. Зверь дышал тяжело, с присвистом, открыв свою зубастую пасть. Ребра, скорее всего, ощутимо истыкали его легкие, что доставляло определенные неудобства при дыхании. Животное, вероятно, оказалось оглушено ударом и потому не понимало обращенного к нему человеческого голоса. — Я должен убедиться, — ровно, почти полностью избавившись от своей злости, сказал Флейн. Он говорил почти что задумчиво, будто обращался, по большей части, к самому себе. Последний удар, произведенный по тому же самому принципу, что и второй, произошел под ясным звездным светом совсем недалеко от Аластора, так что он смог разглядеть все в желанных подробностях. Флейн поднял руку, и зверь сам собой оторвался от земли, будто что-то невидимое подтянуло его в воздух. — Для твоего же собственного блага надеюсь, что это наша последняя встреча, — учтиво сказал Флейн, обращаясь к своему собеседнику. Чудовище, понимая, что к чему, завозилось, пытаясь вырваться из невидимой хватки, но та держала очень крепко. Мужчина, не впечатленный сопротивлением, опустил руку и схватился за загривок твари вполне реально. Похоже, ему не было разницы, как проявлять свою силу. — Еще раз явишься сюда… — спокойствие оказалось всего лишь ширмой, скрывающей за собой ярость, никак не желающую покидать владельца. Впрочем, от части ее он избавился, последний раз швырнув зверя. На этот удар оказался так силен, что темное звериное тело выгнулось в неестественную сторону, а после, словно этого было мало, ствол дерева, с громким треском переломившись, свалился на него сверху, погребя тварь под ворохом ветвей и листьев, полностью скрыв ее из виду. — Надеюсь, я выразился достаточно ясно, — будто бы и не чувствуя себя мерзавцем, сказал Флейн. Взглянув на свою руку, поцарапанную звериными когтями до крови, он досадливо встряхнул ей, сбрасывая на траву темно-красные капли, и, отвернувшись, зашагал в лес, в направлении, противоположном дому и притаившемуся Аластору. Наследник Блоу, дождавшись, пока последние намеки на присутствие Флейна исчезнут, рискнул вылезти на поляну и приблизиться к дереву, чья крона спрятала под собой зверя. — Эй, ты там вообще живой? — приглушенно спросил Аластор, даже не зная, какой ответ надеялся получить. Из-под веток, листьев и упавшей половины ствола на его голос отозвалось слабое рычание. У Кровавого Принца не было ни малейшего представления о том, что делать, а потому он принялся толкать в сторону лежащую на земле часть дерева. Безумием было бы думать, что зверь может поведать о чем-то полезном, но Флейн разговаривал с ним на равных, хотя и не совсем ясно, понимал смысл рыка или нет. Но это определенно могло являться зацепкой. В любом случае… Чудовище сейчас находилось не в том состоянии, чтобы причинить кому-нибудь вред. У Аластора ушло довольно-таки много времени на то, чтобы сдвинуть сломавшийся ствол в сторону — а может, время показалось ему бесконечностью, потому что он выдохся, покрылся потом и невыносимо захотел спать. Кажется, надо было выпить немного кофе перед тем, как отправиться в лес. Энергия, покинувшая тело от шуточек эльфийской магии, не спешила возвращаться сама собой. Надо же… Пора возобновить тренировки, а то так недолго и превратиться в слабака. Путем невероятной настойчивости упавшая часть дерева все же была отодвинута в сторону, обнажив лежащее под собой существо. Оно, неожиданно для Аластора, оказалось человеком. Наследник Блоу почти не удивился, потому что навалившаяся на тело и разум усталость сделала его равнодушным практически к любому произошедшему чуду. Повалившись рядом с отодвинутым стволом, Аластор неохотно переправил все содержимое карманов рубашки в карманы штанов, заставив те оттопыриться от привалившего им богатства. После этого он, медленно и еще больше не желая этого, опасаясь ночной прохлады, расстегнул саму рубашку и протянул ее лежащему на земле человеку рядом с собой. Может, подобный великодушный жест был и не в характере принца Блоу, но он как-то слишком утомился за сегодня, чтобы напрягать себя зрелищем незнакомого голого мужчины. Уж проще пожертвовать рубашку. — Как ты? — спросил Аластор, очень надеясь, что Флейн не вернется в ближайшем будущем и не застанет его и очеловеченного зверя за такой милой беседой. — А как ты думаешь? — недовольно проворчал знакомый голос. Аластор попытался выудить из памяти имя и провел в раздумьях минут десять, которые его собеседник потратил, чтобы кое-как усесться, шипя от боли. — Кент, правильно? Последний бывший Джулиетта, — наконец сообразил Кровавый Принц, вынудив свой усталый мозг работать. Неподвижное положение постепенно возвращало ясность мыслей. — Помнится, «бывшим» меня объявил ты, а не он, так что это суждение можно определить, как сугубо субъективное, — неприветливо отозвался Кент, ворча больше для виду, чем от реальной обиды. — Я как-то не думал, что ты можешь обращаться в зверя, — сказал Аластор, деликатно переводя тему со своего мнения в более практичное русло. — Я проклят, — Кент пожал плечами, будто бы ему было все равно, но почти сразу же передернулся от боли. — Хоть какая-то польза в этом есть, — выдавил он, склонившись к самой земле: — Обычно я возвращаюсь в человеческий облик с рассветом, но, если моя звериная форма травмирована так сильно, что это составляет опасность для жизни, разум приходит ко мне гораздо раньше, — мужчина закашлялся, но, к счастью, не кровью, а от сухости в горле. — Надо уходить отсюда, — выдавил он, — Пока этот ненормальный не вернулся… — Можем прогуляться до дома, — сочувственно предложил Аластор. Не дождавшись от собеседника вдохновленного согласия, он продолжил: — Водички попьешь… Кент закашлялся еще сильнее и сразу же закивал. Аластор, довольный своей победой, помог ему подняться на ноги и позволил опереться на свое плечо. Разумеется, в доме «бывшему» Джулиетта было не более безопасно, чем в лесу — в оба места Флейн мог вернуться в любую секунду, — но накормив и напоив несчастного проклятого, Аластор рассчитывал получить от него гораздо больше сведений, чем тот мог выдать, пока они оба сидели в лесной темноте. Установить, в какой стороне дом, не составило никакого труда — оказалось достаточно вышвырнуть