Кровавый Бриллиант

К тому времени, как они добрались до особняка, все уже были настолько вымотаны, что валились не только с ног, но и едва не падали с лошадей. Перед тем, как покинуть город, Аластор встретился с мэром, выдал ему мешок фальшивого золота, изготовленного с помощью способностей Лоурейта из маленьких камешков, и сказал, что все прошло просто чудесно. Мэр, невероятно благодарный просто потому, что Кровавый Принц с компанией покидает город, даже не взглянул на качество предлагаемых ему монет. Тэйн их провожать не вышел. В итоге, уже через полчаса после принятого решения об отъезде, они оказались в лесу за пределами города. Ехать ночью было небезопасно, но Аластор об этом особенно не волновался. Они прихватили с собой почти все фонари с площади, устроив их над головами своих лошадей, а по бокам от них, исправно исполняя роль охраны, бесшумно скользили сквозь ночь черные пантеры, сотворенные магией Рэймонда. Ни один маньяк, экзорцист или белый змей на их компанию не покусился. К полудню они наконец прибыли в дом, ранее застав рассвет в седлах – лошади шли в полумраке медленнее, чем могли бы при свете солнц, а потому рассвет принес с собой и ускорение поездки. Особенно рассвету порадовался конь Мэтта – главарю заговорщиков дали нового жеребца, так и не сумев совладать с прошлым, кажется, навсегда оставившим при себе подозрительность и дурной характер. Мэтт не стал особенно сражаться за обладание своим обезумевшим конем. При том образе жизни, что вели заговорщики, он не успел привязаться к животному и как-то опечалиться от его потери. Новый конь оказался непривычен к путешествиям в чаще леса, а потому часто порывался шарахнуться в сторону от скромного треска любой веточки под своим копытом. Твердая рука Мэтта, однако, удерживала его от слишком резких движений. Аластор забавлялся, наблюдая за ними, пока сонливость не убила всякое желание к веселью. Ид шла рядом с лошадью Аластора, пугающейся ее присутствия до тех пор, пока Аластор не вернул ей на голову гномика, сразу же успокоившего кобылку своим «мозговым контролем». Поначалу Аластор хотел, чтобы его питомица тоже поехала верхом, но все обитатели конюшни мэра шарахались в сторону от запачканной кровью твари, и едва ли не впадали в безумие от ее приближения. Пришлось признать, что Ид придется идти рядом. Ид не спорила. К тому времени, как они наконец оказались в доме, все хотели лишь разбрестись по своим постелям. Ни о каком обсуждении произошедшего или дальнейших планах не могло быть и речи. Аластор выбрал в качестве места для ночлега комнату Рэймонда, отказавшись от соседства с Мэттом, несмотря на явное восстановление дружеских отношений. Сегодня он слишком устал, чтобы видеть кошмары. Рэймонд в комнату не вернулся, оставшись где-то около Батери или уснув в одной из многих пустующих комнат, не найдя в себе сил добраться до своей спальни. Аластор особенно не интересовался причиной своего одиночества. В тот момент, когда он повалился на кровать, ему было плевать, составит ли ему кто-нибудь компанию или придется спать одному. Когда Аластор наконец проснулся, у него нашлись иные планы кроме жажды чужого общества: он сел на постели, неторопливо потянулся, от нечего делать разглядывая комнату перед собой и, наткнувшись взглядом на окно, понял, что уже наступил вечер. Отправившись на первый этаж, он первым делом принялся разыскивать Ид, в глубине души боясь, что она могла сбежать, пока они все спали. Ид никуда не сбежала. Она развалилась на полу в самом центре гостиной, на животе, широко раскинув руки и ноги, и громко сопела носом, явно пребывая в стране снов. При свете обоих солнц, заглядывающих в пыльные витражные окна гостиной, кровавые пятна на белой одежде были еще более заметны, чем прежде. Весь вид спящей твари безмолвно кричал о том, что ей требуется хорошая мойка, стирка и было бы неплохо замочить ее целиком в порошке на день-другой, чтобы вывести застарелые пятна. Аластор снял сапоги, не сходя с лестницы и, оставшись в одних носках, подкрался к своей питомице, стараясь ступать на самых кончиках пальцев. Ид не проснулась, когда к ее затылку неуверенно притронулась хозяйская рука, даже не почувствовав ее легкого веса. Через пару минут тварь, однако, была крепко связана подобием веревки, ранее использовавшимся для замены лестницы в подвал. В подвал Аластор пока что возвращаться не собирался, а вот помыть Ид следовало. Даже против ее воли. После часа, проведенного в ванной, Ид неузнаваемо изменилась. Аластор вымыл ее, как смог, подстриг, чтобы длинные пряди больше не закрывали ей глаза, и выбросил всю грязную одежду, заменив на найденную в свободных комнатах. В процессе всего этого выяснилось, что волосы Ид, если их отмыть, снежно-белого цвета, как борода какого-нибудь древнего старика, и одежду она согласна носить исключительно белую. Аластор отнесся к этим причудам без сопротивления, хотя найти белые штаны оказалось довольно-таки сложно. Пришлось замочить несколько найденных серых экземпляров в каком-то ядовитом порошке, попавшемся в ванной, и надеяться, что через несколько дней они сгодятся на замену. Пока же Ид достались единственные белые брюки во всем доме, которые Аластор отыскал с большим трудом, перебудив практически всех Бриллиантов в процессе поиска. К тому времени, как Аластор вывел Ид из ванной, тварь уже вполне уверенно можно было обозначить женщиной, пусть и слегка диковатого вида. Переодетая, причесанная и стоящая на двух ногах, Ид выглядела человеком. Аластор стащил ее в кухню и принялся доставать с полок все съедобное, что только мог отыскать. – Ты же можешь есть обычную еду? – мимоходом поинтересовался он, вытаскивая старательно завернутый кусок мяса, пристроенный в глубине одного из ящиков стола, там, где было всего прохладней. Понюхав