Кровавый Бриллиант

Через два дня, за которые не произошло ничего примечательного, наконец настал день появления луны. За прошедшее время Лоурейт, даже приложив все усилия, так и не смог добиться разговора с Сарой, а Аластор истрепал нервы всем вместе и по отдельности, разыскивая по всему дому стеклянные предметы для будущей ловли солнечного света. Джулиетт помогал Аластору, но не в том, чтобы издеваться над соседями по комнатам, а в подготовке к добыче желанного цветка, рассортировывая все привезенные из города ингредиенты так, как им полагалось бы храниться у порядочного зельевара. В этом ему отлично помогали склянки и коробочки, найденные на чердаке – их поисками занимался Флейн под пристальным наблюдением Ид. Батери и Рэймонд, иногда переглядываясь, награждая друг друга теплыми улыбками, вызвались помочь Джулиетту и исправно помогали. Энджел Д. снова куда-то запропастился, но к рассвету третьего дня явился снова. Во время завтрака в последний день Аластор заметил, что Ид ничего не ест, а сидит, повесив голову и глядя в свою тарелку. Еда лежала нетронутой. Непохоже, чтобы она даже попыталась попробовать ее. Все время, пока другие спокойно завтракали, Ид, вероятно, пыталась подчинить еду с помощью своего гипнотического взгляда и сделать чем-то иным, не тем, чем она являлась. До этого момента Аластор был слишком занят приготовлениями к будущему ночному походу, так что не уделял достаточного внимания своей питомице, однако сейчас почти все было сделано и он наконец заметил проблему. Аластор обеспокоенно развернул Ид к себе. – Думаешь, это невкусно, Иди? Ты же ни кусочка не скушала. Ид в ответ издала такой звук, будто ее сейчас стошнит. Джулиетт с грохотом поставил на стол стакан, выделенный для завтрака. – Человеческая еда, Ид, – строго сказал он. – Это то, что едят люди. И раз ты человек, ты тоже ешь человеческую еду. – Мне кажется, ты проявляешь с ней излишнюю жесткость, – возразил Аластор. Приподняв голову Ид за подбородок, чтобы их взгляды смогли встретиться, он с непривычной для себя ласковостью спросил: – А что бы ты хотела на завтрак, Иди? Ид сразу же оживилась и заерзала на своем стуле. – Я бы хотела человеческую голову! Разгрызать череп весело! Аластор почти не изменился в лице, однако на секунду отпустил подбородок Ид, чтобы взяться за него левой рукой, гораздо жестче, чем раньше, а правой схватить ложку. На завтрак сегодня полагалась какая-то каша – недурная, если съесть ее полчаса назад, когда она была еще горячей, – и пара бутербродов. Зачерпнув ложкой кашу, Аластор приблизил ее ко рту Ид и открыл ей рот другой рукой. От того, что Ид не ожидала такого внезапного нападения, ему это удалось. Аластор сунул ложку ей в рот, стряхнул кашу и почти сразу же вернулся к тарелке, чтобы зачерпнуть новую порцию. В процессе этого он приговаривал: – Нет уж, ешь это дерьмо! – Я бы попросила! – возмутилась Сара, отвечающая сегодня за завтрак. Батери не выдержала и рассмеялась, старательно прикрывая рот рукой, чтобы сдержать смех в рамках приличия. Рэймонд захохотал вполне неприкрыто, но перед этим соорудил из темноты сложную систему ремней и застежек, материализовавшихся прямо на голове Ид, помогающими держать ее рот открытым. Аластор такой помощью остался вполне доволен и продолжил запихивать кашу в свою питомицу. Ид сначала дергалась и пыталась сбежать, а потом каша, похоже, пришлась ей по вкусу, так что она замерла на месте, разинув рот еще шире. Как только Ид была накормлена, Аластор объявил, что у них есть последний шанс подготовиться. Взяв возлюбленного друга в качестве переводчика, чтобы в очередной раз проверить указания из книги, он выгнал из кухни и всех остальных, придумав им по занятию, если они не додумались проявить изобретательность сами. Так Рэймонд и Флейн отправились в последний рейд на чердак, чтобы найти оставшиеся стеклянные сосуды или статуэтки – все, что можно разбить, поймав в осколки солнечный свет. Лоурейт пошел в комнату за лунным и обычным календарем, чтобы сверить даты и точно убедиться в том, что они ничего не напутали. Батери, Сара, Мэтт и Энджел Д. были оставлены для мытья посуды и расстановки всех имеющихся запасов на столе, чтобы Аластор, вернувшись, мог оценить всю мощь общей мобилизации стекла. Ид было наказано улечься где-нибудь в гостиной и подремать. Когда последние приготовления были завершены, и Рэймонд, Сара и