Кровавый Бриллиант

Аластор приглядывал за тем, чтобы Лоурейт не беспокоил Сару. Четвертый Бриллиант, разумеется, замечал его постоянное, навязчивое присутствие где-то на краю поля зрения, но ничего не говорил по поводу этого. К девушке-эльфу он, впрочем, почти не приставал. Надо думать, постоянное внимание Аластора мешало и его планам касательно побега, так что по большей части Лоурейт просто слонялся по дому, иногда выглядывая во двор, откровенно скучая. Ни с кем из Бриллиантов он не сближался и старался даже не заговаривать, словно они все были недостаточно хороши для него. Сара, наконец освобожденная от преследования, отдохнула, выспалась и стала выглядеть гораздо лучше, чем раньше. В те несколько дней, что она провела в доме перед своей поездкой до города, не произошло никаких примечательных событий. На Лоурейта и Аластора девушка все еще смотрела с подозрением, но наследник Блоу вел себя рядом с ней, как настоящий джентльмен, забыв об их извечных ссорах, а Лоурейт даже не заговаривал, просто молча бросал странные взгляды и чаще всего уходил из комнаты, если там появлялась она. Поведение Аластора было полностью оправдано тем, что ожидало их впереди: не следовало сомневаться, что после того, как осколок камня будет извлечен у него из спины, они вернуться к прежним отношениям, а вот проснувшееся безразличие со стороны принца Данталии немного настораживало. Впрочем, Сара и тут была уверена, что это временное явление. О том, что она уезжает в город, знали только Аластор, Лоурейт и Мэтт. С остальными она почти не общалась, и, к тому же, не слишком-то доверяла им – от Рэймонда информация могла попасть к Батери, от Джулиетта – к Флейну, а ей совсем не хотелось посвящать главных подозреваемых в свои планы. Поэтому Сара и не стала кричать о своем отъезде, а просто собрала немногочисленное золото, еще оставшееся у них, и покинула особняк, не попрощавшись даже с теми, кто знал о том, куда она отправляется. Аластор в тот момент как раз пропадал в подвале, Мэтт о чем-то беседовал с кем-то из Бриллиантов, даже Энджел Д. куда-то уполз из гостиной. Единственным свидетелем ее ухода стал Лоурейт. – Уже уезжаешь? – спросил он, поджидая ее около входной двери. – Сам знаешь, – отозвалась она, слегка напряженно поддернув на плече старую сумку, вполне приглянувшуюся ей среди всех ничейных вещей в особняке. Лоурейт кивнул, словно услышал именно тот ответ, на который рассчитывал, и отошел от двери, пропуская ее за порог. Сара прошла мимо него, не забыв одарить подозрительным взглядом, и ничуть не удивилась, когда он вышел за дверь после нее. Они дошли до конюшни вместе, разве что принц шел чуть позади. Прежде, чем Сара успела скрыться в душной темноте, где поджидали лошади, Лоурейт сделал попытку схватить ее за руку. Просто попытку – потому что его пальцы замерли над ее рукой, не прикасаясь, но Сара все равно остановилась и повернулась к нему. – Возьми меня с собой, – серьезно попросил он. – Я не могу сделать этого, – ответила она, сбитая с толку такой внезапной просьбой. Нет, ей, разумеется, приходило в голову, что принц Данталии может напроситься ей в спутники, но девушка предполагала, что он сделает это раньше, а не в последнюю минуту перед отъездом. – Я… я должен был сказать это раньше, да? – угадав направление ее мыслей, спросил Лоурейт. Он пытался улыбнуться, но улыбка выходила кривой и нервной, ничуть не располагающей к себе. Пригладив волосы, четвертый Бриллиант еще больше растрепал их, что предало ему совсем уж растерянный вид. – Даже если бы ты попросил раньше, ничего бы не изменилось, – честно ответила Сара. Она могла бы толкнуть принца плечом и войти в конюшню, но ей было жаль его. – Если ты чего-то хочешь, я могла бы привезти это тебе. Я отправляюсь в большой город, там много чего есть. Если ты, конечно, просто не хочешь сбежать, потому что так я не играю. Лоурейт открыл и закрыл рот. В неровной улыбке добавилось смущения, но глаза протестующие заблестели, словно он собирался начать ссору. – Чем тебе не нравится наша компания? – спросила Сара так, словно никогда не спрашивала этого прежде. – Почему другие Бриллианты неприятны тебе? Лоурейт упрямо отвел взгляд, будто она могла бы прочитать ответ по его глазам, если бы заглянула в них. Сара вздохнула. – Давай, когда я вернусь, попробуем подружить тебя со всеми? Он отрицательно покрутил головой, с таким упрямством, что становилось понятно – потребуются часы утомительных переговоров, чтобы переубедить его. И то не факт, что получится. – Тогда я даже не знаю… – Сара мельком взглянула на небо. Оба солнца уже скрылись за деревьями, направляясь к горизонту. Она рассчитывала, по крайней мере, преодолеть половину леса до темноты. Это позволило бы ей добраться до города через пару дней ровно к рассвету – к тому времени, как откроется рынок, но торговцы еще не успеют распродать большую часть своих товаров. Вышло бы неудачно, прибудь она к вечеру или полудню. Следовало поторопиться. – Ну, раз ты не хочешь ни с кем ладить, тут я уж тебе ничем помочь не могу. Точно не хочешь ничего из города? Он покачал головой. Сара ушла в конюшню, больше не задержанная им. Когда она вернулась, Лоурейт стоял на своем прежнем месте и следил за ней из-под жемчужной челки зелеными углями своих лихорадочно пылающих глаз. Сара, стараясь не смотреть на него, оседлала приведенную лошадь и запрыгнула в седло. Говорить оттуда оказалось гораздо легче – так Лоурейт, чьи длинные ноги позволяли ему быть выше Сары на полголовы, больше не давил своим ростом. – Что? – устало спросила она. – Или говори что-то дельное, или возвращайся в дом, – ей хотелось добавить что-то вроде «и будь хорошим мальчиком», но четвертый Бриллиант скорее обиделся бы, чем посмеялся над шуткой. Поэтому последняя фраза получилась какой-то рваной, недосказанной. Лоурейт не стал повторять своей прежней просьбы и просто повернулся в сторону особняка, словно ему было нечего возразить. Сара следила за ним до тех пор, пока он не скрылся в доме, а потом развернула лошадь в нужном направлении, к лесу. Она никак не могла понять, что в голове у этого парня. Это, положительно, тревожило ее. Аластор дожидался возвращения Сары с нетерпением. Каждый день отсутствия девушки-эльфа причинял ему немалое беспокойство. Он, разумеется, волновался не за нее – уж за кого, а за эльфа в человеческом теле волноваться глупее глупого, учитывая их силу, – нет, наследника Блоу доводило до отчаяния само ожидание. Он боялся, что растерял навыки укрощения кровяной магии и скатился до уровня Гретты или еще хуже. Ему потребовались бы долгие часы практики, чтобы вернуть все в прежнее состояние, а значит, тренировки следовало начать как можно скорее. Именно поэтому каждый день, пока отсутствовала Сара, он никак не мог найти себе места и нарезал круги по коридорам, сталкивался с Бриллиантами, нервно отвечал на вопросы, даже почти перестал приглядывать за Лоурейтом. Приготовление таблетки тоже не ладилось. Нет, все шло, в общем-то, хорошо, но Аластор не получал от процесса такого удовольствия, как раньше. Он все время думал о своей кровяной магии. Сара вернулась через четыре дня, ранним утром, когда на кухне не было никого, кроме Аластора и Лоурейта – наследник Блоу плохо спал от своих тревог, а четвертый Бриллиант всегда присутствовал за столом по утрам. Иногда Кровавый Принц думал о том, что тот даже спит на своем месте, но такая идея ничем не подтверждалась. Впрочем, от Лоурейта можно было ожидать всего. Аластор пил кофе, попеременно поглядывая то на принца Данталии, то на чашку в своей руке, напряженно прислушиваясь к окружающей особняк тишине. Услышав стук конских копыт, он едва не подавился, но