мясо, Аластор с облегчением убедился, что оно не протухло, и сунул его на стол. Ид в этот момент как раз поднималась с пола, не сумев усидеть на стуле. Встав, она снова попыталась сесть, но, похоже, такая поза была для нее столь неестественна, что Ид постоянно норовила все испортить: то сильно отклонялась назад, ставя стул на одни задние ножки и, в итоге, валилась на пол вместе с ним; то, наоборот, наклонялась на стуле слишком низко, зачем-то загнув ноги под сиденье, и валилась лицом вниз на стол. За то время, что Аластор возился с едой, Ид, кажется, изобрела с десяток способов упасть со стула, и не нашла ни одного способа удержаться на нем. Аластор, поставив мясо, подошел к ней и помог подняться в очередной раз. Ид с опасением посмотрела на стул, явно больше ему не доверяя. – Смотри. Это просто, – чтобы доказать свои слова на деле, Аластор сел на оставленное Ид сиденье и посидел несколько секунд, демонстрируя безопасность. Ид, немного подумав, села на колени к Аластору и обняла его за шею. – Ай-ай-ай, ты меня раздавишь! – сразу же задергался Кровавый Принц. Еще через минуту на стуле уже сидела Ид, и на этот раз Аластор расположился у нее на коленях, всеми силами придавливая ее ноги к сиденью. – Не делай лишних движений, поняла? – Аластор попытался дотянуться до стола, чтобы взять что-нибудь, но за всеми своими тренировками они как-то отодвинулись от столешницы, и теперь он никак не мог дотянуться пальцами до нее. – Ну прекрасно! – Аластор тянулся до тех пор, пока не рухнул на пол. Ид, как порядочная ученица, следующая примеру учителя, упала со стула позади него. Лоурейт, явившийся на кухню следующим, застал Аластора и Ид, непринужденно ужинающих на полу. Отодвинутые стулья стояли рядом со столом, часть еды с которого была перетащена на пол, застеленный, судя по всему, занавеской с окна. Поймав его взгляд, Аластор недовольно мотнул куском хлеба, зажатым в руке. Сейчас он слишком оживленно что-то жевал, чтобы ответить на любую реплику, так что Лоурейт решил не задавать вопросов. Показав поднятый вверх большой палец в качестве одобрения, он преспокойно сел на ближайший стул и принялся изучать продукты, оставшиеся на столе. Молчание, предсказуемо, продолжалось до тех пор, пока Аластор не закончил жевать. Когда Аластор со своей питомицей наконец освободили кухню, оставив Лоурейта в одиночестве, никакого аппетита у него, разумеется, уже не было. Впрочем, Лоурейт пришел сюда не за тем, чтобы поесть: сонливость все еще перебивала аппетит, но он решил принять несколько таблеток для собственной безопасности. Чем реже он их принимал, тем сильнее становилась его способность контролировать окружающий мир с помощью своего голоса. Возрастал риск сказать что-нибудь, не подумав, и потом дорого заплатить за свою ошибку. Полностью сила Лоурейта никогда не исчезала, но он предпочитал ей не пользоваться, если была такая возможность. Сейчас, когда его проклятье могло пригодиться, роскошь не прибегать к нему стала недоступна. Однако для собственной безопасности и безопасности остальных он находил необходимым слегка умерить свою силу. Сболтнуть четыре раза подряд то, чему не следует сбываться – такую уж глупость совершить труднее, чем если уменьшить счет до двух раз. При Аласторе, во избежание вопросов, Лоурейт не стал принимать свое лекарство, но, когда несносный принц наконец удалился, он быстро проглотил обе таблетки, запив их большим количеством воды, и вышел из кухни, радуясь, что может ее покинуть. За это, несомненно, следовало поблагодарить Джулиетта, устранившего его проблему с таблетками… Но сейчас мальчишка, вероятно, спал, и беспокоить его не следовало. Лоурейт успел пройти половину гостиной и ступить на первую лестничную ступеньку, мимоходом отметив, что лежанка Энджела Д. пуста, когда входная дверь за его спиной проскрипела, уведомляя о чьем-то возвращении. Лоурейт неохотно обернулся к ней, собираясь поблагодарить хозяина таверны за помощь Джулиетту вчера, но эти слова ему не понадобились. Человек, открывший дверь и ступивший внутрь дома, был в легком черном плаще и черной шляпе, очевидно, спасающих его от прохлады. К плащу налипли листья и травинки, будто в нем прошли через весь лес, а шляпа обладала потертостями, уведомляющими о своей старости, и местами была серой, а не черной. Пришедший снял плащ, перебросил его через руку и водрузил сверху шляпу, с такой осторожностью, что сразу же становилось очевидно: она ему дорога, несмотря на ее состояние и возраст. Под плащом на нем оказалась обыкновенная темная рубашка и брюки – одежда, неспособная привлечь к себе слишком много внимания. В седых волосах от последних бликов солнечного света поблескивали редкие темные пряди. Избавившись от плаща, мужчина заметил, что не слишком плотно прикрыл дверь, и исправил это упущение. Лишь после этого он взглянул в гостиную и наткнулся взглядом на Лоурейта, замершего на лестнице. – Добрый вечер, молодой человек, – с улыбкой сказал он. Лоурейт стоял, уставившись на него с таким вниманием, словно совсем недавно полагал себя последним человеком в мире, и вот теперь выяснилось, что это совсем не так. Мужчина, не услышав никакого ответа, отправился через гостиную к нему, придерживая плащ и шляпу обеими руками. Шел он ровно, не хромая и не спотыкаясь; о возрасте говорила лишь почти полностью седая голова и многочисленные морщинки по всему лицу, незаметные издалека, но вполне отчетливые при взгляде вблизи. Добравшись до Лоурейта, мужчина устроил шляпу на левой руке, держащей плащ, и протянул правую впереди себя. – Мы еще не знакомы, но меня зовут Грегор. Я… – Я знаю, кто вы, – перебил его Лоурейт. Он говорил так тихо, что едва слышал себя самого. Но иначе и не могло быть. Лоурейт просто не мог поверить своим глазам. Он действительно раньше никогда не