из кармана гнома, перед этим всучив ему перо. Зверек первоначально обиделся и отбежал достаточно далеко, но потом вспомнил, как Аластор кормил его вяленым мясом, гладил, положив на колено, или еще что, а потому остановился, обернулся, и принялся энергично размахивать зажатым в лапках мерцающим белым пером. Кент, бессовестно виснущий на Кровавом Принце всю дорогу до дома, кажется, и не обратил внимания на их странного проводника, а Аластор решил, что гномика, пожалуй, будет правильнее окрестить «Лапочкой», за его покладистость и то, как забавно светящееся перо смотрелось в маленькой, сверкающей своим собственным светом лапке. Лапочка, каким-то образом безошибочно находя дорогу к особняку, вывел Аластора и его ношу из леса прямиком во двор. После этого, посчитав свою работу оконченной, гномик забрался по штанине наследника Блоу и сам нырнул ему в карман, не утруждая хозяина подбиранием себя с земли. Перед тем, как скрыться в своем новом убежище окончательно, он поступил очень порядочно, отнеся перо в отдельный карман, где ему и полагалось покоиться. Положительно, «Лапочка» — очень подходящее имя. Дотащить Кента до дома не оставалось никаких сил, так что Аластор применил нечестный прием — опустив руку, он ощутимо хлопнул мужчину по ягодицам. — Слышь, я тебе тут не носильщик! Кент от удара пришел в себя и все-таки помог Аластору довести себя до крыльца, а оттуда — до двери. Оказавшись в гостиной, против здравого смысла, Аластор зажег все найденные лампы, превратив дом в настоящий маяк перед темной громадой леса. Но разговаривать в полумраке он не собирался. Достаточно с него на сегодня темноты. Кент, закрывшись от света обеими руками, прислонился к двери, явно желая снова убежать в лес, но Аластор предусмотрительно задвинул все имеющиеся засовы после того, как они завалились внутрь. О том, как смогут вернуться те, кто сейчас все еще разгуливает по лесу, он совершенно не беспокоился. Взрослые люди, однако. Или не люди… Но это не меняет сути дела. К тому же, последнее, чего ему хотелось, так этого того, чтобы в самой середине допроса завалился Флейн, просто бы разорвавшийся от бешенства, увидев, кто у них тут в гостях. Но он же говорил о том, чтобы Кент не приходил в следующий раз, верно? А он еще не ушел в этот. Мужчина, привыкнув к свету, прошел на кухню следом за Аластором, полным самого искреннего желания устроить проклятому настоящий допрос. Кент, однако, не горел желанием что-либо рассказывать. Доковыляв до стула, он повалился на него, не утруждая дрожащие ноги, и сразу же впился жадным взглядом в кипятильник, стоящий на разделочном столе. Аластор учтиво налил ему воды в одну из подвернувшихся под руку кружек из шкафа, в который раз отметив рюмку со странной жидкостью, отодвинутую к самой стенке. Изучать природу красных искорок, танцующих внутри прозрачной основы, времени снова не было, так что он опять проигнорировал ее и, отвернувшись, почти сразу же позабыл о своем интересе к рюмке. Налив Кенту воды, Аластор задумался над тем, что из еды может дать своему гостю. Кент легко разрешил эту загадку: есть он вовсе не собирался. Опустошив свою кружку, мужчина сделал попытку подняться, явно собираясь сбежать, и так Аластор понял, что самое время заканчивать с гостеприимством и переходить к допросу. — Давай-ка поговорим, — прямо сказал он, мягко толкнув Кента обратно на стул. У проклятого не нашлось силы устоять на ногах, и он снова свалился на сиденье. Темные глаза, все еще чем-то напоминающие глаза зверя, смотрели на Аластора недобро. — С чего это ты взял, будто я стану… — Станешь, конечно же. Аластор на секунду отошел к разделочному столу, чтобы явиться обратно с кухонным ножом. Хорошо было бы воспользоваться кинжалом, но кинжал он, кажется, где-то потерял. Впрочем, за последние дни появлялось слишком много вариантов касательно того, где могла произойти пропажа. Да уж, деньки выдались полными приключений. Несмотря на очевидный недостаток энергии, Аластор больше не чувствовал никакой сонливости. Его слишком радовала и заводила перспектива допроса — раньше, с кровяной магией, возможности уговорить оппонента были разнообразнее, но и теперь, с кухонным ножом, он все еще мог задать жару. — Ну так что, будешь рассказывать? — спросил Аластор, легонько ткнув кончиком лезвия в грудь Кента. Тот поморщился и посмотрел на него, как на идиота. Впрочем, каким бы идиотом не был Аластор, у него все еще был нож. — Ваше гостеприимство поражает воображение… — пробормотал Кент. Подняв темные глаза на Аластора, он немного расслабился на своем месте. — И что же ты хочешь узнать? — Во-первых, не «хочешь», а «хотите», и не «ты», а «ваше высочество», — Аластор ловко перевернул нож так, что пришлось схватиться пальцами за лезвие. Рукояткой он сильно ткнул Кента в левый глаз. Проклятый зашипел и прикрыл левую половину лица. — Чокнутый! Чего же ты хочешь, ваше высочество? — Мне бы хотелось услышать все, но для начала расскажи мне о Флейне. Что ты знаешь о нем? — Кто такой Флейн? — без особенного понимания спросил Кент. Аластор хотел ткнуть его еще раз, а потом подумал о том, что никто, вероятно, не знакомил любовника Джулиетта и короля Вейстленда, так что тому действительно неизвестно, о ком они говорят. — Я о психе, который тебя в лесу убить пытался, — пояснил Кровавый Принц. Кент побледнел. — Вы с ним знакомы? — загнанно оглядев кухню, он сделал новую попытку подняться, отчего Аластор снова толкнул его. Кент, сев, едва не повалился вместе со стулом назад. — Этот ненормальный может заявиться сюда?! — Не может, — утешил Аластор, едва успев удержать стул от падения, — Я запер дверь. — Не думаю, что это его остановит! Нужно срочно убираться отсюда… — Кент, даже никак не остановленный Аластором, едва сумел приподняться над сиденьем, прежде чем оно мистическим образом притянуло его назад. Страх, конечно же, был достаточно силен, чтобы заставить проклятого действовать, но сил на это просто не осталось. — Я не позволю ему убить тебя! — бодро заверил Аластор, стараясь не повышать голос слишком сильно, чтобы сверху к ним не пожаловали любопытные гости. Подумав о жителях второго этажа, он неожиданно понял, что проскочил