быстро сумел вернуть себе показное спокойствие и остался на стуле, не бросаясь к двери. Ему не хотелось, чтобы Сара, как уже все в доме, знала, насколько он волновался. Она появилась чуть позже, чем он ожидал ее – немного повозилась в конюшне и явно не спешила к дому. Когда же наконец скрипнула входная дверь, Аластор, не выдержав, поднялся со своего места и с достоинством вышел в гостиную, не выпуская чашки. Сара, переступив порог, швырнула сумку на пол. Сумка тяжело, металлически брякнула. Пару секунд Сара и Аластор просто молча смотрели друг на друга. Потом он, не отрывая взгляда от нее, отпил своего остывшего кофе. – Ну? Ты приобрела все, что требуется? – спросил Аластор, не заметив в своей собеседнице никакого желания заговорить первой. – Взгляни-ка на это, красавчик, – ответила она, словно и вовсе не услышала его. Вытянув из кармана платья какую-то помянутую бумагу, Сара протянула ее Аластору. Аластор забрал лист, разгладил его и начал читать написанное. По мере прочтения его брови все больше ползли вверх. «…согласно данному указу, всем королевским наследникам объявляется амнистия. После получения этого известия они должны немедленно вернуться домой. Подписано: его величество Форестер Блоу и король Винсент Джулиен». – Что за бред? – удивился Аластор, разглядывая аккуратно выведенную подпись отца. Папаша легко мог поставить печать, а не утруждать свою руку – ему наверняка пришлось подписать уйму бумаг, чтобы разослать их по всем городам. Неужели хотел, чтобы его сбежавший наследник ни за что не засомневался в подлинности полученного прощения? – Твоих портретов больше нет, если тебе это интересно, – отозвалась Сара, – А вот эти штуки висят на каждом углу. Без подписи конечно, с печатью. Эту я украла из городской ратуши. Такая же пришла и управляющим других городов, так что объявления с «живым или мертвым», надо полагать, везде уже испарились. Не вижу на твоем лице радости, ваше высочество. – Я просто в шоке, – Аластор попытался улыбнуться, но вышла какая-то кривая ухмылка, от которой заболели губы. Он сжал бумагу в руке, но тут же, вспомнив о том, что ее требуется показать и Джулиетту, спешно распрямил лист обратно. – Амнистия – меньшее, чего я ждал от своего отца. Я думал, он ненавидит меня… – Видимо, случилось что-то, что заставило его передумать, – пожала плечами Сара. Несмотря на то, что новость была, вроде бы, радостная, она выглядела напряженной. – Что теперь? Поедешь в замок, праздновать свое возвращение? Аластор как-то странно посмотрел на нее. – Ты думаешь, я действительно хочу вернуться туда? Бросить вас всех здесь вот просто так? – он рассмеялся, но в его смехе не звучало настоящего веселья. Он был напряжен ничуть не меньше ее. – Отлично, что же тогда? – спросила Сара, кивая на бумагу, снова сильно сжатую в руке Аластора. – Думаю, я одолжу у кого-нибудь кристалл и позвоню ему… – медленно, размышляя вслух, сказал Аластор, – Попробую выяснить, что он задумал. Это вполне может оказаться ловушкой. – А что на счет твоего приятеля? – спросила Сара, особенно не успокоенная его ответом. – Джулиетт? – Аластор взглянул на бумагу, опять стиснутую пальцами до дрожи, – Я отдам ему эту штуку. Думаю, он сам решит, что ему делать. – Хорошо. Бросив на нее последний взгляд, Аластор быстро пересек гостиную, поставил чашку с недопитым кофе на лестницу и бегом поднялся по ступеням, через несколько секунд исчезнув в коридоре. Сара смотрела ему вслед даже после того, как он скрылся из виду. Отвлек ее Лоурейт, все это время являющийся безмолвным наблюдателем. Он уже давно вышел из кухни, но они не замечали его, слишком занятые друг другом. – Доброе утро, – сказала Сара, повернувшись к нему. – Что теперь? – спросил Лоурейт, будто каким-то образом прочитал ее мысли. Но догадаться о том, о чем она думала, было совсем не сложно. – Что вы будете делать, если он захочет уйти? – Надеюсь, он не захочет, – мрачно ответила Сара. Она размышляла об этом весь обратный путь, и теперь у нее начинала мучительно раскалываться голова, стоило подумать об этом снова. – Но ты не можешь гарантировать этого, – заметил Лоурейт, еще больше усиливая ее головную боль. – Да, не могу! А теперь замолчи! – прикрикнула на него Сара. У нее не было никакого желания выслушивать то, о чем она уже много раз думала сама. Поучение какого-то там мальчишки ничуть не обещали улучшить ситуацию. – Как скажешь, – Лоурейт неожиданно не стал спорить. Взглянув на нее последний раз, он ушел в кухню, откуда скоро, правда, явился снова, принеся с собой чашку с неприятно-горьким ароматом. – Вот. Выпей это. Сара забрала чашку из его руки и хлебнула отвар, по-прежнему думая о своем. Невыносимая горечь, обжегшая рот и горло, мгновенно избавила ото всех мыслей. Она закашлялась, пытаясь прийти в себя. Лоурейт заботливо придержал чашку в ее руке, не позволив той упасть на пол и разбиться. Прокашлявшись, Сара взглянула на четвертого Бриллианта, никак не сдерживая появившуюся на лице гримасу. – Что это было…? – Я приготовил твой отвар, – пожал плечами он, с таким видом, словно не заметил своего однозначного провала. – Правильнее сказать, попытался, – ответила Сара, передергиваясь от оставшегося на языке вкуса. – Ты переложил луноцвета! – А мне кажется, так вышло самое то, – сказал Лоурейт, по-прежнему не отпуская чашку. Он делал это не зря – если бы Сара получила над ней власть, первым делом она бы вылила смесь на пол, даже не жалея о потере тщательно собранных накануне трав. – Самое то? – возмутилась она. – Ты вообще его пробовал?! – ей было прекрасно известно, что нет, потому что иначе ему бы уже не пришлось стоять перед ней – многие травы в составе отвара были опасны для людей. Нет, они, конечно же, не могли причинить вред человеку, но их все равно не стоило употреблять. Весь отвар предназначался для того, чтобы успокоить эльфа, запереть его в людском теле – он даже давал лесной тени часть желанной ей энергии, утоляя голод. Как человеческая сущность отреагировала бы на подобное, Сара не знала, но ничего хорошего с ней бы явно не произошло. Лоурейт, не имея обо всем этом понятия и задетый ее словами, наклонился к чашке с явным намерением сделать глоток заваренной им гадости. Сара вовсе не желала потратить весь день на плетение целебных рун с целью спасения четвертого Бриллианта, но он неожиданно оказался быстрее, и все-таки успел сделать один глоток, прежде чем ей удалось вырвать у него чашку. Теперь она ожидала чего угодно – того, что он мертвецки побледнеет и замертво свалиться к ее ногам, того, что выражение упрямства на его лице смениться ужасом или гримасой боли, но он просто стоял и смотрел на нее. – Как ты… себя чувствуешь? – спросила она, не заметив признаков немедленной катастрофы. Лоурейт с усилием сглотнул и пожал плечами. – Нормально, – спокойно сказал он. – Ну, – сказала Сара через еще пару минут напряженного молчания, во время которого они только и делали, что просто смотрели друг на друга, – Ну, если с тобой все в порядке… – А разве это было ядом? – спросил Лоурейт, уставившись на чашку в ее руке. – Э-э-э… нет, не было. Это просто мое лекарство, – ложь далась ей очень легко, потому что Сара часто представляла, как отвечает подобным образом на заданный ей вопрос. Никто, правда, еще никогда не интересовался тем, что она пьет, так что выдумка пригодилась сейчас в первый раз за все время своего существования. – Противное лекарство, – сказал, скорчив гримасу, Лоурейт. – Ты просто неправильно приготовил его! – воскликнула она, чувствуя облегчение от подброшенной идеи. Как это не пришло ей в голову раньше? Четвертый Бриллиант просто неправильно намешал ингредиенты, так что отвар