Мэтт, самые надежные сторонники Аластора, погрузили все стеклянное богатство в сумки, частично – найденные, частично – созданные самостоятельно из подручных материалов, Аластор встал перед остальными Бриллиантами и осмотрел их. – Кое-кто не может отправиться с нами в этот славный поход, – сказал он, блуждая взглядом по лицам, хотя это представление, вне всяких сомнений, было излишне. Аластор, однако, наслаждался театральностью своего выступления. – И я думаю, мы все знаем, кто это. Флейн стоял в самом углу гостиной, не напрашиваясь, и остальные не уделили ему такого внимания, как Аластор. Все были напряжены и готовы к будущей работе, хотя почти никто и не верил в успех. Аластор рассказал им обо всем, что предстоит сделать и зачем именно. Возражений не последовало, хотя Батери, к примеру, не очень охотно покинула свою комнату и постоянно оглядывалась по сторонам, будто не хотела пропустить появления вездесущего, одного ей видимого врага. Рэймонд, забросив сумку за спину, бережно придерживал женщину за плечи, всем своим видом выражая желание защитить ее. Аластор поглядывал на них задумчиво. Энджел Д. отнесся к затее с разбиванием стекла с необычным энтузиазмом, словно его жизнь была спокойно-скучной и он уже успел соскучиться по маленьким приключениям. За ним Аластор тоже вел пристальное наблюдение. – Но мне бы не хотелось оставлять единственным хозяином нашего дома того, кто является настоящим предателем, того, кто организовал нападение на нас и до сих пор, как я считаю, представляет собой опасность, – Аластор снова взглянул на Флейна. Король отвечал ему взглядом, полным ненависти и презрения – что ж, стоит сказать, в их отношениях ничего не поменялось. Теперь, однако, Аластор имел все основания для проявления своей неприязни, и никто не мог помешать ему. Чуть отвернувшись в сторону кухни, пустоватой, потому что все столпились в гостиной, он коротко свистнул. Дважды звать не пришлось – из кухни на четвереньках примчалась Ид, словно разыгрывая из себя большого пса. Рубашка болталась на ней мешком, а белые волосы, вроде бы, совсем недавно подстриженные, умудрились за день отрасти до плеч и теперь болтались, скрывая под собой лицо. Когда женщина остановилась, усевшись на пол, она одним движением головы откинула мешающие пряди и уставилась на Аластора своими блестящими глазами, снова поменявшими цвет – теперь они были зелеными. Аластор пока еще не разгадал, в чем суть перемены цвета, но ему даже нравилась такая загадка. – Хорошая девочка, – похвалил он Ид за появление. Она уселась прямо перед ним, так что Аластору потребовалось всего лишь наклониться, чтобы любовно потрепать ее по голове, спутав и без того беспорядочно лежащие волосы. Гномик в кармане завозился и ревниво куснул его через рубашку. Аластор сунул к нему свободную руку и почесал подставленное брюшко, заодно уколов пальцы об зубастые глаза своего питомца. – Ид, у меня к тебе задание, – обратился он к сидящей перед ним женщине. – Видишь вон того парня? Он очень, очень плохой. Тебе нужно присмотреть за ним, чтобы он не натворил беспорядка. Аластор ожидал, что подобное предложение будет подвергнуто критике, особенно со стороны Джулиетта, больше всего разбирающегося в повадках Ид и отлично знающего, каким образом она относится к Флейну, но Джулиетту идея неожиданно понравилась. Он подошел к Аластору сбоку, оставив Лоурейта, с которым недавно о чем-то беседовал, и сел рядом с Ид, опустившись на одно колено. – Что тебе надо помнить? – ласково спросил он у темно-зеленых глаз, смотрящих на него с большим уважением. – Не есть твоих друзей, – ответила Ид, рассеянно отбрасывая с лица волосы, попавшие в глаза от движений Аластора. – Флейн – не просто мой друг. Он мой особенный друг, – Джулиетт, несомненно, собирался прибавить что-нибудь еще, вероятно, об их великой любви, но Аластор не дал ему шанса продолжить: – Он настолько для него «особенный друг», что скоро они будут вместе делать детей, хотя, упс – у них точно ничего не выйдет. Но взаимное удовольствие от процесса, я думаю, они получат. Джулиетт поднял на него укоризненный взгляд. Аластор мог бы подумать, что мальчишка обиделся на него, но румянец на его щеках говорил сам за себя. Джулиетт был смущен. Аластору очень сильно захотелось поцеловать его, и он бы, вне всяких сомнений, сделал это, получая особенное удовлетворение от понимания, что за ними