встречался с этим мужчиной, но узнал его почти сразу же. Да, волосы поседели и лишились своего темного цвета, да, лицо сжалось от морщин, а тело изменило пропорции, будто бы слегка убавив в росте. Но Лоурейт узнал эти глаза. Обыкновенные, серые, с виду совершенно неприметные. Они все еще светились теплом, хотя им было больше некого согревать и любить. Лоурейт смотрел на человека перед собой и не мог дышать. – Вы… Он не ошибался – при ближайшем рассмотрении стало ясно, что не только глаза соответствуют человеку из воспоминаний: и черты его лица, и изгиб улыбки, доброй, но настороженной – все в облике мужчины напоминало о том, каким он был раньше. Каким Лоурейт видел его в воспоминаниях Сары, когда он стоял рядом с Марией и держал на руках их ребенка. Его собственного ребенка. – Вы – отец полуэльфа, – наконец выдавил из себя Лоурейт, найдя в себе силы заговорить. Лицо Грегора, стоящего перед ним, потому что Лоурейт перекрывал ему дорогу наверх, внезапно переменилось. Перемена была незначительной – улыбка не исчезла, новых морщин не появилось, но в серых глазах угас всякий намек на тепло. – Как ты узнал? – негромко спросил он, вместе с тем оглядываясь, чтобы убедиться, что они по-прежнему одни в гостиной. – Никому не должны были говорить об этом. Лоурейт вспомнил рассказ Сары о смерти своей сестры. О том, как этот человек погубил ее и обрек Сару на вечные муки совести. – Вы мерзавец, – с чувством сказал он. – Из-за вас погибла ваша жена, а вы… – слова так и рвались из него. Лоурейт не знал точную историю полуэльфа, потому что Мэтт доверил ее только Аластору, но мог догадываться о ней. Сара упоминала, что сын Марии и ее мужа исчез. Сестра, по ее словам, ужасно горевала из-за пропажи сына. А муж… О нем, насколько Лоурейт помнил, в этой части не говорилось. – Вы даже не потрудились отправиться на поиски своего сына! – рявкнул он, хотя это было чистой воды предположение. Лоурейт мог бы добавить что-нибудь еще – много чего, если по правде, но не смог этого сделать: Грегор без всякого предупреждения ударил его кулаком по лицу, и он завалился на лестницу от силы удара. – Да что ты знаешь, щенок! – прорычал Грегор, утративший всякое благодушие в своем обличье. Схватив Лоурейта за воротник рубашки, он притянул его к себе, но не для того, чтобы снова ударить, а для яростного шепота ему в лицо: кричать у него явно не доставало сил. – Ты думаешь, я спокойно отнесся к утрате сына?! Думаешь, я только обрадовался его исчезновению?! Да-да, слушай побольше Сару! Уж она-то точно знает, что творится в чужих сердцах! – в его голосе на секунду прорезалась горечь, но ярость почти сразу же скрыла ее внутри себя: – Я не мог отправиться на поиски моего сына, потому что отлично видел, в каком состоянии моя жена! Мы сделали все, что могли, чтобы найти его, но я не мог уйти из дома, оставив Марию в полном одиночестве после произошедшего! Она в тот час чуть не сошла с ума! Где тогда была твоя Сара?! Не-ет, она явилась позже, нашептывать на ухо Марии всякие гадости обо мне и ее земном существовании, вот что! Пока я договаривался со стражей, чтобы они разместили на каждом проклятом столбе портрет моего пропавшего сына, она убеждала Марию покинуть свое тело и отправиться странствовать непонятно куда! Кому от этого стало легче? Марии, которая со временем совсем отрешилась от внешнего мира?! Мне, вслед за сыном теряющему свою возлюбленную?! – И тем не менее, вы не пожелали последовать совету Сары и подготовиться к смерти без лишних вопросов, – выплюнул Лоурейт, резким движением отбрасывая пряди своих жемчужных волос, лежащие на лице. Он смотрел на Грегора в упор и не собирался извиняться перед ним, пока мужчина не расскажет свою историю до самого конца. – Следовать совету Сары?! – Грегор безрадостно расхохотался ему в лицо. – После того, как она так явственно пыталась разрушить мою семью?! Я бы не удивился даже, реши она сама убить меня, чтобы Марию больше ничто не связывало с земным существованием! – Сара не такая, – нахмурился Лоурейт. – Такая, такая! – Грегор пару раз неосознанно тряхнул его, так что они чуть не стукнулись лбами. Он по-прежнему продолжал удерживать Лоурейта за рубашку. – Я знаю ее уже пятьдесят лет кряду, и, поверь мне, она из тех, кто способен убить ради собственной выгоды… Но дело не в этом. Конечно, когда я услышал о собственной грядущей смерти, я заподозрил неладное. Не только из страха покидать этот мир – я сильно беспокоился за Марию. После потери сына мы были всем, что осталось друг у друга. Если бы я погиб, Мария, вероятно, окончательно сошла бы с ума. – Но в итоге вы нашли способ разрешить это дело, – встрял Лоурейт. Он смотрел на Грегора с ненавистью, основанной лишь на том, что мужчина плохо отзывался о Саре – а Лоурейт не хотел слышать об этом. – Я? – Грегор с непониманием взглянул на него. – Ну да, вы ведь рассказали Марии, что она убьет вас, – подсказал Лоурейт, отлично помня финал этой истории. – Это Сара тебе так сказала? – недоверчиво переспросил Грегор. Он был так удивлен, что в искренности его эмоций сомневаться не приходилось. Лоурейт, чувствуя неладное, кивнул, нахмурившись. Грегор опустил его чуть ниже, но окончательно пальцев на воротнике рубашки не разжал. Похвально, что ткань вообще выдерживала такое напряжение. В этом можно было винить только то, что Лоурейт так и не снял рубашки, которую одевал на праздник, а тогда он выбрал себе самую приличную. Грегор смотрел на него со смесью задумчивости и изумления, словно размышлял о том, стоит ли рассказывать Лоурейту о подлинных событиях, и на фоне своих размышлений никак не мог поверить в то, что история была искажена. – Говорите, как было! – приказал Лоурейт, уловив его сомнения. – Я хочу услышать правду. Какой бы она не была. Грегор прищурился, глядя на него, но ярость