гостиную, даже не попытавшись определить местоположение Энджела Д. Хозяин таверны вполне мог сидеть в своем углу и внимательно слушать их. Равной, однако, оказывалась и вероятность, что в доме его вообще нет. Для него, как ни для кого иного, ночные прогулки казались нормой. В любом случае, выглядывать в гостиную и рассматривать там ворох одеял Аластор не собирался. — Здесь, вместе с кучей других людей, живет Джулиетт, — сказал он, обращаясь к Кенту, — Ты, наверное, знаешь об этом. Так вот… Мне кажется, Флейн очень дорожит его расположением. Он никак не сможет прикончить тебя здесь, иначе я обо всем расскажу Светлому. Кент еще раз посмотрел на запертую входную дверь. — Джулиетт… — почти обреченно пробормотал он. — Теперь понятно, почему я прихожу именно сюда… Аластор недоверчиво приподнял бровь. — Пытаешь сказать, что совсем не контролируешь себя в форме зверя? — Это проклятье, — повторил Кент свою прежнюю фразу. Закрыв лицо руками, он продолжил: — Если бы я мог контролировать себя, это не было бы такой пыткой. — Ты хотя бы помнишь, что происходит с тобой, когда ты обрастаешь шерстью? — спросил Аластор, чувствуя подступающее разочарование. — Не контролируешь, но хотя бы помнишь? — Помню, — ответил Кент, поселив в нем некоторую надежду. — И что ты думаешь о том парне, который пытался убить тебя сегодня? — Аластор отметил, что мужчина перед ним вздрогнул, но почти сразу же взял себя в руки и спокойно ответил: — Он не человек. — Ну, это и пню ясно, — нетерпеливо ответил Аластор. — Мне больше интересно, кто же тогда. Эльф? — Считаешь, если я проклят, то теперь обязан разбираться во всех потусторонних тварях? — зашипел на него Кент, приобретя очень явное сходство со зверем. Аластору даже показалось, что ногти на руках проклятого заострились, но, вполне вероятно, это просто было игрой воображения. Он и не удивился бы, начнись даже галлюцинации. Сон подкрадывался незаметно, но очень упорно. — Хорошо, ты не разбираешься, — сказал Аластор, для верности снова пустив в ход рукоятку ножа, ткнув ей, на этот раз, в правый человеческий глаз. Кент снова закрыл рукой пострадавшую часть лица и скривился оставшейся, видимой половиной. — Если ты сам что-то знаешь об этом, я мог бы кое-что тебе показать, — выплюнул мужчина. Он явно не хотел этого говорить, но новый удар в глаз виделся ему еще менее желанным. — Что показать? — спросил Аластор, опуская нож. Он, разумеется, не мог похвастаться превосходными знаниями об эльфах, но Кенту совсем ни к чему было это узнавать. Кент вздохнул, словно сбылись его худшие опасения. Как будто он рассчитывал, что Аластор не заинтересуется сказанным! Положительно, они сегодня оба слишком устали для интеллектуальных игр. — Кое-что в лесу. Я не знаю, что это такое, но это, возможно, поможет тебе. Идем… — Кент попытался подняться, и Аластор, подумав, помог ему это сделать. Поход в лес вполне мог оказаться ловушкой, потому что они оказались бы на территории зверя и в почти полной темноте — но если существовала хоть малейшая вероятность, что это подтвердит подозрения на счет Флейна, Кровавый Принц был обязан сходить и проверить. Если что-то случится, ничего страшного. Гном, надо полагать, отомстит за него. — А сказать действительно нельзя? — приставал Аластор всю дорогу, волоча на себе тяжеленное тело Кента. Мужчина помогал ему очень вяло, едва переставляя ногами, и, когда они добрались до леса, наследник Блоу почувствовал, что скоро пора будет тащить его самого. Он повалился на землю сразу же после того, как оставил позади себя самые первые деревья. Кент, предсказуемо, опрокинулся следом, чуть не придавив Аластора сверху. Аластор успел вовремя откатиться в сторону и сразу же сел, подогнув под себя колени. Вставать не было ни желания, ни сил. — Так что же ты хотел мне показать? Кент огляделся вокруг мутным взглядом. Он не мог снова превратиться в зверя, чтобы не подвергнуть опасности свою жизнь, но проклятье звало его, тянуло назад, к звериному облику, ничуть не заботясь о том, что толкает на верную смерть. Кент сопротивлялся, как мог, но от этого реальный мир виделся ему бледным, совсем неярким, утопающим в мареве серебряных точек, носящихся перед глазами в хаотичном порядке. Тем не менее, Кент видел в темноте гораздо лучше Аластора, а потому быстро обнаружил то, что искал. Заставив себя двигаться, он принялся обходить место, рядом с которым они оказались, по кругу, сильно подволакивая правую ногу, чтобы она выдирала кустики травы, плохо удерживаемые своими корнями, и оставляла на чистой земле рваный, но вполне заметный след. На всякий случай Кент не стал замыкать круг, и отправился в середину, чертить там новые линии, проводя их по контуру тех, что Аластор не мог видеть. Сам он чувствовал невидимые узоры просто отлично, так что ему не составило труда «проявить» их. — Что это? — спросил Аластор, переползя к ближайшему дереву и поднявшись, опираясь на твердый, царапающий неровной корой ствол за спиной. С его места была видна лишь часть узора, нанесенного Кентом, но даже эта часть полностью ставила его в тупик. Не рисованием же вензелей они пришли заниматься, в конце концов. — Если бы я знал, — ответил Кент, хмурясь ничуть не хуже Кровавого Принца. — Эти штуки в лесу на каждом шагу, только невидимые для людей. Я не знаю, кто и зачем их оставил. Думал, ты знаешь. Аластор покачал головой. Эльфы ничего не рисовали на земле, в этом он был почти что уверен. Их острые ноги, конечно же, идеально подходили на взрыхления земли внешне, но на самом деле, в силу своей нематериальности, не могли делать ничего подобного. Или поэтому узоры, видимые Кенту, и были невидимы для самого наследника Блоу? Но для какой же цели эльфам оставлять на земле этот сложный, таинственный знак? Чтобы отметить границы своих территорий? В это не очень верилось, учитывая, что они с Кентом все еще были живы. Какие иные потусторонние твари, кроме эльфов, могли обитать в лесу так близко к дому? Проклятый, закончив с заполнением круга, поскорее сбежал из него и посмотрел, как и Аластор, со стороны. Большая часть проделанной работы утопала в темноте, не заслужив внимания звездного света. Наследник Блоу, опомнившись, вытащил