каким-то образом стал безвредным. Сара понятия не имела, как такое возможно, но подобное объяснение показалось правдоподобным. – Мне показалось, я все делал правильно, – слегка нахмурившись, ответил принц Данталии. – Поверь, приятель, у него совсем другой вкус, – ответила Сара, с усмешкой поворачиваясь в сторону кухни. Ей было жаль выливать то, что приготовил Лоурейт, потому что это означало напрасную трату трав, и, соответственно, новый ночной поход за ними, к которому она не чувствовала себя готовой, но она так же и не могла выпить неправильный отвар. Было ли от него действие? А если было, то какое? Ночные растения – хрупкие существа, и к смешению их сущностей не следовало относиться неосторожно. – Научи меня делать правильно, – сказал Лоурейт, заступив ей дорогу к кухне. Пряди жемчужных волос свесились ему на лицо, и он нетерпеливо отбросил их, чтобы пристально уставиться на Сару своими яркими зелеными глазами. – Зачем тебе? – удивилась Сара, останавливаясь, а не пытаясь его обойти. Она уже достаточно устала с пути, чтобы не вступать в длительные пререкания или бесполезные уговоры. Если мальчишке хотелось помочь ей, Сара не была против. Разве что если это влекло за собой напрасную растрату с трудом собранных трав… – Я хочу научиться делать его, – ответил Лоурейт, кивнув на чашку, словно одного этого импульсивного желания было достаточно. Сара хотела с ним поспорить, но потом подумала, что приготовление отвара – задача не такая сложная, чтобы ей потребовалось много времени изображать из себя учителя, а потому неохотно кивнула. Лоурейт серьезно кивнул в ответ. Вдвоем они прошли на кухню, и Сара начала неторопливо раскладывать на столе пучки стеблей, цветов и листьев, основательно подсохших в сухих и темных недрах ящиков разделочного стола. Она сказала название каждого из растений и заставила Лоурейта повторить их, а потом спросила вразброс, так, чтобы он непременно запутался, если бы не запоминал и не слушал. Он все назвал правильно. Память у него оказалась превосходная, а внимания к предмету было не занимать. Сара приготовила себе правильный отвар в другой чашке и попросила Лоурейта сказать, как он делал свой. Обнаружилось, что принц пропустил несколько пунктов – ничего удивительного, если ему приходилось учиться, поглядывая из-за спины Сары на то, что она делает. Девушка-эльф в такие моменты часто двигалась быстро, считая, что за ней никто не наблюдает, а иногда и вовсе встречала Лоурейта на кухне уже с полной отвара чашкой – она вставала в самое разное время, так что ранний подъем не был чем-то удивительным для нее. Особенно «ранним» он получался, если Сара и вовсе не ложилась спать, а это с ней бывало нередко. Выяснив, чего недостает в отваре, они вместе добавили нужных составляющих и хорошенько размешали. Попробовав получившуюся жидкость на вкус, Сара признала, что теперь с ней все в порядке. Лоурейт, когда она отвернулась, сделал торопливый глоток и остался явно доволен получившимся результатом. Сара отставила приготовленный ей отвар на край стола, предназначив его Мэтту, пока что не соизволившему спуститься к ней, а тот, что они с принцем Данталии доработали, решила выпить сама. Вкус противный, конечно, но не настолько, как был до того. По крайней мере, зубы не сводит. Сара как раз хотела обратиться к Лоурейту, когда закончила с отваром, но оказалось, что его в кухне уже нет. Она немного прошлась по кругу, обдумывая, куда он мог подеваться, и даже заподозрила его запоздалое уничтожение от прежней пробы, но тут заметила тень, промелькнувшую мимо кухонного окна. Лица Сара не разглядела, но светлый ореол жемчужных волос, все более ярко рыжеющих на корнях, не оставив никаких сомнений в личности уходящего. Она еще немного посмаковала свой отвратительный отвар, потом одним глотком допила остатки, поставила чашку на стол, и, преисполненная новых сил, бросилась прочь из дома. – Думаешь, сможешь сбежать от меня?! Когда Аластор попросил Мэтта одолжить ему кристалл, главарь мятежников согласился без колебаний. Может быть, он безраздельно доверял наследнику Блоу. Может быть, не думал, что у него есть повод выдавать местонахождение их прекрасного убежища посторонним. А может, на лице Кровавого Принца было написано что-то такое, что сразу же убедило Мэтта в важности и неотложности дела. Аластор забрал кристалл, обронил скупую благодарность и быстро скрылся в одной из пустующих комнат. Он волновался так, что у него вздрагивали руки, из-за чего ввести нужный номер стоило некоторого труда. Впрочем, за то время, что ушло на протяжные сигналы, уведомляющие о кратком отсутствии собеседника с другой стороны, Аластор почти вернул себе потерянное спокойствие. Конечно же, он волновался. Кто бы не волновался на его месте? Они не разговаривали с отцом почти десять лет, практически с тех пор, как Аластору исполнилось шестнадцать. Сейчас он, можно сказать, готовился совершить нечто невероятное… На вызов ответили после пятого сигнального воя, так что Аластор успел нервно пригладить волосы и надеть на лицо маску блистательной улыбки. Изображение отца, соткавшееся перед ним, было полупрозрачным, но таким четким, что принц едва не шагнул назад. Но он, конечно же, совладал с собой и сохранил достоинство. Большой уже мальчик, чтобы бояться папаши. Непривычный холод, вызванный страхом, пополз куда-то от ступней все выше и выше, словно замораживая его изнутри, стремясь приковать к месту. Аластор поспешил действовать. – Добрый день, отец, – учтиво сказал он, слегка склонив голову. – Добрый день, Аластор, – ответил король, заставив сына слегка вздрогнуть. Ему уже много лет не случалось обращаться к сыну по имени. – До меня тут дошли слухи об амнистии, – сказал Аластор, не позволив дрожи завладеть собой, сразу же переходя к делу. Несмотря на, вроде бы, располагающие обстоятельства, ему было тяжело говорить с отцом. Слишком сложно улыбаться ему, нестерпимо трудно пытаться выбросить из головы воспоминания обо всех годах игнорирования, которое ему пришлось терпеть слишком долго. Он уже привык считать, что у него нет отца. Форестер Блоу, очевидно, считал подобным образом, что у него нет сына, а потому говорил немного сковано, как с незнакомцем. Впрочем, никем большим они и не были. – Да, амнистия… Мы тут с Винстоном встретились, поговорили немного… Аластор не стал напоминать, что отца Джулиетта зовут «Винсент», а не «Винстон», и продолжил слушать дальше. С каждым словом его искусственная улыбка все более меркла, а на душе становилось тоскливо и тошно. Чем больше Форестер говорил, тем больше Аластор склонялся к мысли, что слышит ложь. Конечно же, речь шла о том, что у двух королей есть двое замечательных наследников, что они с Винстоном (Винсентом) погорячились, что им жаль, что они просят прощения и готовы принять своих заблудших сыновей обратно, если те образумятся. – Что с Греттой? – резко спросил Аластор, прервав отца на середине фразы. Не обнаружив в короле никакого желания заговорить, он продолжил сам, со все более возрастающей злостью: – Ты действительно считаешь, что я поверю в эту чушь? Можешь толкать речь перед народом или советниками, но, прошу, избавь от этого низкопробного выступления меня! Что произошло с Греттой? Почему она больше не устраивает тебя в качестве наследницы? – Потому что наследником становится старший или единственный сын, – спокойно сказал Форестер. В его орехового цвета глазах, тем не менее, не было ни крупицы тепла, ни следа того, что он действительно решил принять своего сына таким, какой он есть. Аластор не видел во взгляде отца ничего, кроме льда и пустоты. – Вот как? – спросил он. – Так значит, если я вернусь к тебе, сразу же буду