в серых глазах уже уступила свое место извечному теплу, так что в конце концов именно оно и победило в битве. – Когда Сара объяснила мне, в чем дело, – негромко начал Грегор, – Я очень сильно обеспокоился за Марию. Она была истощена и очень много времени проводила вне своего тела. Я знал, что она не сможет пережить моей смерти, а потому решил уехать, якобы на запоздалые поиски сына. Я подумал, если она не узнает… Если Сара, как обещала, сможет отвлечь ее, ей будет легче… Она сможет забыть меня и все, что я для нее значил. Уехать я планировал тайно, оставив после себя только записку, что было совсем несложно, потому что Мария часто отсутствовала, даже когда ее тело находилось в доме. Сам понимаешь… Но в тот день она каким-то невероятным образом почувствовала, что я уезжаю. Не знаю, как. Она была удивительной женщиной, – лицо Грегора на секунду осветилось улыбкой, полной любви и обожания, словно он говорил о своей богине, но улыбка почти сразу же погасла, стоило ему продолжить: – Она не хотела никуда меня отпускать. Она умоляла меня остаться. Говорила, что сына уже не вернуть, что он выбрал свой собственный путь, а мы должны начать новую жизнь. Я пытался противостоять ей… Убеждал, что уезжаю ненадолго и скоро вернусь, говорил, что это необходимо и у меня нет выбора, я должен попытаться… Она никак не желала отпускать меня. Возможно, я бы смог убедить ее рано или поздно, но тут явилась Сара. Она решила, будто бы я нарочно как-то намекнул Марии о своем отъезде, чтобы она задержала меня, и очень разозлилась. Наговорила про меня кучу разных вещей: будто бы я никогда не любил Марию, а лишь использовал ее, будто у меня появилась другая женщина, к которой я хочу уйти, и после пропажи сына Мария мне не интересна… Всего и не упомнишь. Это было ужасно. Мария плакала. Я не мог утешить ее, потому что мне нужно было уходить. Я знал, что иного шанса у меня не будет. Я нашел в себе силы покинуть дом, но не смог уйти окончательно. Я хотел убедиться, что все будет в порядке. Что Сара сможет успокоить Марию. Я решил не уходить, пока она не перестанет плакать. Встал рядом с окном, чтобы она не увидела меня, и слушал, как Сара уговаривает ее забыть меня. Мария… Мария любила меня и не могла смириться с мыслью, что я ушел. Тем более, стараниями Сары, она теперь даже не была уверена в том, что я вернусь. Через какое-то время Сара потеряла веру в то, что может так просто успокоить ее, и продолжила нашептывать гадости обо мне. Она сказала, что ждать меня не стоит и ушел я навсегда. Что Мария может представить, будто бы я умер. Что она никогда не увидит ни меня, ни нашего сына… Мария не желала с этим смириться. И тогда Сара сказала ей, что она может не думать о нас, обо мне и сыне. Что мы бы все равно умерли, если не сейчас, то с течением времени, потому что все люди смертны, а эльфы, даже в человеческом теле, могут жить едва ли не вечность. Марию это не убедило. Она возражала, что могла бы провести с нами хотя бы часть своей жизни, а потом… Об этом она не говорила. Мария упрекала себя в том, что стала мне плохой женой из-за потери сына. Она была уверена, что меня можно вернуть, куда бы я ни ушел. Она хотела пойти за мной, чтобы мы жили вместе до самой смерти и ждали нашего сына, если он все-таки решит вернуться. А если нет… Мы бы смогли заполнить пустоту в сердцах друг друга. Сара схватила ее уже около двери. Она устала приводить бесполезные доводы и рассыпать аргументы. Положение казалось ей едва ли не безнадежным. И она рассказала Марии, что никакого будущего у нас с ней не будет, даже если она отыщет меня и сумеет вернуть. Потому что через несколько дней наступает Кьёльне-Де-Мар, и Марии суждено убить меня собственными руками, потому что я человек, которого она любит. Сара солгала лишь в одном: она сказала, что если я уйду далеко, то буду в безопасности, и Мария не сможет меня тронуть. После этого Мария прекратила плакать и согласилась не идти за мной. Я не нашел в себе силы уйти в тот день, решив переждать до рассвета. Мне хотелось убедиться, что Мария полностью смирилась со своим положением и уже не горюет так сильно о моей потере. Ночь тогда была лунная. Я спрятался за самым могучим деревом в саду, и не сводил глаз с дома. Свет луны был очень ярок, и спать мне совсем не хотелось. Мария и Сара, весь день путешествующие где-то за пределами собственных тел, вернулись и вышли на крыльцо полюбоваться лунным светом. И Мария спросила, как далеко мне нужно быть, чтобы она не смогла меня тронуть. Сара сказала, что точно не знает, но она твердо уверена в том, что я достигну необходимого безопасного расстояния, и в итоге смогу вернуться живым. А даже если и нет, сказала она, так это ничего страшного. Мария уже слишком засиделась в этом доме. Ей необходимо отправиться в путешествие далеко отсюда… Мария слушала ее, не перебивая. Не могу сказать, в какой момент я понял, что что-то неладно: Мария стояла на крыльце, запрокинув голову, и смотрела на луну. Яркий серебряный свет омывал ее фигуру, сиял на волосах и выбеливал платье. В таком свете Мария выглядела светящейся и нереальной, как призрак. Она сделала шаг и сошла с первой ступени крыльца, по-прежнему не отрывая глаз от луны в небе. «Я не знаю, как все будет, – сказала она, – Но я не позволю слепой судьбе избирать участь для моего сына и мужа. Я сделаю все, чтобы обезопасить их». Тут я выступил из-за дерева и бросился к крыльцу, сам не зная, почему. Я думал, что успею остановить ее, что бы она не задумала, но было уже поздно. Даже Сара, стоящая всего в шаге от нее, ничего не успела сделать. Моя жена вышла эльфийской сущностью из своего человеческого вместилища. Я оказался около нее так быстро, что сумел подхватить безвольное тело, но не было никакого смысла держать в руках пустую оболочку. Настоящая