из кармана светящееся перо и только-только собрался поднести его поближе к границе нарисованных линий, когда оно само вырвалось от него и долетело до самой середины круга, зависнув в центре, над хитросплетением внутренних узоров. Белый свет, сначала положено слабый, начал все более возрастать с каждой секундой, что перо проводило на своем месте. Вскоре оно осветило весь круг, хотя его диаметр равнялся размеру небольшой комнаты. Так Аластор смог в полной мере разглядеть поставленную на земле печать — но это ему, разумеется, ничего не дало. Подобный символ он видел впервые. Узор в сердцевине круга был слишком сложным, чтобы его можно было скопировать по памяти, а ни бумаги, ни карандаша при наследнике Блоу не оказалось. Он попытался отпечатать странный рисунок у себя в голове, проникнуть в логику изящных внутренних линий, явно нарисованных по принципу, который ему никак не давался. Но сколько бы Аластор не смотрел на линии, их тайна не спешила открываться перед ним. Наоборот, с каждой секундой будто бы становилась все более непостижимой. Кент, отвлекая Кровавого Принца от бесполезного разглядывания печати, подсвеченной сверху сиянием пера, уселся на землю, окончательно выдохшись. Переползя до ближайшего дерева, он прислонился к нему спиной, переводя дух. Аластор, отделившись от собственного ствола, подошел к мужчине и сел, прислонившись к древесному боку рядом с ним, подгребя под себя немного палых листьев, чтобы холод земли не морозил зад. Помогло не особенно, честно сказать. — Может, расскажешь мне обо всем? — спросил он, не глядя на Кента. Взгляд, помимо воли, притягивался к перу, продолжающему самостоятельно висеть над землей. Это определенно была магия, вот только чья, и не враждебная ли — этого определить Аластор не мог. Перо сверкало очень ярко, ничуть не хуже полностью заправленной масляной лампы, но его свет больше не нарастал, как раньше, остановившись на том уровне, что был достигнут. Если Флейн все еще находился в лесу, то, просто посмотри он в их сторону, ему стало бы ясно, что кто-то, кроме него, решил обосноваться в лесу этой ночью. — Обо всем? — хрипло спросил Кент, будто не понимал смысла этого вопроса. Аластор почти не мог видеть его, но не прибегал к боковому зрению, чтобы следить за своим собеседником. Он был уверен, что Кент тоже смотрит на светящееся перо. Судя по затянувшемуся молчанию без очевидного протеста, проклятый серьезно раздумывал, не согласиться ли на предложение наследника Блоу, но, кажется, никак не знал, с чего начать. — Ты ведь никогда не любил Джулиетта, верно? — предположил Аластор, давая подсказку, откуда следует начать рассказ. — Нет, — не согласился Кент, но его несогласие было подделанным, каким-то обреченным, словно он отлично понимал, что его не просто раскрыли — что ему самому скоро придется во всем признаться, но привычка просто не позволяла вот так взять и забыть о себе. Аластор не стал ничего говорить. Помолчали еще немного. — Да, — с трудом признался Кент. Аластор предпочел не комментировать, чтобы случайно не сбить ему настрой. — Я просто… исполнял приказ… — Кент снова замолчал, на этот раз основательно, будто теперь решал, стоит ли посвящать Аластора во все подробности этого дела. — Флейн не позволит тебе вернуться сюда еще раз, — сказал Аластор, — Так что тебе в любом случае придется прервать выполнение своей миссии. Расскажи мне все, — он повернулся, выпустив перо из поля зрения, и едва не натолкнулся на Кента, поменяв положение около своей стороны ствола. — При мне больше нет кровяной магии. Тебе нечего боятся сейчас. — Нет… магии? — явно не поверил Кент. — Но как… — Это слишком длинная и неприятная история, в которой я до конца не разобрался, — солгал Аластор, не признаваясь в том, как все было предельно просто. — Но я могу тебе доказать. Подумай сам: будь у меня магия, стал бы я тебя пытать кухонным ножом? Если не веришь, можешь даже ударить меня. Кент был хорошо виден в ярком свете, исходящем из пера, зависшего над кругом. Он явно сомневался в том, что Аластор стал безобиден. Идея проверить это с помощью нападения и вовсе казалась ему совершенно неприемлемой. — Я верю тебе и так, — пробормотал он, может быть, вовремя вспомнив о мстительной натуре принца, а может, просто не видя смысла нападать на своего единственного, в данный момент, союзника. — Вот и славно, — Аластор вернулся к своей стороне дерева, снова потеряв Кента из виду, и уставился на перо. Его свет, до этого остающийся вполне ровным, принялся медленно меркнуть и почти незаметно мерцать, словно перо израсходовало большую часть поступившей в него энергии и теперь переходило в экономный режим. Аластор усмехнулся. Магия. Такая ненадежная штука. — Ты, в общем-то, прав, — невесело улыбнулся Кент, — Закончить задание мне теперь никак не светит, а наш Повелитель, к сожалению, не настолько милосерден, чтобы простить провал. Аластор не стал выдавать своего удивления и спрашивать про «Повелителя» подробнее, хотя у него не было никаких сомнений на счет того, о ком идет речь. — Когда я был еще совсем мальчишкой, мы с родителями жили в деревне, очень бедно и далеко от цивилизации. Настолько, что я до сих пор не знаю, в каком именно королевстве мы находились. Однажды мне так надоела голодовка, тяжелая работа и отсутствие всяческих надежд, что я убежал из дома. Меня поймали достаточно скоро, и, к сожалению, не соседи — торговцы людьми. Таких в глухих местах всегда было с достатком, поэтому никто из деревни почти никогда и не уходил в поисках лучшей жизни. Мне повезло — я был совсем молодым мальчишкой, крепким, высоким, на многое способным. Меня продали какому-то дворянину. Могу сказать, что он был хорошим хозяином, и слуги, включая рабов, вроде меня, никогда не страдали от его тирании. Моя жизнь наладилась. Общая комната, где мы жили вместе с другими рабами, была уютнее той, что ждала меня в родном доме, а пища — во много раз сытнее и вкуснее, чем я пробовал за всю свою жизнь, хотя некоторые из моих товарищей называли ее «помоями». Бедняги. Вот уж кому приходилось несладко. Я работал усердно и никогда не отлынивал от работы, в компании вел себя скромно и не влезал в драки. Это