наблюдает Флейн, но Ид помешала ему, подав голос. – А я буду для вас особенным другом, господин Аластор? Аластор от такого вопроса слегка растерялся и забыл о предназначенном для мальчишки поцелуе. – Ну… – сказал он. – В каком именно смысле? Джулиетт, отвернувшись, предательски посмеивался над ним, предоставляя Аластору самому выбираться из создавшейся неловкой ситуации. – Вы мне очень нравитесь, – сказала Ид. В ее взгляде, направленном на Аластора, сквозило такое обожание, что обычному человеку непременно сделалось бы неловко. Аластор же воспринимал его, как само собой разумеющееся, привычно считая, что просто обязан вызывать подобное чувство, однако до этой минуты он ни разу не задумывался об ответственности, что оно налагает. – Ты мне тоже нравишься, Ид, – осторожно ответил он, однако снова трепать ее по голове не стал. – Но у меня уже есть, так сказать, спутник жизни… – Аластор быстро осмотрел гостиную на наличие Мэтта и обнаружил его шепчущимся с Сарой в дальнем углу, – И особенный друг у меня тоже есть, – тут он легонько пнул ногой Джулиетта. – Кто же я тогда для вас? – спросила Ид, склонив голову на бок. Глаза ее стремительно меняли оттенок с зеленого на нежно-розовый, и Аластор как никогда жалел, что не знает, какое значение несет эта перемена. – Ты – мой питомец, – ответил Аластор, найдя слова. – А что значит питомец? – спросила Ид, продолжая с любопытством смотреть на него. Тут на помощь наконец-то пришел Джулиетт, переставший смеяться и повернувшийся к ним. – Питомец – это тот, о ком хозяин обещает заботиться: кормить, учить, играть и обеспечивать все условия для развития или для жизни. – Это не питомец, это уже как ребенок получается, – проворчал Аластор. – Только ребенок в конце концов обретет самостоятельную жизнь и уедет, а питомец – это навсегда, – улыбнулся Джулиетт. Ид смотрела на него задумчиво. В ее голове явно происходило какое-то движение мыслей, тяжелое, медлительное и непривычное. Она была готова учиться новому и впитывала в себя знания на каждом шагу, однако для их использования ей не хватало сноровки. – Значит, – медленно выговорила она, глядя на Джулиетта, – Я – ребенок господина Аластора? Аластор от такого заявления сначала уставился на нее, а потом принялся хохотать, согнувшись пополам под тяжестью своего смеха. Джулиетт принялся растолковывать Ид, что именно она поняла не так, пытаясь попутно обойти неловкую тему о том, как именно появляются дети, а Аластор все хохотал и хохотал, не имея сил остановиться. На него, в конце концов, уставились все, кроме эльфов, занятых своим совещанием в углу комнаты, но на этот раз он даже не думал разыгрывать никакого представления. С трудом закончив смеяться, Аластор распрямился, глотая ртом воздух, и заставил Джулиетта прервать объяснения, наклонившись между ним и Ид, оказавшись к обоим приятно близко. – Я понимаю, почему она решила назвать себя моим ребенком, – сказал он, посмотрев на возлюбленного друга. Переводя взгляд на Ид, Аластор закончил: – Потому, что у нее вовсе нет необходимости жить со мной вечно. В конце концов она обретет свою самостоятельную жизнь и уйдет, а мы с Мэттом сможем начать жить в свое удовольствие. – Вы просто читаете мои мысли, господин Аластор, – ответила Ид, улыбаясь ему. Улыбка у нее получалась странная – чуть более широкая, чем, кажется, позволяла человеческая анатомия, но от этого она ничуть не казалась Аластору жуткой. Кому угодно, но только не ему. – Я потратил много времени, чтобы научиться этому искусству, – усмехнулся он. Джулиетт посмотрел на обоих своих друзей с любовью: – Если вас все устраивает, можем оставить и так. Аластор подмигнул ему и распрямился. Не обращая внимания на взгляды Бриллиантов и Энджела Д., он как можно громче сказал, так, чтобы точно дозваться до Мэтта и Сары, все еще занятых переговорами в своем углу: – Слышал, Мэтт? У меня появилась дочь! Новость была встречена смешанными чувствами. Флейн смотрел на Ид. Ид не обращала никакого внимания на Флейна. Она сидела около двери, перегораживая выход из комнаты, и сосредоточенно грызла ногти на своей правой ноге, изогнувшись для этого в немыслимо неудобную позу, невозможную для человека с целыми костями. Впрочем, Флейн слышал, как что-то хрустнуло, когда она изгибалась – хрустнуло два раза, в спине и ноге соответственно. Не то что бы король собирался куда-то отправиться теперь, когда