удостоен титула наследника? – Аластор говорил слегка насмешливо, не скрывая своего недоверия. Король, сохраняя самообладание не в пример лучше, вяло улыбнулся ему. – Если ты согласишься стать примерным наследником, я с большим удовольствием позволю событиям идти своим чередом. – Примерным наследником? – Аластор покатал каждое слово на языке, прежде чем неторопливо выплюнуть обратно: – Примерным. Наследником. Вот как… – Если ты изменишь свой стиль поведения и наконец перестанешь… – тут в лишенном эмоций голосе короля что-то на секунду послышалось: – Позорить меня, я готов принять тебя назад. – Я думал, тебя позорит сам факт моего существования. Не понимал только, почему. Я самый сильный кровяной маг в семье, собой хорош, все ступени образования прошел с большим успехом, не считая провала с колледжем, завел множество полезных связей, никогда не тратил богатство на выпивку, вещи или шлюх… – здесь можно было бы сделать оговорочку, что он, в некотором смысле, сделался шлюхой сам, но, раз уж ему за такое не платили, то не считается. Принц легкого поведения, вот оно как. – Аластор, ты не Бриллиант, – внезапно громко и очень строго сказал отец. На секунду Аластор замер, словно ловил отзвуки этих слов в пустой спальне, где сейчас стоял, словно они отражались от стен эхом и он до сих пор слышал их. Он прокручивал эту фразу в голове раз за разом, пытаясь понять, что она значит, что она меняет в его жизни. Отец смотрел на него так, словно не хотел говорить этого. Он не раскаивался, наоборот, выглядел раздосадованным, будто выдал врагу тайну, которую собирался хранить. Наконец, через необъятную пропасть молчания, разделившего их еще больше, чем когда-либо, Аластор тихо сказал: – Я не виноват в этом. На самом деле ему хотелось закричать, хотелось бросить эти слова отцу в лицо, чтобы он осознал саму абсурдность своего желания, саму нелепость наказывать сына за то, что тот никак не мог ему дать, но горло не смогло выдать ничего, кроме шепота. Не потому, что Аластор боялся отца. Ему вдруг сделалось страшно, будто, сказав эту фразу, он мог обнаружить, что она не является правдой, что он всегда мог сделать то, чего от него хотел отец, но по какой-то неясной причине не сделал. Словно он на самом деле был плохим сыном. Форестер Блоу ничего не ответил. В тишине, развернувшейся на месте королевского голоса, до Аластора начал доходить смысл сказанных им слов. – Я не виноват в этом, – еще раз повторил он, негромко, робко, словно пробуя на прочность вставший на реке лед – а выдержит ли? Выдерживал. – Я не виноват в этом, – громче сказал Аластор. С каждым разом он обретал все больше уверенности, все сильнее убеждался в том, что эти нехитрые слова – чистая правда. – Я не виноват! Я, будь все проклято, совсем не виноват в этом! – Не кричи, – устало сказал отец, когда его несостоявшийся наследник, наверное, в сотый раз повторил свою фразу, все продолжая увеличивать громкость своего голоса. Аластор мгновенно замолчал, будто верный вассал, повинующийся первейшему слову своего короля. – Если ты будешь все делать так, как я тебе скажу, можешь вернуться в замок и получить свое звание наследника, и… – А теперь послушай-ка ты меня,– перебил его Аластор. В самом начале разговора он не мог бы представить со своей стороны подобной наглости, но теперь ему сделалось все равно. – Хочешь послушания – заведи себе пса, понятно? Я им становиться не собираюсь. У меня есть контрпредложение. Не такое заманчивое, конечно, – он усмехнулся, больше не пряча своих настоящих чувств. Сейчас Аластор не ощущал ничего, кроме мрачного удовлетворения. Впервые за столько лет отец изволил обратить на него внимание и попросить о чем-то, – в то время как нагло умудрялся игнорировать просьбы сына о внимании все эти годы, – и рассчитывал на согласие? Это с самого начала было глупо. Даже раньше, пока при нем была кровяная магия и прежнее отношение к порядку вещей, Аластор ни за что не согласился бы на столь унизительную сделку. – Что же ты можешь мне предложить? – спросил Форестер Блоу, тоже начиная понемногу выходить из себя. Пока что он держался вполне спокойно, но это не имело особенного значения. Аластору даже хотелось, чтобы король потерял свое вечное самообладание и наконец начал воспринимать все слова сына всерьез. Потому что Аластор вкладывал в сказанное всю душу. – К счастью или несчастью, дорогой отец, мы с вами равны. У вас, равно как и у меня, есть лишь одна интересная вещь. У вас – престол. У меня – я сам. И я хочу предложить честную сделку, в результате которой каждый из нас будет иметь возможность получить именно то, что ему нужно. Я не буду твоим ручным наследником, ты уж извини. Но престол все еще слишком привлекателен для меня, чтобы просто так отказаться от него… Давай поступим справедливо… – Аластор сделал короткую паузу. Грудь вздымалась тяжело, потому что слова отнимали весь кислород, а руки слегка дрожали, но на этот раз вовсе не от страха, а от нервного возбуждения. Он внезапно обнаружил, что желает этого едва ли не больше, чем вернуть себе отцовскую любовь: – Я вызываю тебя на магическую дуэль. Если моя кровяная магия окажется сильнее твоей, ты уступишь мне трон. Если ты победишь меня… Я стану твоим ручным принцем, как ты этого и желаешь. Аластор ждал, что отец откажется. А если не откажется, то хотя бы примется спорить. Король отлично знал о силе своего наследника и понимал, что ему ни за что не победить. Аластор, конечно, никогда не видел полного отцовского потенциала, но не сомневался, что тому далеко до него. Форестер Блоу почти никогда не пользовался своей магией в повседневной жизни, приберегая выступления лишь для публики – черта, которую Кровавый Принц находил признаком слабости. Он сам не мог прожить ни дня без применения своих способностей, даже по мелочи, но никогда не замечал такого же рвения у отца, даже в далеком детстве, когда они проводили вместе достаточно времени, чтобы это стало заметно. По своему же опыту Аластор знал, что магия нуждается в постоянной тренировке, в частых напоминаниях, кто здесь хозяин. Если отец не делал этого… Каким бы сильным магом он ни был по природе, теперь он точно сделался слаб. – Хорошо, – с легким намеком на улыбку, не сулившую ничего хорошего для Аластора, сказал Форестер. – Выбери день. Аластор, сбитый с толку таким неожиданным согласием, достаточно быстро привел мысли в порядок и тряхнул головой, отказываясь от сомнительного условия: – Не сейчас. Я уведомлю тебя заранее, но сегодня не могу назвать точную дату. Отец выглядел слегка удивленным. Он, безусловно, недостаточно хорошо знал сына, чтобы судить о том, какие поступки были для него естественны, а какие – нет, но кое-что о характере своего наследника ему было известно. – А ты повзрослел, – внезапно сказал Форестер Блоу, и впервые в его голосе проскользнуло что-то вроде гордости, правда, всего лишь на мгновение, – Я буду ждать твоего решения. И, не добавляя больше ничего на прощанье, голограмма посреди комнаты растаяла, не оставив после себя никакого напоминания. Аластор взглянул на кристалл в своих руках. Повзрослел? Это потому, что он больше не ищет рискованных ситуаций, как раньше? Потому что стал осмотрительнее и теперь имеет то, что может потерять? Какое-то время он вполне серьезно думал об этом, а потом стер из памяти устройства номер отца и набрал новый. На этот раз ему никто не ответил. Он попробовал другой. Та же история. Впрочем, наивно полагать, что сестры принимают звонки с незнакомых устройств. Ладно – отец. Он-то знал, что сын в скором времени может ему позвонить… Несмотря на то, что разговор, вроде бы, имел вполне приятный финал, Аластор не чувствовал