неожиданным образом привлекло внимание хозяина ко мне. Оказалось, по его приказу надсмотрщик, приглядывающий за рабами, сообщал ему обо всех, кого можно повысить по службе или использовать для других дел. Я показал себя спокойным и перспективным, так что однажды утром вместо работы меня привели к хозяину на разговор. Он был уже стар, но, вероятно, именно этим и обуславливались его доброта и ум — он уже слишком хорошо понимал цену жизни, своей и чужой, чтобы не издеваться над другими и не тратить время иным нецелесообразным образом. Хозяин похвалил меня и спросил, кем бы я хотел стать. Тогда я подумал, что это мой единственный шанс, и высказал ему свою самую смелую мечту, придуманную мной еще дома, в ночные часы, когда от голода совсем не спалось. Я сказал ему, что хотел бы стать учителем, а если это невозможно, то просто заниматься бумажной работой. Он признал, что мое решение ему нравится. Существовала простая проблема: я не умел ни читать, ни писать, ни красиво говорить, так что меня было бы стыдно показывать перед другими, образованными людьми. Хозяин не нашел в этом особенной беды. Он дал двум своим самым ответственным слугам задание научить меня всему этому, лишь уточнив, действительно ли это то, чего я хочу. Тогда я сказал, что да, и даже осмелился спросить, почему его вообще интересует, чего я там хочу, ведь я всего лишь его вещь. «Когда человек делает дело с любовью, — ответил он, — Результат не сравниться с тем, что был получен через силу». Истинно, этот человек знал, чего хочет. Не думаю, что хоть один человек в поместье, если он прикладывал достаточные старания, оставался не вознагражден за это. Я принялся учиться еще усерднее, чем ранее трудился. Больше всего мне было страшно, что я каким-то образом не оправдаю ожиданий хозяина — а он часто проверял меня. Позже он рассказал мне, что я единственный раб, решивший научиться читать. Или, возможно, единственный, кто в этом признался. Через два месяца я не только научился читать и писать, но и делал это с огромным успехом — другие слуги, даже умеющие выводить буквы, восхищались тому, какой у меня прекрасный и ровный почерк и как быстро я могу писать. С чтением дело обстояло еще лучше. Выучившись ему, я принялся целыми днями практиковаться, пытаясь догнать в знаниях остальных. Конечно, они учились всему, что знали, годами, но мне было не занимать упорства. Я привык работать без отдыха. Дома я жаловался на это и даже часто пытался отлынивать, но лишь потому, что у меня не было цели. Там я мог бы стараться сколько угодно, но в моей жизни ничего не изменилось бы. Здесь у меня появился стимул. Тело мое было развито, оставалось лишь развивать ум. Через несколько лет я стал самым первым слугой своего хозяина, его незаменимой правой рукой. Мой господин, к несчастью, становился все слабее с каждым месяцем, и вскоре просил моей помощи практически в любом деле. Я делал все, что он просил, и даже больше, прекрасно понимая, что никогда не смогу отплатить ему за все, что он для меня сделал. Это был удивительный человек. Я любил и уважал его так, как никогда не любил и не уважал даже родного отца. Однажды хозяину потребовалось явиться на званный вечер, но в ту пору он уже сделался так слаб, что любые поездки могли повредить его здоровью. Следовало, тем не менее, передать одному лорду бумаги тем вечером, и мой господин попросил меня съездить туда и сделать это за него. Бумаги были очень важные, хотя я и не знал, что в них. Это было ужасно ответственное дело, и он не мог доверить его никому, кроме меня. Я уверил его в том, что доставлю документы в целости и сохранности. Так и произошло, но тот вечер навсегда перевернул мою жизнь. На том балу я встретил женщину. Она была самой прекрасной женщиной из всех, что я когда-либо видел, и я оказался просто околдован, очарован ее красотой. Она была очень знатной. Мне не полагалось даже смотреть на нее. Мы никогда не смогли бы быть вместе. Но я оказался не в силах сопротивляться ее очарованию и подошел к ней поближе. Я не смел заговорить. Она сама обратила на меня внимание, каким-то образом выделив из толпы. Надо сказать, я никогда не испытывал ничего подобного. Я был чуть старше тебя, наверное, но до того момента никогда ни в кого не влюблялся. Я был слишком занят. У меня была цель. Но в тот момент я достиг всего, чего мог желать. И встретил ее. Недостижимую. Сразу же превратившую мою хорошую, как я думал, жизнь, в полную ничтожность. Что я получил своим усердным трудом? Я все еще оставался рабом, простолюдином, недостойным касаться ее руки, и эту пропасть мне было никогда не преодолеть, что бы я не предпринимал. Она заговорила со мной, и я едва не умер от волнения. Она была очень умной, начитанной, проницательной, она могла буквально читать мои мысли! Она была великолепна. Я не мог поверить в то, что такая, как она, обратила внимание на ничтожество вроде меня. Мы проговорили весь вечер, отойдя куда-то далеко от зала, бродя по коридорам особняка, где проводился прием. Нам не встретилось даже других слуг. «– Ты милый, не глупый и, положительно, несчастный, — сказала она мне в конце вечера, даже не подозревая, что несчастным меня сделала именно встреча с ней, — Я очень хочу помочь тебе. Послушай… Есть человек, который ищет верных людей. Мы называем его «Повелителем». Он знает, что нужно сделать для спасения мира», — тогда все Бриллианты еще были живы, так что я особенно не беспокоился о конце света, но она могла бы сказать мне о чем угодно. Если слова были произнесены ее волшебным голосом, даже бред обретал огромный смысл. Я согласился помочь Повелителю без всяких колебаний, когда узнал, что она — одна из верных его друзей, и, служа ему, я смогу часто встречаться с ней. Она поведала мне время и место нашей следующей встречи, а после мы расстались. Так моя жизнь снова неузнаваемо изменилась. Я никогда не видел Повелителя и не слышал его голоса — он общался лишь со своими преданными друзьями, в число коих входила и женщина, околдовавшая меня. Друзья, в основном, и передавали нам его слова. Приспешников у него было очень много, и всем находились разные задания. Я не до конца понимал смысл многих, но