Мария, последний раз обернувшись на Сару и меня, спустилась с крыльца в расплесканный на лужайке лунный свет, и… – Грегор замолчал, не найдя в себе сил продолжить. Он закрыл глаза и стиснул зубы, но капли слез все равно просочились сквозь веки и упали на лицо Лоурейта. Грегор медленно ослабил хватку и отпустил воротник принца, позволив ему выпрямиться. – И… – подтолкнул его Лоурейт, так громко, как только осмелился. Вышел едва слышный шепот. – И ее эльфийская сущность вспыхнула белым цветом и рассыпалась на тысячи искр, сверкнувших в воздухе и пропавших, – ответил Грегор, не открывая глаз. – Потому что именно так умирают эльфы. Лоурейт молчал. Он должен был извиниться перед Грегором или спросить, какими судьбами он сейчас здесь, в штабе заговорщиков, но он не мог говорить. Перед его глазами стояло лицо Марии – молодое и невероятно прекрасное. И еще он думал о Саре. Не о том, что она сказала ему, утаив правду. Лоурейт никак не мог отделаться от образа эльфийского тела, распадающегося под лунным светом на тысячи сияющих огоньков, исчезающих в одно мгновение. Такая судьба ждала Сару в конце ее пути? – Я похоронил тело своей жены, – внезапно заговорил Грегор. Голос у него был хриплый и вялый, словно он продолжал рассказ через неохоту. – И на какое-то время вовсе забыл об эльфах. Потом Сара нашла меня… Она и Мэтт обрели человеческие тела, и им требовалась моя помощь. Я не мог отказать в этой просьбе, потому что Сара была сестрой Марии, а Мэтт – ее сыном. В каждом из них я видел ее черты… Когда кто-нибудь из них находился передо мной, я сразу же вспоминал Марию… Ее образ не тускнел в моей памяти, покуда рядом со мной были они. Признаться, я бы не прожил столько, сколько пришлось, чтобы поддерживать их, но они нашли способ заставлять Древо обновлять их и давать им молодость… И меня заставили этим заняться. Поэтому я все еще жив и так хорошо сохранился, – на этих словах он фыркнул и наконец открыл глаза. Быстро вытерев слезы рукой, свободной от плаща, не замечая, что шляпа уже давно валяется на ступеньке под ногами, Грегор снова взглянул на Лоурейта. – Когда Сара и Мэтт решили, что им нужен мой сын для спасения мира, они озаботились мной более тщательно. Они мне не доверяли, но знали, что я – последний, кто захочет им зла. И что мой сын, вероятно, придет за мной… Можно сказать, я сделался приманкой для него. – Куда же вы пропадали? – спросил Лоурейт, откладывая свои мысли на потом, уталкивая воспоминания на счет эльфийской смерти в самый дальний и мрачный уголок своего разума, куда не стоило заглядывать без особенной надобности. – Люди Повелителя взяли меня в плен, когда я с отрядом разыскивал Батери. Нам удалось освободиться на полпути, но мне хотелось побольше узнать о планах нашего врага и заодно убедиться, что… сам понимаешь. Я бы ни за что не пошел против своего сына. Я распустил отряд и присоединился к врагам, чтобы узнать, с кем же имею дело, – Грегор вздохнул. – Но Повелитель оказался вовсе не тем, кого мы ищем, так что я вернулся. – Вы бы узнали его? – внезапно спросил Лоурейт, наклонившись к нему. – Узнали бы своего сына, если бы его встретили? – Не думаю, – Грегор отвел взгляд, словно так ему было проще признавать правду: – Прошло слишком много лет с того момента, как я видел его последний раз, а человеческая память… неустойчива и не вечна. К тому же, он наверняка позаботился о том, чтобы я не смог узнать его. – Мне очень жаль, – сказал Лоурейт. Он не смог бы ответить даже самому себе, о чем именно сожалел – о потере Грегора, о непонимании, которым его поступки были покрыты для Сары, или о том, что мужчина может не узнать своего сына при встрече. – Ну, не все так плохо, – Грегор заметил на ступени свою шляпу, поднял ее, положил на плащ, основательно смявшийся от предыдущих резких движений, и попытался оптимистично улыбнуться. – Мы собрали практически всех Бриллиантов, а значит, скоро мой сын либо откроется нам, либо придет сюда. Он вовсе не злодей. Мы можем рассчитывать на него. Лоурейт посторонился, пропуская Грегора вверх по лестнице. Сначала он хотел спросить, не предупредить ли остальных об его приходе, но подумав о предстоящем разговоре с Сарой, передумал. Сара явно не обрадуется возвращению Грегора. А если узнает, что он рассказал Лоурейту то, чего тот не должен был знать… Ни к чему так сильно портить ей настроение сейчас. Может быть, завтра утром, после завтрака… Когда Аластор вместе с Ид попал в коридор второго этажа, он сразу же отправился разыскивать Сару. Сонливости Аластор не ощущал, так что ему хотелось немедленно приступить к делу: в самую первую очередь раздобыть у девушки-эльфа календарь и выяснить, когда намечается следующий восход луны. Фонарей у них после поездки в город было с избытком, так что в будущем он планировал выдать каждому из живущих в доме по одному и погнать всех в лес, чтобы хоть кто-нибудь из них смог словить «последнюю искру» какого-нибудь из заходящих солнц. Если посадить растение следовало точнехонько перед лунной ночью, не стоило надеяться, что у них будет шанс на вторую попытку в ближайшем будущем. Аластор хотел подготовиться к делу со всей ответственностью. Если теперь вся их надежда стояла в приготовлении зелья по книге, нужно соблюсти все предосторожности. От результата, вероятно, зависит судьба всего мира. Сару не пришлось особенно искать: она не поменяла своих привычек и осталась на ночь в операционной. Сейчас, даже в преддверии новой ночи, просыпаться девушка-эльф вовсе не собиралась. Аластор воспользовался этим удачным стечением обстоятельств, чтобы на цыпочках прокрасться до ее двери, показывая пример Ид и, осторожно приоткрыв ее, заглянуть через щелку внутрь. Сара валялась на кровати, даже не удосужившись накрыться одеялом. Спала она на спине, одна нога свешивалась