последние люди из его отряда, если выжившие вообще остались, вероятно разбрелись по округе или со всей скоростью припустили в сторону родной страны. Нет, причин выбираться, тем более, срочных, у него не было. Тем не менее его приводила в ярость одна мысль о том, что Аластор посмел не только запереть его в доме, но еще и приставить охрану, словно к буйному или малолетнему. Что Флейн мог бы сделать, оставшись совсем один, без поддержки своих людей? Что он мог бы сделать, тогда как уже сдался и признал свою капитуляцию? Ид грызла ногти и даже не думала смотреть на него. Несмотря на ее увлечение ногтями, явно неподдельное, Флейн был уверен, что обманчивое спокойствие женщины будет сразу же забыто, стоит ему предпринять попытку побега, например, через окно. Поэтому Флейн провокационно сидел на подоконнике, подтянув к себе ноющие ноги, и смотрел на свою тюремщицу. Сбегать он не собирался, а вот узнать что за тварь навязали охранять его – другое дело. Джулиетт отказывался рассказывать, кем является новая обитательница дома, сколько бы Флейн не требовал ответа. Свои догадки у Флейна, конечно же, были… Но, несмотря на несколько, вроде бы, логичных совпадений, он не считал их правильными. Не стоило пугать самого себя слишком сильно. Их отношения после возвращения почти не изменились, несмотря на поцелуй, подаренный Джулиеттом в гостиной накануне всей этой заварушки на городской площади. Может быть, дело состояло в том, что мальчишке, в основном, было не до него – Аластор постоянно отнимал внимание своего возлюбленного друга, то отзывая его разбираться с книгой, то обсуждая с ним свои планы по поводу приготовления зелья – Джулиетт имел не так уж много свободного времени, чтобы посветить его Флейну. После того, как они заполучат это растение, растущее в стеклянном осколке от лунного света, у него, надо надеяться, появится возможность наконец нормально поговорить и обсудить с Флейном их отношения. Совсем скоро… Ид, вроде бы, совершенно увлеченная своими ногтями, вдруг дернулась и напряглась, навострив уши. Вид у нее сделался как у охотника, напавшего на след своей жертвы. Смотрела она не на Флейна, а куда-то на стену, словно видела перед ней зловредную невидимку. Флейн тоже посмотрел на стену. Пусто. Он как раз собрался окликнуть Ид, завязав с ней разговор – несомненно, необходимый, если он хотел разобраться в ее природе, – но от этого отнюдь не более желанный. Она опередила его, переменив свою позу, поставив обе ноги на пол и напружинившись, словно готовясь к прыжку. Глаза ее сделались ровно голубыми, и она прищурила их, словно недостаточно было просто сузить зрачок. Через секунду Ид бросилась на стену, щелкнув становящимися на место костями прямо в полете. В воздухе она провисела не больше доли секунды, почти сразу же с грохотом приземлившись, накрыв ладонями небольшой участок пола. Флейн, хотя ему и было плевать, осторожно спустил ноги с окна, прислушиваясь к ощущениям в них, чтобы предугадать, не будет ли обычного приступа боли. Боль пока что не навещала его. Воспользовавшись этим, он похромал к Ид. Она представляла собой забавное зрелище: все еще держа ладони плотно прижатыми к полу, Ид испытывала явное желание заглянуть под них и узнать, что же скрыто внутри, однако разомкнуть свою ловушку не решалась. Когда Флейн приблизился, она все еще смотрела на свои руки, тыкаясь в них носом и так и эдак, словно пытаясь по запаху определить состояние жертвы. Флейн остановился в стороне и стал с интересом наблюдать за ней. В конце концов, вероятно, слишком утомившись от неизвестности, Ид наконец подняла ладони и взглянула на то, что пряталось под ними. Флейн, тоже до предела утомленный интересом, наклонился вперед. Сперва он даже не понял, что видит – таким маленьким показалось ему черное пятнышко на полу, а потом до него дошло, что он видит обыкновенного древесного жучка, вероятно, одного из сотен тех, что водились в старом доме. – Аластор что, не покормил тебя? – спросил он, когда голубые глаза Ид сошлись на переносице, впившись в маленького пришельца на полу. Жук был перевернут на спинку, а потому не мог встать и просто дрыгал во все стороны лапками, стремясь найти опору в воздухе. Ид смотрела на него, словно его движения гипнотически влияли на ее разум. Флейн не привык, чтобы его вопросы игнорировали, пусть даже он обращался к питомице Аластора, от которой, вне