Повелитель просто плел сеть интриг и с каждым годом все крепче стягивал нити — так, в конце концов, я оказался в королевстве Картлоу. Благодаря содействию остальных заговорщиков, часто занимающих и более высокие посты, чем я, я был назначен учителем самого принца. Джулиетт в ту пору был еще маленьким мальчиком, но я сразу понравился ему. Это нисколько не было совпадением. Главной целью Повелителя являлось разбить каждого из Бриллиантов, а для этого следовало, чтобы они очень сильно полюбили кого-то. К каждому из Бриллиантов было подослано по специальному агенту, выбранному на основе предпочтений того или иного избранного. Мне достался Джулиетт, и на многие годы я сделался его преданным другом, учителем, а в последний год — и любовником, как и требовал Повелитель. Но, кажется, что-то в этом плане пошло не так… — Кент вздохнул и замолчал. — Кто та женщина, в которую ты влюбился? — зачем-то спросил Аластор. — Может быть, я ее знаю? — Знаешь, конечно, — невесело откликнулся мужчина, — Она ведь принцесса. Аластор серьезно задумался над этим. У него, разумеется, никогда не было проблемы в выборе избранника или избранницы — как перед принцем-наследником, перед ним открывались любые двери. Кент был лишен подобного; он мог оставаться любовником Джулиетта или своей красавицы до конца жизни, но никогда не смог бы стать равным им. — Что она чувствует к тебе? — спросил Аластор. — Если бы я только знал это, — ответил Кент мрачно. — Насколько мне известно, она не замужем… –…это уже подбадривает… — влез Аластор. –…но вокруг нее всегда так много мужчин, что я не уверен, что она помнит меня. — В таком случае тебе надо сделать что-то, что навсегда выделит тебя среди остальных для нее, — сказал Аластор, ничуть не сомневаясь в правильности своего совета. — Что, например? — с напускным безразличием спросил Кент. — Предложи ей сбежать с тобой, — пожал плечами Аластор. — Но не так, как делают дилетанты, пытающиеся произвести впечатление на женщин — не так, чтобы она просто посмеялась над тобой. Расскажи ей все, что случилось. Можешь снова выдать рассказ о своей жизни. Покажи ей, какое влияние она оказала на тебя и серьезно рассмотри то, что ты еще готов ради нее сделать. Убей кого-нибудь ради нее у нее на глазах. Спаси кому-нибудь жизнь. Ввяжись в смертельно опасную дуэль, нагруби какому-нибудь господину — докажи ей, что ты говоришь серьезно. Скажи ей, что если через год вашей совместной жизни после побега она не согласиться выйти за тебя замуж, то может сдать тебя Повелителю с потрохами. Уменьши до месяца! Будь решителен! Порази ее! Взволнуй ее так, чтобы она перестала логически мыслить и согласилась сбежать с тобой — а после сделай все, чтобы она в тебе не разочаровалась. Женщины любят горячих красавчиков, но еще больше они любят настоящих мужчин. Это инстинкт. Покажи ей, на что ты способен, и обретешь если не ее, то, по крайней мере, уверенность в себе. — Это бред, — сомневаясь в своем суждении не меньше, чем в услышанных словах, сказал Кент. — Ты когда-нибудь делал что-нибудь подобное? — Нет. Мне, чтобы влюбить в себя Мэтта, оказалось достаточно быть смельчаком и запустить руки ему в штаны. Люблю парней. С ними все намного проще, — Аластор потянулся, ничуть не стесняясь улыбки на своих губах. Перо уже почти опустилось в центр печати и теперь светилось едва-едва. Скоро уже надо будет подскочить к нему и взять в руки, чтобы не утащил ветер, если тому вздумается посетить лес. — Я подумаю над твоими словами, — сказал Кент через несколько минут затянувшегося молчания. Аластор, успевший за это время даже задремать, вздрогнул от неожиданности и открыл глаза. Он и сам не заметил, как начал засыпать. Ему, пожалуй, уже давно следовало возвратиться к себе в кровать, забыв о поисках растений и разговорах, по крайней мере, до следующей ночи, но подсознание подсказывало, что он видит Кента последний раз. Не обязательно, что в самый-самый последний, но после окончания этой встречи повторная может состояться очень и очень не скоро. Против своего прежнего предубеждения по отношению к проклятому, сейчас Аластор даже жалел об этом. — Но ты ни разу не упомянул о проклятье, — спохватился он, даже осознавая, что, начни Кент действительно длинную историю, удержаться от сна сделается просто невозможно. Не от неуважения к рассказчику, разумеется, а просто от того, как слипались глаза. Но, все же, ему хотелось услышать хотя бы самое начало. — Проклятье… Ты вообще знаешь, как это бывает? Кажется, будто его насылают за какие-то особые заслуги, а на самом деле, как показывает опыт, это всего лишь гадость, выращенная в пробирках, разлитая по склянкам и колбам, что продаются на черном рынке, — голос Кента убаюкивал надежнее любой колыбельной, но Аластор, проявляя завидное упорство, усилием сбросил с себя чары сна. — Вроде яда? — спросил он, встрепенувшись. — Практически так, — согласился Кент, — Вроде яда, изготавливать который умеет одна-единственная семья. Они могли бы править миром, если бы захотели, но главу рода интересует лишь изобретение новых видов проклятий. Он чокнутый, но невероятный гений. Его изделия попадали на рынок из-за того, что ему часто требовались деньги для покупки новых ингредиентов. Нашему Повелителю не понравилось, что этот человек пропадает свои ужасные изделия любому, кто предложит достаточно золота, и он отправил меня разделаться с ним. Не сразу, поэтому и не подходил наемный убийца — мне требовалось втереться к нему в доверие, чтобы узнать, где находиться его тайная лаборатория. Мой Повелитель хотел, чтобы я уничтожил ее и лишил этого человека влияния при дворе, потому что он пользовался большим доверием короля, которому служил. К сожалению, мне не удалось добиться ни одной цели. Лаборатория до сих пор не найдена, а падение ученого случилось даже и без моего вмешательства — сумасшедший, полагая, что изобрел самое мощное из своих проклятий, решился попробовать его не на том человеке. Его не казнили за ошибку лишь в память о старых заслугах. Ему запретили продавать и создавать старые проклятья, но лабораторию не смог найти ни я, ни кто-нибудь другой. — Это так и не объясняет, как ты оказался проклятым, — вставил