удовлетворения. Он вымотался так, как не выматывался даже во время ожидания Сары. Вся спина под рубашкой промокла от пота, штаны липли к ногам, пальцы дрожали мелкой дрожью. Состояние было просто отвратительное, а на душе – еще хуже. Тем не менее он заставил себя удалить из памяти кристалла номера сестер и вышел из комнаты, надеясь, что воздух в коридоре окажется посвежее. Джулиетта Аластор встретил внизу. Мальчишка, надо сказать, выглядел неважно. Он все еще сжимал в руке свой кристалл, что подтверждало все опасения Кровавого Принца о том, что нагнало на возлюбленного друга бледность и мрачность. – Тоже поговорил со своим? – спросил Аластор, стараясь держаться нейтрального тона. Зайдя на кухню, он сразу же принялся возиться около разделочного стола, не поворачиваясь к тому месту, где уселся Джулиетт. – Со своими, – с горечью поправил его принц Картлоу. Ему явно не хотелось говорить об этом, и Аластор не стал приставать с вопросами. Поставив перед Джулиеттом кружку горячего кофе, он только спросил: – Похоже, прошло не очень, да? Джулиетт хмуро кивнул, и, взявшись за горячие бока кружки обеими руками, поднес ее к себе, сразу же спрятавшись от ответа. – А как у тебя? – через какое-то время спросил он. – У меня? О… у меня все просто отлично, – Аластор чуть не подавился кофе от внезапного вопроса – благо, успел глотнуть совсем немного. Он основательно отвлекся от своих размышлений о будущем, представляя себя на месте Джулиетта. Если бы в разговор вмешалась еще и мама, это была бы настоящая катастрофа. Они с ней практически не сталкивались, она по большей части сидела в своих покоях, но Аластор все еще помнил, как почтительно стражники кланялись ей, как отец прислушивался к ее советам и затыкался, если она просила его заткнуться. В отличии от ситуации с отцом, Аластор никогда не жаловался на мать и не обвинял ее в игнорировании. У нее было две дочери, а с ним она, положительно, не знала, как обращаться. Он не получал от нее особенного тепла в детстве, а потому не почувствовал утраты в юности, когда они почти полностью перестали общаться. Это было ему привычно. Маму Джулиетта Аластор никогда в жизни не видел, так что об ее отношениях с сыном никак судить не мог. – Я вызвал папашу на дуэль, раз он решил использовать меня вместо Гретты, – сказал Аластор, чтобы хоть чем-то заполнить молчание между ними. – Вызвал на дуэль? – Джулиетт опустил кружку к столу, не чувствуя никакого желания пить. Он выглядел обеспокоенным, но Аластор просто невозмутимо кивнул и вернулся к маленьким глоточкам своего кофе. – Ну да, – как можно спокойнее отозвался он, – Вызвал, чтобы наконец определили, кто главный. А то уже надоело. Какой толк спасать мир, если надо мной всегда будет маячить его тень? Временами я нахожу, что подстроить несчастный случай, как сделал Флейн – не такая уж и плохая идея… – Аластор не стал продолжать. Ему не понравилось, как прозвучала эта фраза. Вина Флейна была не доказана, а смерти он для своего отца не желал – его вполне устраивала идея об изгнании или лишении всех привилегий. Джулиетт слегка нахмурился, но ничего не ответил. Они сидели на кухне еще какое-то время, и каждый думал о своем. Аластор обдумывал день, когда бы ему стоит назначить дуэль с отцом. Несомненно, тогда, когда он сам придет в форму – однако затягивать с этим не следует. Отец, несомненно, примет меры, чтобы обеспечить себе победу. И чем меньше у него будет времени на подготовку ловушек, тем меньше он успеет их сделать. Надо найти равновесие между всеми возможными рисками… Пока Аластор раздумывал, Джулиетт допил свой кофе и уже собирался подняться, когда в кухню вошел Флейн. Он, вне сомнений, ждал привычной встречи в спальне светлого Бриллианта, но того там не оказалось. Аластор, оставив свои мысли, поднял от чашки глаза. Король Вейстленда выглядел прилично: причесавшись и явно переодевшись в свежую одежду, нацепив на нос очки, он вовсе не походил на человека, ночью пропадающего в лесу. – Доброе утро, – поздоровался он, мельком взглянув на Аластора, а потом принялся гипнотизировать взглядом Джулиетта, до тех пор пока тот неохотно не улыбнулся ему. – Что-то случилось? Джулиетт глянул на возлюбленного друга, словно спрашивал у него разрешения рассказать о полученной ими новости. Аластор вовсе не думал, что из этого следует делать какую-то тайну. – Наши отцы дали нам амнистию с условием, что мы немедленно вернемся домой и будем делать все, как они скажут. Флейн, остановившийся рядом с Джулиеттом, пододвинул к себе ближайший стул и сел. Он попытался заглянуть мальчишке в лицо, но тот так низко наклонил голову, что свесившиеся пряди светлых волос полностью закрыли его. – Я так полагаю, ни один из вас не согласился? – будничным тоном спросил Флейн, будто уточнял нечто и без того известное. – Не согласился, – подтвердил Аластор, не зная, стоит ли вдаваться в подробности касательно своей будущей дуэли. Он не думал, что Флейну есть до этого какое-то дело. Как перед вероятным предателем, раскрывать свои планы ему не хотелось. В одном он угадал верно – его проблемы Флейна практически не интересовали. Ему куда важнее было узнать, как дела у Джулиетта, но Джулиетт упорно молчал, продолжая смотреть лишь на свою опустевшую кружку. Наконец, почувствовав, что молчание будто бы направлено на него, он тихо произнес: – Мои родители так переживают за меня. Когда я сбежал, отец был очень зол… Но от меня долго не было вестей, и злость сменилась беспокойством. Он взял с меня слово, что я не буду ввязываться ни во что опасное… – Ну, попытаться спасти мир – точно безопаснее, чем просто ждать, погибнет он или нет, – оптимистично заметил голос Батери от кухонной двери. Джулиетт негромко, с коротким всхлипом, рассмеялся. Аластор и Флейн повернулись к новой участнице разговора. Она не вошла, оставшись стоять на пороге, будто бы оставляла за собой право в любой момент уйти. Выглядела Батери неплохо, не скажешь даже, что сегодняшней ночью Джулиетту и Рэймонду пришлось отправляться на очередную охоту для нее. Принятое «лекарство» из живой плоти, похоже, действовало быстро и с ощутимым эффектом. Женщина казалась совершенно здоровой. – Дело говоришь, – сказал Аластор, настороженно глядя на нее. Теперь в кухне собралось двое из четырех подозреваемых, и ему от такой компании становилось ощутимо не по себе. Он уже думал о том, чтобы встать, но тут Джулиетт заговорил снова. Аластор приземлился на сиденье обратно. – Мне пришлось отказать родителям, – сказал Джулиетт, – Они были очень расстроены из-за этого… – Ты мог бы сказать им, что находишься в полной безопасности, – на этот раз Флейну удалось привлечь к себе взгляд Джулиетта – тот поднял голову и посмотрел на него. – Потому что я защищу тебя от всего, что может угрожать твоей безопасности. Аластор громко фыркнул и глотнул кофе. Флейн не взглянул на него, хотя не мог не заметить выказанного пренебрежения. Вместо того, чтобы начинать ссору, он уделил внимание Джулиетту: стер слезы с его лица, а потом, сняв свои очки и наклонившись, слегка поцеловал сначала в один предусмотрительно зажмуренный глаз, а потом в другой. Джулиетт сумел вернуть себе потерянную улыбку и больше не выглядел таким расстроенным, как раньше. Аластор, сознавая, что ревность его прикончит, если он продолжил наблюдать за ними, уставился на дверь, думая завязать разговор с Батери, но она уже испарилась из кухни. Немного погодя, поднялся и он. Флейн и Джулиетт о чем-то переговаривались, мальчишка постепенно оживал от своей печали, и присутствие Кровавого Принца за другим краем стола им явно не требовалось. Аластор постарался уйти как можно тише, но они, в любом случае, были так увлечены