с постели до пола: в операционной ее, вероятно, преследовало обманчивое чувство собственной безопасности. Аластор обернулся на свою питомицу. Ид кралась по коридору достаточно забавно, учитывая, что зачем-то сгорбилась и низко опустила голову – очевидно, пытаясь сравняться ростом с самим Аластором, но он об этом в первую минуту и не подумал, так что не обиделся. На ногах у нее белели носки, уже подцепившие на себя несколько серых пятен: с уборкой в доме дела обстояли не очень. Еще один повод хорошенько напугать Сару, хотя в прежнем своем плохом состоянии она едва ли могла заниматься наведением порядка в особняке, а позже была сильно занята подготовкой к празднику… Но чужие отговорки – не для Аластора Блоу. Поманив Ид за собой, он скользнул в открытый дверной проем, даже не подумав открыть его пошире, чтобы следующая за ним женщина смогла пролезть в оставленную щель. Ид, предсказуемо, застряла в коридоре, заглядывая внутрь комнаты с беспомощностью маленького ребенка, неспособного самостоятельно открывать двери. Аластор заметил это упущение только около кровати Сары и не стал возвращаться, только махнул рукой, приказывая ждать своего возвращения. Ид просунула голову в комнату и принялась следить за хозяином широко распахнутыми голубыми глазами. Аластор подошел к Саре, наклонился к ней и щелкнул ее по лбу. Девушка дернулась, словно от удара, и тут же выбросила вперед себя руку, пытаясь вслепую схватить недоброжелателя. Аластор, предвидевший такой поворот, сделал шаг назад заранее. Рука пошарила в воздухе и убралась обратно, так никого и не нащупав. Аластор вытащил из кармана белое перышко, необходимое для призыва громадного змея и, вытянувшись, чтобы в любой момент иметь возможность отшатнуться на безопасное расстояние, пощекотал кончиком перышка лицо Сары. Она сморщилась, как от боли, и вскоре, не удержавшись, чихнула. К счастью для себя, Аластор сумел отпрыгнуть подальше ко времени ее чиха. – Ах ты негодяй! – чихание стало последней каплей, способствующей пробуждению: Сара подскочила на кровати, открыв глаза, и сразу же потянулась за Аластором. – Иди-ка сюда, ублюдочек! – Я, пожалуй, за дверью подожду, – ему действительно следовало бы отправиться в коридор, покуда Сара до него не добралась, но тут Аластору представилась возможность для последнего розыгрыша – надо сказать, восхитительно смелого, если речь шла о подшучивании над Сарой. – Но сначала у меня есть небольшой подарок для тебя… Шагнув вперед, ловко увернувшись от протянутой к нему руки, Аластор воткнул перо, все еще зажатое у него в руках, в вырез на груди Сары, слегка увеличившийся от того, что она повалилась спать, не снимая платья. Перо воткнулось очень удачно и осталось стоять вертикально. – Желаю тебе от чистого сердца, чтоб у всех мужчин, которые тебе нравятся, стоял на тебя так же, как это перо стоит между твоими грудями, – выпалил Аластор, отбегая к двери с такой проворностью, которой не ожидал от собственных ног с тех пор, как последний раз спасался от какой-нибудь смертельной опасности. Впрочем, Сара сейчас и в самом деле представляла угрозу для его жизни. Из-за внезапного пробуждения она соображала с небольшой задержкой, а потому, вместо того, чтобы погнаться за Аластором, опустила глаза и уставилась на воткнутое им перо. Аластор, осмелевший от отсутствия наказания, высунулся из-за двери. – А, ну да, – сказал он. – У всех мужчин и Лоурейта. Он ведь в названную категорию людей не входит, так что я хочу подчеркнуть это, чтобы не было недопонимания, будто я тебе каких-то непонятных мужиков желаю. Нет-нет. Желаю Лоурейта. С перчиком и жареным луком, как ты любишь. Сара стояла достаточно далеко от кровати, чтобы иметь возможность дотянуться до нее, но защитное поле, заполнившее собой едва ли не всю комнату, легко помогло решить эту проблему. С помощью поля Сара смогла стащить подушку с кровати, молниеносно доставить ее до двери и ударить Аластора по его надменной роже, сопроводив свое действие необходимым: – Дурак! Урод! Мразь! Да я тебя по стенке размажу! И, в чем состояла прелесть того, что она не просто бросила подушку, а именно держала ее с помощью защитного поля – Аластор получил по лицу не единожды, а много-много раз, по удару на каждое оскорбительное слово, всплывшее в памяти Сары. Его смех, впрочем, как-то портил всю атмосферу заслуженного наказания. Сара смогла успокоиться только тогда, когда в коридоре появился Лоурейт – об этом она узнала от Аластора, повернувшего голову в сторону лестницы и громко сказавшего: – О, Лоурейт! Привет! А мы тут у Сары лунный календарь добываем! И ты не поверишь, как изменился ее облик с одной маленькой деталью… – болтать ему было не сложно: услышав имя Лоурейта, Сара сразу же отпустила подушку, немедленно выдернула перо и прислушалась. Не то что бы она ожидала услышать что-то новое от принца Данталии – нет, она просто предполагала, что Аластор блефует. – Прекрасно, – голос Лоурейта, уведомляющий о его подлинном присутствии, заставил Сару ощутимо вздрогнуть. Говорил он негромко и как-то вяло, словно впереди ему предстояло не самое приятное дело. – Я как раз хотел поговорить с ней. Аластор повернулся к Саре и немедленно получил в лицо лунным календарем, спешно извлеченным защитным полем из-под кровати, где тот валялся с момента покупки. Сара ничего не успела сказать, но Аластор сумел прочитать выражение ее лица до того, как обзор ему закрыл календарь. На такой бросок он неожиданно не обиделся и, повернувшись к невидимому из операционной Лоурейту, сказал: – Прости, но сегодня закрыто. Сара не принимает посетителей. Для приличия хоть до утра подожди, а то на улицу уже стемнело, а ты тут с визитами. – Это на самом деле может подождать… – начал Лоурейт, но как он закончил, Сара не услышала, с треском захлопнув дверь. Аластор