Аластор, все еще каким-то чудом неспящий, когда Кент сделал небольшую передышку. — Мой Повелитель посчитал задание проваленным и в наказание заставил выпить одно из проклятий. С тех пор в особенные периоды ночью я принимаю облик зверя. Это нисколько не помешало мне занимать мое место рядом с Джулиеттом — его зверь не трогает, потому что подсознательно помнит о задании. В первый раз Джулиетт увидел меня в таком виде, когда я разделался с наемными убийцами, подосланными к нему, и ничуть не испугался меня. Удивительный он человек, не так ли? — Да, — ответил Аластор. — Наверное, если я признаюсь Повелителю, что провалил задание и на этот раз, он просто прикончит меня, — задумчиво, но без печали или страха, сказал Кент. Он не сомневался в своих словах. Аластор, против воли, разделял его мнение. — Можешь остаться здесь, — неожиданно предложил он. — Здесь, со всеми Бриллиантами, твой Повелитель тебя ни за что не достанет… — он как-то забыл о том, что Повелитель — эльф, а значит, может пересекать огромные расстояния без своего физического тела и проходить через стены. Едва ли спрятаться от него было возможно. К тому же, один из жителей дома вполне мог оказаться этим самым Повелителем, так что, согласись Кент остаться, это могло бы подвергнуть его большей опасности, нежели решение сбежать. — Нет, думаю, я все-таки сбегу… — продолжил свои размышления Кент, — Сбегу и предложу ей сбежать. Если она не согласится… Спрошу ее, что она чувствует ко мне. Если не захочет дать мне и шанса, сбегу один. Она навсегда останется светом в моей жизни, и я не хочу, чтобы ее светлое имя было омыто моей грязной, проклятой кровью… Пожелай мне удачи, Аластор. — Удачи? — Аластор с трудом поднялся, обошел дерево и оказался прямо перед Кентом. Свет пера, теперь оказавшийся сбоку, померк настолько, что в нем стало почти невозможно различить черты лица мужчины. Тени превращали слабую улыбку проклятого в подобие оскала зверя. — Тебе не нужна какая-то там удача, Кент, — сказал Аластор, опустившись на землю напротив него, — Я уверен, что твоя неведомая красавица сделает глупость, если не согласится дать тебе ни шанса. Ты заслуживаешь этого. А если же она посчитает иначе… Что ж, ты отыщешь себе иную судьбу. Эй, ты все еще красив и молод! Я уверен, все у тебя будет хорошо. — Мог бы ограничиться одним пожеланием удачи, — усмехнулся Кент. Ему было страшно, но он не собирался поддаваться этому чувству. Тревога за будущее захлестывала с головой, но ему удавалось справляться с этим на протяжении всей жизни, и теперь не изменилось ровным счетом ничего. — У тебя было столько приключений, Кент! — поддержал его Аластор, совершенно не желая смерти человеку, сидящему перед собой. Вся ревность к Джулиетту, вся злость касательно предательства ушла — теперь, когда он знал, почему Кент решился на это, от ненависти не осталось и следа. — У тебя все получится, — убежденно сказал он, — А после, когда мы спасем мир, я верну себе престол и мы поймаем Повелителя и подвесим его за уши, можешь вернуться. Уверен, если тебе не удастся уговорить свою принцессу, ее уговорю я. Ты же знаешь, я мастер уговоров. Вот, уговорил же тебя сбежать. Кент рассмеялся, хотя и без особенного желания это сделать. Смех выдавал тревогу, но он имел на нее полное право. — Все будет хорошо, — сказал Аластор, и, руководствуясь странным порывом, вдруг поднялся, дошел до круга и подхватил перо, почти опустившееся на землю и переставшее светить. Вернувшись с ним к Кенту, он протянул перо ему. — Возьми это, пожалуйста. Пусть будет твоим талисманом. — Вы сегодня так добры, ваше будущее величество, господин Блоу, — улыбнулся Кент, принимая его подарок. Подумав, он сунул перо в карман рубашки, пока что болтающейся на нем в качестве набедренной повязки, исправно прикрывающей наготу. — Я просто не выспался, — ответил Аластор с широким зевком, и это было самым убедительным аргументом. Они с Кентом попрощались и поднялись, оба удивленные тем, что каким-то чудом все еще могут стоять на ногах. Мужчина старался не смотреть на Аластора, но в темноте этого не было заметно. — Прости, что назвал тебя «шлюхой среди принцев», — наконец извинился он. — Чего уж там, — отмахнулся от него Аластор, — Это ведь было чистой правдой. — Было? — Думаю теперь я, по большей части, завязал, — улыбнулся Аластор. — Со спасением мира как-то стало не до того. Кент пожал ему руку на прощанье, а потом, видя в темноте куда лучше Кровавого Принца, отвернулся от него в нужном направлении. — Дом вон там, — на всякий случай сказал проклятый, махнув назад. — Я это учту, — улыбнулся Аластор, не спеша отворачиваться. — Мне передавать Джулиетту что-нибудь? Кент, уже сделавший шаг вперед, замер. — Скажи ему, я не сожалею о времени, что мы провели вместе. Сожалею лишь о том, что обманывал его. — Он тебя простит, — уверенно заявил Аластор. — Я знаю, — откликнулся Кент, не оглядываясь на прощанье, — Сомневаюсь лишь, что я смогу простить себя сам. Аластор не успел ничего добавить: мужчина, ускорив шаг, быстро ушел вперед и скрылся в темноте между деревьями. Опустив руку в карман штанов, принц нащупал гнома и сжал его, так что тот легонько, сонно цапнул глазами за кончики пальцев. — Пошли домой, — сказал Аластор, обращаясь к самому себе. Последний раз оглянувшись на таинственный круг, почти невидимый без освещающего его пера, он поспешил в сторону особняка, очень надеясь, что ему не случится уснуть по дороге. На выходе из леса его ждал сюрприз — еще один дар уходящей ночи. Аластор остановился, держась за последнее дерево, преграждающее ему путь ко двору. Совсем недалеко его звал слабый, но очень заметный белый свет. Наплевав на усталость, он немного свернул в сторону, дошел до своей новой находки и подобрал ее. Сначала он подумал, что Кент выбросил перо, и то сдуло ветром сюда, но, только подобрав его, сразу же понял, что нашел другое. Это было длиннее, но легче, что радовало. Размер достигал полторы ладони, и спрятать его в карман было бы проблематично. Но Аластор все равно не мог не подобрать этот источник волшебного белого света. Если придется лезть в подвал, «фонарик» ему точно пригодиться. Осмотревшись на предмет