всякого сомнения, не приходилось ждать ни внимания, ни уважения. Ид была так сосредоточенна на жучке, теперь пытаясь перевернуть его легким сопением, явно не думая о том, что, оказавшись на всех своих лапках, он попытается убежать от нее, что даже не повернулась к Флейну, прошедшему к двери. Флейн вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь, и ненадолго остановился в коридоре. Теперь он мог исполнять все свои тайные дела; если бы у него эти тайные дела еще были. Вместо раздумий о том, каким образом можно испортить Аластору жизнь – над чем, однако, следовало бы подумать в свободное время, он спустился на первый этаж. На кухонном столе поджидали где-то забытые до того очки, и Флейн немедленно надел их. После этого он принялся за приготовление нехитрого ужина, испытывая большое облегчение от того, что прекратил терзать себя мыслями и наконец-то чем-то занялся. Аластор был совсем неправ, оставляя его в доме. При попытке посадить цветок Флейн, без сомнения, был бы более полезен и имел меньше возможностей для постройки коварных планов. Положив в большую тарелку, найденную в пустующем посудном шкафу понемногу от всех продуктов, что были в доме, Флейн вернулся на второй этаж к комнате, где оставил Ид и жука. Он не прихватил с собой ни вилки, ни ложки, ни какого-либо другого столового прибора, но совсем не думал, что что-нибудь из этого может понадобиться. Когда Флейн зашел в комнату, жука уже не было, а Ид сидела одна, одиноко глядя на то место, где прежде находился ее пленник. Вид у нее был такой печальный, что можно было подумать, будто бы жук убежал, как-то выскользнув из-под ее контроля, но Флейн не дал себя обмануть. Он считал, что Ид съела жука, а теперь выглядела грустной, потому что тот нисколько ее не насытил. Поставив тарелку на пол, Флейн легонько подтолкнул ее к своей незадачливой охраннице. Она сперва посмотрела незаинтересованно, словно не чувствовала запаха пищи или не рассматривала сложенные в тарелке продукты, как пищу. Со временем, тем не менее, ее нос начал морщиться, а тело, словно само собой, наклонялось все ближе и ближе к еде, недвусмысленно намекая, что находит принесенную смесь вполне пригодной для употребления. Выглядела Ид при всем этом сначала безучастно, а потом удивленно. Инстинкты, в итоге, возобладали над разумом, и она принялась есть, зарывшись носом в тарелку и почти не помогая себе руками. Флейн смотрел на нее от своего места у двери. У него не появилось ни малейшего предположения о том, кто она такая на самом деле, но чем больше Флейн наблюдал за ней, тем больше понимал, что у него не так много причин бояться ее, как он думал в начале их знакомства. Аластор вместе с компанией вернулся после наступления полной темноты. Ранее, пока они были на поляне, удача в разбивании фонарей улыбнулась не одному, а двоим – Лоурейту и Энджелу Д. После посадки цветам следовало немного прорасти, чтобы создать маленький тускло-голубой бутончик, который можно будет раскрыть навстречу лунному свету – после того, как цветочек раскроется окончательно и наполниться ярко-голубой пыльцой, светящейся в темноте, его нужно было срывать. Эту ответственную задачу взяла на себя Сара, и Аластор без колебания доверился ей. В некоторых вещах он доверял девушке-эльфу ничуть не меньше, чем своему возлюбленному другу. Сразу же после того, как Аластор убедился, что Ид и Флейн не причинили друг другу вреда, а женщина теперь дружелюбно трется об колени Флейна, словно кошка, он вместе с Сарой и Джулиеттом отправился заниматься приготовлением выращенных ими растений: согласно следующей инструкции из книги, из бутонов нужно было вытрясти всю сверкающую пыльцу и сложить ее в маленький закрытый сосуд, вроде вазы с крышкой. Сами цветы предписывалось спрятать где-нибудь в темноте, но обязательно в таком месте, о каком бы никто не подумал. Аластор хотел доверить это Саре и очень надеялся, что она воспользовалась одной из пустующих гостевых комнат, а не маленькой нишей под ванной в туалете. В изобретательности девушки-эльфа он был совсем не уверен. Все остальные были великодушно отправлены спать, чем и предпочли воспользоваться, чтобы разойтись. Флейн был очень огорчен тем, что мальчишка снова не мог уделить ему достаточно времени, но Ид заботливо довела его комнаты, вцепившись зубами в рукав, и дотащила до кровати. Флейн хотел дождаться Джулиетта бодрствующим, а