воркованием друг с другом, что он мог бы уходить как угодно. Выбравшись из кухни, Аластор поспешил наверх, надеясь отыскать Сару в доме и привлечь ее к делу. Как бы не изменилось его положение и что бы там не навыдумывал себе отец, операцию по извлечению осколка вампирского глаза еще никто не отменял. Сара наотрез отказалась оперировать его сегодня, утверждая, что устала с дороги, и тогда Аластор запер ее в операционной и велел спать, отдыхать и восстанавливать утраченные силы. Ему нетерпелось начать тренировки, и не просто потому, что каждая потраченная впустую секунда, вероятно, приближала его к поражению, но еще и из-за банального чувства собственного ничтожества. Он скучал по кровяной магии. Она позволяла ему быть самим собой, быть самым настоящим Кровавым Принцем Аластором Блоу. И пока Сара стучалась в дверь и требовала выпустить ее, а он напрочь игнорировал ее просьбы, в его душе, вместе с тревогой, появился и трепет волнительного ожидания. Совсем скоро все станет так, как раньше. Как должно было быть всегда. Аластор не знал, последовала Сара здравому смыслу и выспалась ли, но, проторчав в своей операционной весь день, она, наконец, назначила операцию на вечер. Наследник Блоу немедленно отошел от двери и выпустил девушку из комнаты, сразу же удостоившись отнюдь не дружелюбного удара в живот. – Как ты меня достал! – вскрикнула Сара, выглядя такой злой, словно Аластор сделал с ней нечто ужасное, а не просто поторопил с выполнением уговора. Обойдя принца стороной, она направилась по коридору к лестнице. – Ты идешь за инструментами? – сразу же оживился Аластор, и, распрямившись, бросился за ней. – Я могу принести! – Я иду поесть, идиот! Аластор рассудил, что это неплохая идея. Самому ему ничего не полезло бы в рот, но Саре требовалось подкрепиться перед важным делом. Он, конечно же, пошел за ней и утомлял своим присутствием до тех пор, пока она не подавилась и не закашлялась, наклонившись к столу. С трудом выплюнув попавший не в то горло кусок, девушка уставилась на Аластора через стол. Ей потребовалось все самообладание, чтобы говорить спокойно: – Иди в операционную и ложись на стол. Я завершу последние приготовления и приду к тебе. Аластор поднялся со своего места, не став спорить. Сара проследила за ним до тех пор, пока он не замер в дверях. Сделав короткую остановку на пороге, наследник Блоу обернулся к ней. – Я сделаю, как ты сказала, – сказал он, – Но если через десять минут ты не придешь, я пойду тебя искать. Сара смотрела на него серьезно, даже не думая улыбаться. Слегка кивнув, она позволила ему уйти с чистой совестью. К счастью для них обоих, на время операции Сара наложила на Аластора чары сна, так что он не приставал к ней с вопросами, не дергался, не стонал от боли и представлял из себя вполне приятного собеседника. Сара, пользуясь тем, что Аластор молчит, в красках описала ему, что она могла бы с ним сделать, пока он лежит тут перед ней, совсем беззащитный, а у нее в руке острый нож, но совершать ничего из перечисленного, конечно же, не стала. Однако от одного озвучивания фактов ей стало легче. Только тогда, когда операция была закончена, она заметила непрошенного свидетеля. Зашив рану в спине Аластора, начертив над ним с полсотни лечащих рун, Сара отвернулась от стола вместе с окровавленным ножом и осколком камня, и чуть не вскрикнула от неожиданности, увидев, что в комнате есть кто-то еще. – Прости, если напугал, – сказал Лоурейт. Сара покачала головой и взглянула на закрытую дверь за его спиной. Она была уверена, что заперла операционную изнутри перед тем, как приступить к делу. Мог ли Данталианский принц прятаться где-то здесь уже тогда? Ну не просочился же он за закрытую дверь, право слово. Невразумительно хмыкнув вместо ответа, Сара прихватила другие запачканные кровью инструменты и ушла вместе с ними к мойке. Лоурейт, как выяснилось, остался дожидаться ее на прежнем месте. Вернувшись обратно в комнату, она снова вздрогнула, увидев его, сама не зная, почему. – Что ты здесь делаешь? – как можно спокойнее спросила Сара, раскладывая вымытые инструменты по полосам ткани, чтобы с них стекла вся вода. Лоурейт с безразличным видом пожал плечами, будто это было совсем не важно. Сунув руки в карманы штанов и приняв совершенно безразличный вид, он немного прошелся по операционной туда-сюда, словно бы перестав замечать Сару. Она почувствовала, что происходящее ее раздражает. Операция прошла хорошо, но очень уж утомительно: все ее худшие предположения по поводу того, что камень попытался стать частью плоти, оправдались. Пришлось хорошенько постараться, чтобы вытащить его, ничего не повредив по дороге, да еще и зарастить с помощью рун прореху, оставшуюся на месте осколка. Аластор должен был спать целые сутки до полного выздоровления. Сара не отказалась бы последовать его примеру. – Если тебе здесь нечего делать, советую уйти, – отрывисто сказала она, наблюдая за Лоурейтом, расхаживающим около двери. Он остановился и посмотрел на нее. – А если я не хочу уходить? Сара едва не зарычала от злости. Что-то с этим парнем было определенно не так, но она никак не могла понять, что. Говорил он всегда неохотно, короткими фразами, будто бы старался поменьше открывать рот, двигался нервно, зеленые глаза то безжизненно, стеклянно пустели, то наполнялись жгучим сиянием. Сара не хотела иметь с ним никакого дела. – Убирайся, – приказала она, повышая голос. – Ничего занятного больше не предвидится, я просто собираюсь лечь спать. А ты можешь пойти вниз и сообщить остальным, что операция прошла успешно, если кому-нибудь из них это интересно. Лоурейт не сдвинулся с места. Роль гонца его явно не вдохновляла. Сара закатила глаза, усилием подавила желание затеять громкую ссору, и отошла к кровати, пристроенной у стены. В некотором смысле, у нее не было никакого права выгонять четвертого Бриллианта отсюда – он часто приходил в эту комнату на ночь, устраивался, свернувшись, на жестком операционном столе, и ложился спать. Но так как сегодня его место оказалось занято Аластором, следовало предположить, что теперь ему было бы полезно наконец поискать себе собственную спальню. Сара почти уснула, затянутая в пучину сна всей свалившейся на нее усталостью, когда почувствовала, что кто-то придавил ее сбоку. Неохотно открыв один глаз, она уставилась на Лоурейта, самым наглым образом забравшегося к ней в постель. К счастью, кровати в особняке были достаточно широки, чтобы вместить двоих, но ей все равно не понравилось такое вынужденное соседство. – А ну кыш отсюда, – прошипела она, пытаясь как-то вытолкнуть своего незваного гостя, но Лоурейт улегся как раз с той стороны, где кровать примыкала к стене, что ощутимо усложняло его изгнание. Кроме того, он не стал отнимать у Сары одеяло, а лег прямо поверх него, так что она оказалась ограничена в движениях как раз с того края, где он лежал. Несмотря на все ее попытки выгнать принца с кровати, от него так и не удалось избавиться. Вскоре усталость взяла верх, и Сара уснула, наплевав на то, что кто-то придавливает ее с одного бока. Она проснулась в середине ночи от смутного тревожного ощущения. Ей не было известно, что именно прогнало сон, но обратно он никак не шел. Это заставило Сару предпринять обычное для такого случая действие – выбраться из кровати и отправиться вниз, на кухню. Она практически не была удивленна своим внезапным, беспричинным пробуждением. Эльф внутри иногда принимался бунтовать без всякого видимого стимула. Если Мэтт это и чувствовал, то не подавал виду. У него не было опыта в этом, но Сара точно знала, что волнение эльфа является одним из множества признаков приближения Кьёльне-Де-Мар. Никакого