других перьев, и не обнаружив в округе таковых, он поплелся к дому, чувствуя себя странно удовлетворенным, словно находка пера была завершающим элементом, последним в списке дел, предстоящих ему этой ночью. Зайдя в особняк, Аластор первым делом выключил свет, а потом поплелся на второй этаж, едва справляясь с заплетающимися ногами. Теперь он с полным правом мог лечь спать. Это и сделал. Флейн возвращался домой, едва не дождавшись в лесу рассвета. Никакой усталости не было — ее сполна заменяла злость. Может быть, именно она и заставила его остановиться, когда он, почти дойдя до последних деревьев, увидел начерченный на земле круг со сложным узором переплетающихся линий внутри. Какой идиот мог сделать круг видимым, не приходило ему в голову. Так же, как и то, кому могла принадлежать сама печать. Движимый злостью, Флейн зашел за границу круга и прошел до самой его середины. Он слишком поздно ощутил, как внутри печати активировалось поле — бессонная ночь притупила бдительность. Было слишком поздно что-то предпринимать, и ему удалось сделать лишь один шаг, прежде чем невидимая сила придавила его, заставив распластаться на земле. Ноги и руки, вместе со всем телом, оказались так плотно прижаты, что ими невозможно было пошевелить, даже согнуть пальцы. — Здравствуй, Флейн, — проворковал незнакомый голос. Флейн попытался понять, где находится говоривший, но без возможности повернуть голову это было трудно. Скоро, впрочем, он осознал, что голос звучит не в реальности, а прямо у него в голове, чувствуя себя совершенно своим среди растерянных мыслей первого Бриллианта. — Тебе сегодня повезло, — продолжал голос. Мысленный или нет, но он каким-то образом умудрялся перемещаться внутри головы Флейна, звуча то слева, то справа, а то и вовсе откуда-нибудь сверху. Его излюбленным местом, однако, было чуть-чуть над правым виском короля, словно он тихо говорил что-то ему на ухо. — Сегодня я оставлю тебя в живых. «Я доберусь до тебя, тварь!» — подумал Флейн, тщетно пытаясь преодолеть сопротивление крепко держащего его поля. Оно, к сожалению, оказалось слишком сильно, чтобы его усилия, по крайней мере, вот так сразу, возымели свой результат. — Ну-ну, спокойнее, — хохотнул голос. — Я ведь оставляю тебя в живых не просто из-за везения, но и ради того, чтобы ты мог спасти мир… Однако это не будет продолжаться вечно. Знаешь сам… — голос перечислил несколько имен, чьих обладателей Флейн никогда не встречал лично, но имена определенно были ему знакомы. «Тварь… — мысленно прорычал Флейн. — Ты поплатишься за все, что сделал!» Ему наконец удалось оторвать от земли один из пальцев — указательный правой руки, и голос в голове пришел в явный восторг. — Продолжай в том же духе, красавчик! Ты же знаешь, чем больше твоя сила, тем больше ты привлекателен для меня… — голос превратился в интимный шепот, от каждого слова которого Флейна передергивало от отвращения. — Я жду не дождусь нашей встречи, — прошептал голос, — Даже не могу представить, как же сладко твое поле, как солена кровь, составляющая из себя основу твоего дома… Как вкусен ты сам… Тебе ни за что не победить меня, но сегодня ты еще будешь жить. Отложу удовольствие на потом… Флейн вспомнил перечисленные имена и зажмурился. — …на сегодня мне уже достаточно пищи, — закончил голос. Печать под Флейном вспыхнула ярким светом, легко просочившимся даже через закрытые глаза, оставив свой потемневший отпечаток под веками, пока зрение окончательно не пришло в норму. После вспышки, невидимой ни для кого, кроме первого Бриллианта, держащее его поле исчезло, а голос в голове смолк. Теперь Флейн просто лежал в начерченном на земле кругу, внутри которого смешались и полустерлись почти все внутренние узоры. Нужно было вставать, но он не смог найти в себе силы сделать это так сразу. Бессилие ощущалось хуже, чем открытая рана. Флейн не хотел признавать, что хозяин печати сильнее, чем все, кого он когда-либо знал. Все было бы иначе, узнай король о его существовании раньше, тогда, когда тварь только-только набирала силу, а не теперь, когда она пожрала десятки ему подобных и забрала себе их могущество. Он сначала сел, а потом поднялся. Ноги почти не слушались, но желание не оставаться внутри печати врага было так сильно, что Флейн все-таки сумел совладать с ними. Выбравшись за пределы круга, он заставил себя не останавливаться и потащился в сторону дома. Сапоги снова немилосердно жали, но Флейн не обращал никакого внимания на боль и тем более не думал облегчать ее. Она помогала ему не потерять сознание или не впасть в забытье. Для этого было еще слишком рано. Один раз Флейн остановился, но не ради передышки, а для того, чтобы не потерять самообладание позже. — Я найду тебя! — крикнул он притихшему лесу. Ему было все равно, насколько неравным будет бой. Ни в коем случае нельзя сдаваться и оставлять все, как есть. С каждым днем тварь набиралась все больше силы. Она убила уже столько таких, как Флейн, что скоро, вне всякого сомнения, должна была наступить и его очередь. Что ж, тогда он заставит ее подавиться собой, как непомерно большим куском. Дерево, в которое пришелся яростный удар, со стоном сломалось, повалив половину толстого ствола на Флейна. Он легко отбил ее в сторону, даже не взрогнув. — Я убью тебя! — прокричал Флейн, и на этот раз слова не звучали угрозой, как те, что он адресовал Кенту. Сейчас они казались обещанием, нерушимой клятвой. Залогом будущего отмщения за тех, кого убила и еще убьет эта тварь. Он выбрался из леса и пересек почти весь двор, когда насмешливый ветер швырнул ему в лицо издевательское напоминание о посетившем его существе — белое перо с парой грязных пятен, большое и длинное, не подходящее по размерам для птицы. В темноте его было почти не видно. Оно пронеслось у Флейна перед глазами и утащилось, подхваченное все тем же ветром, куда-то вдаль. Флейн проследил за ним взглядом. Тварь где-то совсем близко. Кому еще, кроме него, она могла навредить? Он ускорил шаг и поскорее добрался до крыльца дома. Какой бы силой не обладало чудовище, с которым ему предстояло сразиться, он ни за что не допустит, чтобы оно навредило кому-нибудь из живущих в особняке. Никогда.