потому не стал ложиться спать. С трудом отцепив от себя Ид, он попросил ее проследить за тем, чтобы возлюбленный друг Аластора вышел из операционной, где они заперлись вместе с Сарой, живым и здоровым. Ид с готовностью оставила его одного, удалившись в указанном направлении. К тому времени, как Джулиетт выбрался в коридор, ночь за пределами особняка уже сделалась такой густой, что впору было зачерпывать ее ложками и складывать в банки, чтобы потом закупорить и использовать вместо черничного джема. Во всем доме стояла именно та глубинная и полная тишина, которая оглушает после того, как все уже легли спать. Джулиетт, тем не менее, знал, что Флейн ждет его. Ждет, чтобы поговорить. Никакого желания возвращаться в спальню не было. Он прошел совсем немного, прежде чем натолкнулся на Ид, поджидающую его на пути к лестнице на первый этаж. Будь Джулиетт кем-то другим, она неминуемо бы зарычала и потащила мальчишку к комнате, где оставила Флейна, помня о его просьбе. Джулиетта, однако, Ид очень тонко чувствовала и понимала с полувзгляда, даже в темноте. Она ощутила его нежелание возвращаться и легко приняла его. Они спустились на первый этаж вместе. Энджел Д., завернувшись в одеяла, в темноте походил на простой холмик, выросший посреди своих матрасов. Джулиетт прокрался мимо него на цыпочках, чтобы не нарушать мирного ночного сна мужчины, и Ид прошла за ним с удивительной для нее грацией, не издав ни одного лишнего звука. Они заперлись на кухне. Свет не был нужен никому из них, но Джулиетт все же включил его – людские привычки давали о себе знать, да и он не хотел, чтобы непрошенные свидетели, если они вдруг найдутся, застали их с Ид сидящими в темноте. При свете стало уютнее и привычнее. Джулиетт устроился за столом, залив себе в тарелку холодной воды, чтобы не включать кипятильник, и с улыбкой посмотрел на Ид, устроившуюся на месте напротив. Ид забралась на стул с ногами, подтянув их к себе, и теперь смотрела на Джулиетта своими большими оранжевыми глазами, не мигая. – Хочешь спросить о чем-то? – предположил Джулиетт, отпив воды под ее пристальным взглядом. – Хочу, – призналась она. Голос у нее был грубый и хриплый, так что Джулиетт подумал, что ей стоит чаще говорить на человеческом языке, но почти сразу же позабыл об этом. – Спрашивай все, что хочешь, – ответил он, снова отпивая прохладной воды из своей тарелки. – Что такое «любовь»? Этот вопрос не показался Джулиетту неожиданным – он ожидал, что рано или поздно Ид спросит об этом. Отставив тарелку в сторону, он наклонился к женщине через стол. – Любовь – это очень многогранное и сложное чувство, но в общем все сводится к тому, что ты желаешь счастья любимому тобой человеку, и счастья не в одиночестве – счастья рядом, вместе с тобой. – Ты любишь… – Ид замешкалась, явно пытаясь вспомнить имя. Она не могла запомнить имена всех Бриллиантов, но в ее вопросе не было ничего сложного. – Флейна, – подсказал ей Джулиетт, – Того, с кем ты провела сегодняшний день. – И ты хочешь быть с ним? Иметь счастье рядом с ним? – спросила Ид. С каждым словом голос ее становился все чище, и в нем уже можно было различать то, каким он станет, если она продолжит свои тренировки. Джулиетт хотел бы, чтобы она продолжала. Вопрос ее, однако, не был для него таким простым, как бы ему хотелось. – Да, это так, – ответил он, откинувшись на спинку своего стула, больше не видя смысла в том, чтобы держаться к своей собеседнице как можно ближе. Взгляд, даже против его воли, перемещался с лица Ид куда-то в сторону, и было бы проще солгать, солгать ей, солгать самому себе, не озвучивать эту правду… Но Джулиетт уже порядочно устал от лжи, чтобы больше не полагаться на нее. – Но на самом деле все сложно… Мне бы не хотелось ранить его чувства на самом деле. Думаю, что это, однако, станет неизбежно, когда мне придется раскрыть перед ним свою истинную природу. – Тебе нечего стыдиться, – сказала Ид, будто и в самом деле думала, что он может испытывать к самому себе подобные чувства. Джулиетт покачал головой. Он смотрел на кипятильник, наполненный холодной водой, и какое-то время просто молчал. – Стыдиться мне, разумеется, нечего, – наконец сказал он, силой притянув свой взгляд к Ид. Она смотрела на него широко открытыми глазами, словно ждала откровения. Джулиетт улыбнулся помимо воли. – Но я не думаю, что он воспримет все так легко. Конечно, все