противоядия не существовало. Все, что она могла сделать – просто переждать неблагоприятный период. И отвар годился в качестве спутника для таких ночей лучше всего. Спустившись вниз, Сара увидела, что за кухонным столом, спиной к двери, сидит Лоурейт, низко склонив голову. Она думала окликнуть его, но потом решила, что он, должно быть, уснул. Было бы не очень вежливо будить его… Приблизившись к четвертому Бриллианту, Сара уверилась в том, что ошиблась в своих предположениях. Ей сделалось неловко, но когда она повернулась, чтобы уйти, Лоурейт чуть приподнял голову и заметил ее. – Прости, если потревожила, – виновато сказала девушка-эльф. – Ничего, – он быстро вытер слезы и выпрямился. На столе перед ним лежали его странные таблетки, похожие на свинцовые пули. Ему часто случалось терять их, пока они с Сарой играли в догонялки, и неизменно кто-нибудь из Бриллиантов был вынужден вручать лекарство обратно. Несмотря на небрежное, совсем неподобающее отношение к таблеткам, они требовались Лоурейту постоянно – он пил по две в день, а может даже и больше. Теперь таблетки лежали перед ним на столе, разделенные на две кучки, словно принц рассчитывал, сколько дней еще сможет употреблять их в парном количестве. Обе кучки были равны. – Что-то… случилось? – осторожно спросила Сара, как-то забыв о своем намерении выпить отвар. Лоурейт покачал головой. Он как будто стеснялся говорить, или же слова давались ему с болью: фразы выходили отрывистые, резкие, сказанные через неохоту. – Просто вспомнил… из прошлого кое-что… моя сестра всегда… прекрасно пела… – Не похоже на плохое воспоминание, – сказала Сара, и, с облегчением не обнаружив в принце никакой злости или нежелания находиться в ее компании, прошла к разделочному столу и начала готовить свой отвар, вытаскивая травы из ящиков. К Лоурейту она стояла спиной, предоставляя ему возможность говорить, не пряча лица и глаз. После ее слов он лающе рассмеялся, но тоже как-то сковано, скуповато, словно экономил звуки своего голоса. – Это правда… Но моя сестра больше никогда… не сможет петь… А я так бы хотел… – он запнулся, словно в горле встала какая-то ощутимая преграда. Как бывает перед началом рыдания, голос его сделался выше, чем обычно, – Я хотел бы услышать ее снова… хотя бы еще раз… – после этого Лоурейт замолчал. Сара, украдкой оглянувшись на него, увидела, что он спрятал лицо в ладонях и вздрагивает, как от неслышных всхлипов. Немного подумав, она снова достала свои травы, отобрала те, в благоприятном действии которых была уверена, и положила их в другую, чистую чашку, заварив сверху кипятком. – Выпей это, – ласково сказала она, поставив чашку перед Лоурейтом, когда отвар достаточно заварился. Он, пряча лицо под упавшими прядями жемчужных волос, схватил чашку за ручку и поскорее поднес к губам, словно внутри хранилось решение всех его проблем. Впрочем, после того, как принц выпил больше половины своего питья, ему действительно стало легче. Он убрал волосы с глаз и признательно улыбнулся Саре, устроившейся за противоположным концом стола. – Я уверена, с твоей сестрой все будет в порядке, – искренне сказала она, хотя даже не знала в чем, собственно говоря, состоит все дело. – То, что случилось, моя вина и только моя, – сказал Лоурейт, опустив взгляд на чашку в своих руках. Все в нем говорило, что приступ печали легко может перерасти в порыв сокрушительной ненависти к самому себе, так что Сара поспешила отвлечь его мысли от этой неприятной темы. – Это напоминает мне мою собственную историю, – сказала она и слегка отхлебнула своего отвара, следя за реакцией принца. – Твою историю? – резко спросил он. Сара с легкой улыбкой кивнула, хотя история, подразумеваемая ей, ничуть не вызывала у нее радости или желания вспоминать ее. Не позволив увести разговор в другое, спокойное русло, Лоурейт, потеряв интерес к чашке, неотрывно глядя на девушку-эльфа, быстро и решительно сказал: – Расскажи. – Ну, – замялась Сара, – Это не самая приятная из историй. Просто обо мне и о моей сестре. О том, в чем я виновата перед ней… – она вдруг с удивлением обнаружила, что ей вовсе не так трудно говорить об этом, как думалось раньше. Может, время притупило боль от раны… А может, все дело в том, кому Сара собиралась рассказать об этом. Еще ни одной живой душе на свете она не доверяла этой истории. Теперь же… Лоурейт, положив руки на стол, даже наклонился вперед, словно боялся, что упустит что-нибудь из сказанных Сарой слов. Он выглядел очень напряженным, будто ее история могла что-то решить для него. Она немного помялась, раздумывая, как бы представить все так, чтобы он понял, но потом взглянула в его зеленые глаза и поняла, что никаких пояснений не нужно. – Когда моя сестра сказала мне, что хочет сбежать к людям насовсем и жить среди них, я думала отговорить ее, рассказав о Кьёльне-Де-Мар, но она почти сразу же упомянула, что полюбила кого-то из смертных, и я… Я просто струсила. Не нашла в себе силы рассказать ей, что произойдет в итоге. К тому времени я сама, в тайне от всех, разумеется, посещала людское сообщество. Я была старше своей сестры на несколько десятков лет, но именно эта небольшая разница стала очень значимой. Потому что мне уже случилось пережить Кьёльне-Де-Мар, когда я любила одного человека. Я отлично помнила, что случилось с ним… Моя сестра же понятия об этом не имела, – Сара взглянула на Лоурейта, ожидая от него вопросов, но он по-прежнему слушал с напряженным видом и не думал ни о чем спрашивать, словно прекрасно понимал, о чем именно идет речь. Она, не видя смысла утомлять себя объяснениями, продолжила: – Многие эльфы, чтоб ты знал, совершенно не подозревают, что Кьёльне-Де-Мар заставит их сделать, если они при этом будут иметь в своем распоряжении человеческое тело… Когда я узнала об этом, не поверила ни в одно слово… За что и поплатилась смертью своего человеческого возлюбленного. Моя сестра была исключительная. Больная на всю голову, вот что я тебе скажу. Она так полюбила своего мужа-человека, что решила непременно зачать от него ребенка. Это, я скажу тебе, невозможно. Но разве такая глупость, как законы природы, могла остановить ее? Сумасшедшие всегда добиваются своих целей, какими бы ненормальными они не были бы, так что вскоре моя сестра действительно забеременела. Если бы ты только знал, как это ужаснуло меня. Потому что одно, если бы во время Кьёльне-Де-Мар она убила бы своего непутевого мужа, и куда как хуже, если бы жертвой стал и мой племянник, ее собственный полукровка-сын. Я хотела предостеречь ее, но, если по-честному, никогда не верила в ее затею с ребенком, а потому опоздала. Она сообщила мне, что беременна. Я не могла… Я просто не могла сказать ей, чем это все обязано завершиться. Моя сестра была глупой, странной, но ни в коем случае не трусливой. Весь страх из нее, надо полагать, ушел в первого сына… Ну да ладно, я не об этом. Она не боялась боли, какой бы сильной та не обещала быть. Ее невероятный полукровка-малыш получился здоровенький, радостный, просто загляденье. Я к нему почти не заглядывала, потому что знала, чем все обернется в итоге и не хотела привязываться к нему… А потом он исчез. Моя сестра очень переживала по этому поводу, и мы часто проводили время с ней вместе, гуляя далеко-далеко в лесу, бродя по неисследованным территориям, куда не совались другие эльфы. Она не беспокоилась за своего сына, но очень-очень скучала по нему, и я пыталась отвлечь ее всем, чем только возможно. В конце концов она пошла на поправку. К несчастью, в ту пору приближалась очередная Кьёльне-Де-Мар. Она случается каждые пятьдесят лет, чтоб ты знал, и как раз скоро, в настоящем времени, произойдет