взял календарь одной рукой, а другой потрепал по голове Ид, что-то недовольно лепечущую себе под нос, явно не по-человечески, возмущаясь тем, что ее оставили лишь наблюдать за событиями. Чтобы хозяин мог дотянуться до ее головы, Ид пришлось согнуться к полу под совершенно неудобным углом, так что со стороны Лоурейта они, вероятно, смотрелись забавно. – Ну так? – спросил Аластор с таким видом, словно только что спрашивал о чем-то, а Лоурейт не ответил. – Что «ну так»? – не скрывая своей неприязни, поинтересовался Лоурейт. Если бы сейчас его мысли не были заняты Сарой, он непременно припомнил бы, как Аластор подверг Джулиетта опасности прошедшей ночью, показав себя поистине отвратительным другом, но сейчас ему было не до того. Аластор умело воспользовался рассеянностью Лоурейта и, перестав гладить свою питомцу, сделал шаг вперед и схватил принца Данталии повыше локтя. – Раз ты не занят, тогда идем! Поищем Джулиетта и заодно поможешь мне в сортировке растений! – Ты собираешься приступить к подготовке прямо сейчас? – Лоурейт упустил новый шанс вспомнить о вчерашнем поступке Аластора и устроить скандал. Очевидная спешка наследника Блоу сбивала его с толку. – А то! – откликнулся Аластор, таща его за собой по коридору к нужной, как он считал, двери. – Нам нельзя терять времени! Мы ведь знать не знаем, сколько миру еще осталось, да и заняться чем-то надо… – остановившись перед дверью, Аластор для начала учтиво постучал. Ид, остановившаяся рядом с ним, издала негромкое ворчание. Выждав всего секунду после своего стука, Аластор широко распахнул дверь и заглянул внутрь. Он выбрал для посещения старую спальню Джулиетта, где тот раньше всегда проводил время. Джулиетт лежал на кровати в объятиях Флейна и, к немалому облегчению Аластора, оба они находились в своей праздничной одежде. Похоже, уснули сразу же, как прибыли в дом, хотя Джулиетт особенно и не просыпался, когда его сняли со скамьи и пересадили на спину коня. Флейн тогда вызвался ехать с ним, и принц всю дорогу продремал, прислонившись к его груди – даже странно, что сейчас, проведя в забытьи едва ли не сутки, Джулиетт все еще отказывался вставать. – Эй, – громко сказал Аластор от двери. – А ну-ка подъем! – на его призыв никто не отозвался, так что он, сунув календарь Лоурейту, быстрым шагом прошел в комнату, на ходу засучивая рукава. – Светлый! Поднимайся, ты мне нужен! Возможно, ему следовало бы обойтись с Джулиеттом помягче, – как обычно называя его своей любовью и прочими ласковыми словами, – но теперь у мальчишки был тот, кто должен был так его величать. Пускай теперь Флейн и рассыпается в любезностях. А Аластор может позволить себе немного резкости в отместку за терзающую сердце ревность. Наклонившись к уху Джулиетта, предварительно заправив за него вставшую на пути прядь мягких волос, Аластор, ничуть не стесняясь, заорал во все горло: – Открой свету путь в глазницы! Лоурейт от громкого крика поморщился, а Ид сжала голову руками и замотала головой. Со стороны походило, будто она ей осуждающе качает, недовольная действиями Аластора. Джулиетт подскочил на кровати, от неожиданности извернувшись таким образом, что угодил локтем в челюсть Флейна, тоже, надо сказать, подпрыгнувшего во время пробуждения. Флейн выругался, отпрянул и ударился головой о стену, к которой была прислонена кровать. Удар был настолько силен, что у него помутилось перед глазами, так что он даже не заметил Аластора и не вспомнил о том, что слышал чей-то голос. Пока Джулиетт извинялся перед Флейном за собственную неловкость и утешал его после удара, случившегося из-за неловкости самого короля, Аластор успел вернуться к двери, выхватить у Лоурейта лунный календарь и начать нетерпеливо обмахиваться им, словно в комнате внезапно стало слишком жарко. – Ты приносишь разрушения везде, где бы ты ни был, – сказал Лоурейт, наклонившись к нему. – Я стараюсь, – с достоинством ответил Аластор. В процессе обмахивания он свернул календарь в плотную трубочку, не пожалев новехонькие глянцевые страницы. Лоурейт как раз хотел спросить, каких-таких неведомых мух Аластор собирается прибивать с помощью этой домашней мухобойки, когда ему попало календарем по лбу – оказалось, он стоял слишком близко. И к тому времени, как Джулиетт оставил кровать и добрался до них, между Аластором и Лоурейтом завязался оживленный рукопашный бой, больше похожий на дурачество двух детей, потому что на самом деле ни один из них не желал причинить другому какого-нибудь серьезного вреда. Пока что. Однако Джулиетту стоило большого труда их успокоить и отобрать свернутый календарь, используемый в качестве шпаги и трофейного жезла одновременно. – Вы пришли здесь подраться? – строго спросил он, крепко сжимая календарь в руках, чтобы никто не попытался выхватить его. – Может быть, – с вызовом ответил Аластор. Ид наклонилась к Джулиетту и поцеловала его в щеку. – Лунная ночь наступает через три дня, – сказал Аластор, внимательно изучив календарь. – Согласно моему плану, на закате мы все отправимся в лес и разобьем по фонарю. Они вернулись в ту же комнату, что ранее считалась кабинетом Аластора, где он впервые подумал об идее организовать праздник в городе. Теперь Аластор сидел на кровати, поставив на пол лампу, и просчитывал нужные числа в календаре. Закончив с этим, добившись определенного результата, он расслабился и откинулся на кровать, разведя в сторону руки. Лоурейту, скромно сидящему с краю, такое не понравилось, и он отодвинулся еще дальше, чем сидел, едва не свалившись с постели. – Риск слишком велик, – Джулиетт выбрал себе место за маленьким письменным столом, и теперь беспокойно перестукивал по столешнице пальцами. Стол стоял около самой двери, примыкая широким краем к стене. Свет от лампы до него почти не доходил, оставляя в память