было бы намного хуже, если бы он был эльфом… Людям, или существам, вроде него, не внушают страх передо мной, как им, так что, если повезет, бояться меня он не станет. Однако может упрекнуть за то, что я скрывал такое долгое время. – А сам-то! – фыркнула Ид. – Он говорил тебе о себе? – Мне не составило никакого труда догадаться, – улыбка получилась какой-то неполной, но Джулиетт и не стремился зажечь ее во всю силу. – Ему и это вряд ли понравится. – Неужели ты трусишь? – удивилась Ид. Ее глаза теперь загорелись красным и смотрели будто бы насмешливо. Джулиетт даже почувствовал себя слегка неуютно под этим взглядом. – Нет, конечно же, я не трушу, – ответил он, отлично осознавая, что это ложь, – Просто я не очень люблю конфликты, ты же знаешь… Я стараюсь избегать их. – Во-о-от как, – сказала Ид на манер Аластора. Она больше ничего не добавила, но одной этой короткой фразы оказалось достаточно, чтобы Джулиетт покраснел, устыдившись собственной нерешительности, столько недоверия прозвучало в ее словах. – Завтра я поговорю с ним о наших чувствах, – пообещал Джулиетт, не глядя на Ид. – Признаюсь ему в том, что знаю, кто он… О себе говорить не стану, никакой необходимости нет. Так сказать, одно потрясение за раз… – он взял тарелку, на дне которой все еще осталась вода, и выпил весь остаток залпом, неожиданно жалея, что не заварил кофе, потому что сидеть здесь, за столом, думая о завтрашнем дне, ему, скорее всего, предстояло весь остаток ночи. Утром, однако, Джулиетту не удалось отправиться к Флейну с признанием, потому что заявился Аластор и немедленно потребовал, чтобы Джулиетт помог ему и Саре в расшифровке некоторых записей. Теперь, когда в его распоряжении оказались почти все нужные ингредиенты и Сара в роли напарницы, приготовления двух зелий шли полным ходом. Оставалось лишь отыскать Гардолак, чтобы приняться за последнее, но Кровавому Принцу и девушке-эльфу пока что хватало хлопот и с первыми двумя. Джулиетт задержался в операционной, превращенной в штаб зельеварения, до самого вечера. Освободиться он смог только тогда, когда Аластор сам стал зевать и путать ингредиенты, так что Сара выгнала их обоих, чтобы они не испортили ей зелья, и продолжила заниматься ими в одиночестве. Аластор, что-то пробормотав, поплелся к себе в спальню, а Джулиетт поспешил в комнату Флейна. Флейн сидел на кровати, задвинутой в самый угол, чтобы не мешать печати на полу. Печать была перерисована и слегка уменьшена в размерах: Джулиетт обошел круг по краю, не заступая в него. Он отлично чувствовал, что рисунок сейчас не имеет никакой силы и сделан, скорее всего, просто для успокоения владельца комнаты; а может и для напоминания. Если бы Джулиетт, однако, заступил внутрь, он мог бы активировать печать, а это породило бы совсем ненужные вопросы. Флейн выглядел так, будто ждал его весь день. Джулиетт подошел к нему. – Может быть, уйдем отсюда? – предложил он. В присутствии печати Джулиетту было не по себе. Ему не хотелось, чтобы она была у него за спиной во время разговора. Кроме того, он боялся, что ее вид может внушить Флейну большую осторожность, и королю не захочется, чтобы кто-то проникал в его тайну. – Чем тебе не нравится здесь? – спокойно спросил Флейн. Он полагал, что Джулиетт не может видеть печать, видимо, забыв о том, что мальчишка использовал ее при нем на площади. Впрочем, печать тогда была едва заметная – всего лишь круг, соткавшийся у принца Картлоу под ногами, чтобы защитить его от арбалетных болтов, так что он мог и не заметить. На площади им всем было не до того. – На меня давит присутствие печати, – признался Джулиетт. Если он хотел, чтобы этот вечер стал для них вечером откровений, начинать, несомненно, стоило с собственных тайн. Флейн поднял бровь. – Ты ее видишь? Каким образом? – Я умею пользоваться печатями, – сказал Джулиетт, для подтверждения начерчивая в воздухе маленький круг. Флейну ни к чему было знать, насколько охотно энергия чуждого мира повинуется ему, так что он поспешил нарисовать узоры внутри, пока они не соткались сами. – Ты… Пока Флейн не предположил что-нибудь нехорошее, ничуть не подходящее к правде, Джулиетт поспешил пояснить: – У меня есть врожденная способность к магии. Она и позволяет мне делать это. – Понятно, – Флейн ощутимо расслабился. Магов он не боялся. – Мне не очень приятно, что эта штука прямо позади меня, – напомнил