снова. Я очень сильно беспокоилась за свою сестру. Если бы ей и не удалось узнать о смерти своего сына, то о смерти мужа она бы узнала точно. Я волновалась из-за того, что она едва смогла пережить потерю ребенка, а тут на нее бы обрушился новый удар. И тогда я подумала… Это было очень наивно с моей стороны, но я просто вся извелась из-за того, что очень хотела помочь своей сестре, но понятия не имела, что мне сделать. И тогда я подумала, что если бы ее муж завершил все свои земные дела, иными словами, подготовился к смерти, это было бы для нее меньшим ударом, чем если бы после его гибели ей бы пришлось погрязнуть в долгах, тревогах и всем прочем – это бы только усугубило ситуацию. А так я надеялась, что после скромных похорон ее несчастного мужа мы могли бы снова отправиться в несколько путешествий. Я даже… выбрала некоторые места… – Сара запнулась, но быстро взяла себя в руки. Она старалась не смотреть на своего слушателя, блуждая взглядом где-то по двери за его спиной, попутно убеждаясь, что в гостиной не появилось никого лишнего. – Но нам не суждено было попасть туда. Итак… первой моей ошибкой была идея вмешаться в происходящее. Второй, намного большей… довериться этому человеку. О, как я жалею о том, что у меня достало глупости поделиться с ним своими соображениями! Он сразу же стал интересоваться, а с чего это ему, собственно говоря, полагается готовиться к смерти, и, в итоге, шантажируя тем, что расскажет обо всем моей сестре, вынудил рассказать всю правду. И я рассказала. Это, наверное, было моей третьей ошибкой. И последней, четвертой, стало то, что я поверила этому гнусному человеку, когда он сказал, что теперь выполнит свою часть уговора и подготовит все к своей смерти. Может, первоначально он и собирался это сделать, но людская природа такова, что люди никогда не желают умирать, если на это нет их собственной воли. Сколько времени он боролся с собой, я не знаю. Тогда все слилось для меня в один нескончаемый кошмар, я не различала дней, ночей и чисел в календаре… Приближение Кьёльне-Де-Мар захватило меня в душное предчувствие чего-то плохого, чего-то просто ужасного… И это предчувствие, надо сказать, оправдалось, когда тот гнусный трусливый человек решил рассказать моей сестре обо всем, о чем ему рассказала я. После он уверял, что ожидал от нее какого-то способа, какого-то решения проблемы… Он думал, что она придумает, как сразиться с Кьёльне-Де-Мар. Но моя сестра была не такой дурочкой, как я прежде. Она знала, что силы ее на исходе. От траура по сыну она как-то истончилась, усохла и утратила всю прежнюю силу воли, что позволяла совершать ей чудеса. Сестра знала, что не справится с Кьёльне-Де-Мар. В свой последний день она попросила меня только об одном – чтобы я хранила мерзавца, которого она называла своим мужем, и обоих сыновей, если младший каким-то чудесным образом отыщется. А после этого она убила себя, – Сара замолчала. – Как она это сделала? – зачем-то спросил Лоурейт, словно именно этой детали, по его мнению, рассказу не хватало для достойного завершения. – Единственным доступным для эльфа способом, – ответила она, не видя никакого смысла молчать, хотя говорить оказалось тяжелее, чем раньше. – Растворила себя в лунном свете. Какое-то время после этих слов на кухне не было ничего, кроме молчания. Сара неохотно пила из своей чашки отвар, а Лоурейт просто задумчиво куда-то смотрел. Ей потребовалось время, чтобы понять, что он смотрит на нее. – Мне очень жаль, – сказал Лоурейт, когда их взгляды наконец встретились. – Ничего, – ответила Сара. – Ты не виновата, – продолжил он, – Все тот человек. Что стало с ним после? – Я приглядывала за ним, – она с деланным безразличием пожала плечами. Снова опустив взгляд в чашку, Сара позволила косой улыбке искривить свои губы, – После смерти сестры сильнее, чем ее мерзкого мужа, я ненавидела лишь одно существо – саму себя. Так что, можешь представить, первые годы выдались превеселые. – Где этот человек сейчас? – спросил Лоурейт. – Не знаю, – честно ответила она, – Но я надеюсь, что он умер. – Твоя история… – начал принц, но Сара внезапно перебила его: – Мэтт ни о чем не должен узнать, понятно? Лоурейт выглядел слегка сбитым с толку внезапным упоминанием главаря мятежников. – Поче… – Потому, что я не хочу, чтобы он знал, каким образом я виновна в смерти его матери. Он единственный родственник, что у меня остался, и я совсем не хочу его потерять, – отрезала Сара. – Мэтт – твой племянник? – спросил принц, выглядя удивленным и, почему-то, вместе с этим, счастливым. – Да, и он ни о чем не должен узнать… – Я сохраню это в тайне, – пообещал Лоурейт, внезапно улыбаясь ей вполне себе красивой улыбкой. Даже не верилось, что каких-то полчаса назад он сидел тут совсем один и плакал. – И вот что я еще хотел сказать… Тебе не в чем себя винить. – Не в чем? – удивилась она, в очередной раз теряя интерес к своему отвару, чтобы посмотреть на Лоурейта. – Но не полагаешь ли ты… – Ты не знала будущего, – перебил ее он. – То, что произошло – всего лишь несчастный случай. У тебя ведь были благие намерения, и ты совсем не виновата, что иные люди поступили вовсе не так, как ты ожидала от них. – Я должна была предсказать это! – вскрикнула Сара, – Я должна была просчитать все варианты! – Но знай ты хоть тысячи разных вариантов, тебе вряд ли удалось бы угадать именно тот, что в итоге имел место быть. Ты ведь не оракул, Сара, – впервые за все время знакомства он назвал ее по имени, и они оба замерли, словно ожидали чего-то особенного, какого-то знамения. В результате ничего примечательного не произошло, разве что они оба смутились. – Я знаю, – пробормотала она, не уверенная, что собиралась сказать именно это. – Но, все же… – Если уж кто и виноват во всем произошедшем, – вдохновлено продолжил Лоурейт, – Ну, или в большей его части, – немного смилостивился он, заметив ее взгляд, – То это те люди, которые не оправдали наших ожиданий, которые сделали совсем не то, что, по нашему разумению, должны были, и, тем самым, сделали виноватыми и нас, – его неожиданно оставила манера отрывистой речи, он говорил громко, уверено и твердо. – Что же теперь – виноваты все, только не мы? – с улыбкой спросила Сара. Такая мысль казалась ей ребячеством, но она не могла не признать, что часть рассуждений Лоурейта видится ей не столько привлекательной, сколько правдивой. Не глупо ли, на самом деле, обвинять себя в том, чего ты на самом деле никак не мог знать наперед? – В самом деле! – с жаром поддержал ее Лоурейт, тем самым заставив засмеяться. – Может быть, пойдем спать, невиновный? – спросила она, одним глотком закончив с отваром в своей чашке. Лоурейт, допив свой, поднялся с места. – Только я до рассвета не смогу уснуть! – сразу же объявил он. – Ну, до рассвета не так уж и далеко, – сказала Сара, выглянув в кухонное окно. – Как-нибудь придумаем, чем занять это время. Она планировала расспросить принца о его семье, и, в частности, сестре, но ей не представилось возможности это сделать – несмотря на свое заявление о бессоннице, Лоурейт уснул практически сразу же, как устроился у нее под боком. А вот Сара еще долго лежала, всматриваясь в едва заметный в постепенно светлеющей темноте потолок, и думала о прошлом. Слова мальчишки постоянно крутились у нее в голове. Насколько права она была, столько лет считая себя виноватой? Не пора ли смириться с тем, что произошло, и просто жить дальше? Она ничего окончательно не решила к тому времени, как ее, перед самым рассветом, сморил сон. Но в определенную сторону уже склонялась, и это, надо сказать, были самые приятные размышления, посетившие ее за несколько последних десятков лет жизни.