о себе лишь массивы теней, меняющих очертания каждый раз, когда Аластор шевелился на кровати. Чтобы было удобнее говорить, Джулиетт развернул свой стул боком, и теперь сидел лицом к кровати. Ноги его по большей части были скрыты под стулом, как-то странно под него загнувшись, но их нервное подергивание было заметно даже так, по кончику изящной черной туфли, сотворенной Рэймондом для праздника. Перед тем, как отправиться в обратный путь, Рэймонд основательно укоротил каблуки своего изделия, так что теперь Джулиетт мог не жаловаться на неудобство. – Что же ты предлагаешь? Разве выгнать из дома всех с одним и тем же намерением – не все, что мы можем сделать? Разве этого недостаточно? – осведомился Аластор. На секунду он чуть приподнялся с кровати, заметил подергивающийся носок туфли Джулиетта и завалился назад. – Недостаточно, – уверенно сказал Джулиетт. – Я прочитал в книге все рекомендации по поводу того цветка, что мы хотим вырастить. Насколько я понял, шанс посадить его у нас настолько мал, что стоит использовать все средства. – Разве я не… – Возьмем из дома все фонари, стеклянные банки и бокалы. Пускай каждый в момент заката разобьет все, что будет вручено ему – шанс поймать «последнюю искру солнца» невелик, и мы не можем упустить его. Плюс к тому нам нужно, чтобы все находились на виду – так мы точно будем знать, что они следуют инструкциям в точности и никто из не припрятал семечко, если получит его. – С чего такое недоверие? – Аластор взглянул на Джулиетта, приподняв голову. – Я думал, ты… – Ну, во-первых: мы все еще не нашли полуэльфа, так что им может оказаться любой из Бриллиантов, а во-вторых… забудь. – Нет-нет, продолжай, – Аластор рывком сел на кровати и уставился на него. Джулиетт отвел взгляд. Аластор продолжил за него: – А во-вторых, даже если возлюбленный друг может использовать тебя вместо живого щита, хотя всегда клялся защищать, от малознакомого человека даже стоит ожидать предательства? – не дождавшись от Джулиетта ответа, Аластор застонал. – Так ты все-таки дуешься, Светлый! – А ты думал, он может оставить это без внимания? – вмешался Лоурейт, заметив, что принц Картлоу вовсе не желает поддерживать разговор. Джулиетт развернул стул к столу и уставился в стену, испещренную узорами теней, создаваемых светом лампы, горящей около ног Аластора. – Я не буду лгать, – сказал Аластор, поднимаясь с кровати одним плавным движением, таким стремительным, что Лоурейт не успел его задержать. Он приблизился к столу, но Джулиетт по-прежнему смотрел в стену и делал вид, что не замечает его. – Я мог поступить иначе, – продолжил Аластор. – Мог бы закрыть тебя собой. Мог бы быть раненным вместо тебя… – на этих словах Джулиетт вздрогнул и закрыл глаза. Аластор, стремясь закрепить свой успех, закончил: – Но мое самолюбие и стремление к жизни сильнее, чем любовь. Инстинкт, приказывающий спасти свою жизнь – это что-то совершенно естественное, что-то, что исходит из каждой частички тела. Любовь же, тем более такая настоящая, как наша, идет из души. А душа слабее тела… По крайней мере моя, – последнюю фразу он произнес шепотом и умолк для большего эффекта. Джулиетт еще немного посидел, не открывая глаз, а потом приоткрыл их и сразу же скользнул взглядом куда-то мимо Аластора, оттягивая мгновение своего ответа. Так он увидел Лоурейта. Лоурейт беззвучно, одним губами говорил: – Ты не должен прощать его на этот раз… Отведя взгляд от него, Джулиетт наткнулся на Ид, стоящую, привалившись к стене, около двери. Заметив, что на нее смотрят, она слегка, вполне по-человечески, улыбнулась, и приподняла белые брови, как бы не понимая, чего Джулиетт от нее хочет. Джулиетт подавил улыбку и взглянул на Аластора. – Я понимаю, почему ты так сделал, – спокойно сказал он, – И ни в чем тебя не виню. На самом деле я рад, что ты поступил так, потому что я очень не хотел бы, чтобы тебя ранили. Думаю, это мне надо извиняться перед тобой. Потому что ты поступил правильно и именно так, как я желал своим разумом, но глупое сердце твердит мне, что все могло быть как-то иначе… Хотя я и не знаю, как. – Твое сердце не глупое, Джулиетт, – Аластор развернул стул к себе, заглядывая мальчишке в глаза. – Оно у тебя доброе и честное, и мне жаль, что мое не такое. Джулиетт слегка приподнял голову, позволив Аластору прижаться щекой к своей груди, выслушивая под рубашкой биение сердца. Почти сразу же руки Кровавого Принца обвились вокруг его талии, притянув Джулиетта к себе так, словно он собирался сопротивляться. – Оно так неровно бьется… – прошептал Аластор, невольно заставив друга смутиться еще больше, чем раньше. – О, оно наращивает темп! Кажется, ему нравится, что его в кои-то веки решили послушать, – тут веселость в голосе Аластора превратилась в серьезность: – Если захочешь что-нибудь мне рассказать… Что-нибудь, о чем хочет поведать твое сердце… Клянусь, я всегда буду с тобой, чтобы выслушать это. Может быть, защитник из меня никакой… И я никак не могу определиться, жертвовать ради тебя жизнью или нет… Но я определено знаю, что люблю тебя… И приму тебя тем, кто ты есть… Джулиетт смотрел на Лоурейта. Лоурейт смотрел на него, не двигаясь. Лоурейт считал, что сейчас для Джулиетта самый лучший момент признаться в том, что он не человек, и поведать Аластору все свои тайны – раз уж тот расчувствовался настолько, что согласился в эту ночь принять их все. Джулиетт так не думал. Осторожно подняв руку, он положил ее на темные волосы Аластора и погладил его по голове. Аластор сполз с груди Джулиетта и уткнулся ему в живот, удобно усевшись на полу. Джулиетт поглаживал его по голове и молчал. Лоурейт наблюдал за ними, ничего не говоря. Ид застыла у двери, словно безмолвный истукан. По всей комнате разбегались и плясали пятнами тени, хотя никто и не тревожил свет лампы.