Джулиетт. – Может быть, перейдем в другую комнату? – А наш разговор будет долгим? – задал ответный вопрос Флейн. – Не думаю, но мне бы не хотелось провести его здесь, – Джулиетт оглянулся на печать. На самом деле она не доставляла ему дискомфорта – он практически не помнил о ней, если не напоминал себе сознательно. Но с кровати ее было отлично видно, и Флейн, вне сомнений, часто обращался к ней взглядом. Это могло бы составить проблему. – Хорошо, пойдем, – согласился Флейн. Он мог бы заупрямиться, но в этом, по его мнению, не было никакого смысла. У него часто возникало чувство, что печать тяготит его, не давая забыть о том, что он очень хотел бы выбросить из головы. Джулиетт снова обошел печать по кругу и подождал Флейна около двери. Они пришли в спальню Джулиетта, и он первым делом включил лампу и поставил ее на пол, подальше от центра комнаты. Кровать все еще держалась лишь благодаря печати под ней, так что Флейн присел на нее с привычной осторожностью. Джулиетт подошел к окну и задернул шторы. Солнца все равно уже почти сели, а ему не хотелось, чтобы за ними кто-то подглядывал, пускай даже и просто заоконная темнота. Проверив так же, плотно ли закрыта дверь, он подошел к кровати. Флейн ожидал начала разговора. – Может, тебе не помешало бы избавиться от сапог? – спросил Джулиетт. В этом вопросе, вроде бы, не было ничего серьезного, но Флейн напрягся и положил руки на колени. – Зачем же мне избавляться от них? – стараясь скрыть свое явное нежелание выполнять предложенное Джулиеттом действие, спросил он. – Разве ты не говорил, что любишь меня? – спросил Джулиетт. Он не стал садиться на кровать, а опустился на пол рядом с ногами Флейна, тут же отодвинувшимися в сторону. – Не совсем понимаю, при чем тут вопрос с сапогами, – сказал Флейн, чуть строже, чем если бы хотел перевести все в шутку. – Если ты любишь меня, зачем тебе скрывать от меня что-то, что составляет твою природу? – спросил Джулиетт. Он подвинулся ближе, так что Флейн испуганно вздрогнул. Отодвинуться он, впрочем, не успел: Джулиетт положил свои ладони на его собственные, нервно сжимающие колени. – Или ты думаешь, что я неспособен принять тебя таким, какой ты есть? – Я не понимаю, о чем ты говоришь, – хрипло проговорил Флейн. Он всегда реагировал на приближение Джулиетта, но сейчас к возбуждению примешивался страх, такой сильный, что пропадало все удовольствие от близости. – Понимаешь, – возразил Джулиетт. Он догадывался, что Флейн сейчас старается припомнить, каким образом мог ранее выдать себя, что мог сделать не так, раз уж теперь Джулиетт подозревает его в чем-то, и принцу было жаль короля. Впрочем, он отлично понимал его сомнения и опасения. Но Флейну было нечего бояться. – Я знаю, что ты скрываешь, – сказал Джулиетт, убирая ладони с рук первого Бриллианта, чтобы соскользнуть ими по всей поверхности его ног, спрятанных под плотной тканью штанов и сапог. Флейн вздрогнул от этого прикосновения так сильно, словно оно причинило ему боль. Джулиетт поднял взгляд на его лицо. Серебряные глаза смотрели на него едва ли не с ужасом. – Я понимаю, что ты хранишь эту тайну уже давно, и ни один из смертных не знает ее, – сказал Джулиетт. – Но ты можешь довериться мне. – Я не знаю, что ты задумал, но немедленно прекрати, – ответил Флейн. Джулиетт не освободил его ноги, оставив свои пальцы легонько держаться за лодыжки. Это касание, пускай оно и казалось почти невесомым, отлично чувствовалось даже через плотную кожу сапог. Оно обжигало, как солнечный свет, слишком сконцентрированный на одной точке. Флейну казалось, что еще немного, и его ноги вспыхнут, как будто их подпалили самым настоящим пламенем. – Я задумал, чтобы мы наконец стали ближе друг к другу, – сказал Джулиетт. Убрав свои руки от лодыжек Флейна, он на какое-то мгновение освободил короля от боли, но ее очень скоро заменил страх, когда Джулиетт взялся за правый сапог поудобнее, чтобы стянуть его с королевской ноги. – Постой, ты не должен этого делать… – самым правильным решением было бы прижать ногу к полу, чтобы у Джулиетта не было никакой возможности снять сапог, но мальчишка неожиданно оказался сильнее и быстрее, чем Флейн предполагал. Он с легкостью сдернул сначала правый сапог, а потом и левый. Отставив их в сторону, он сначала взглянул Флейну в лицо, а не посмотрел на ноги. – Ты зря думал, что я испугаюсь, – с улыбкой сказал Джулиетт. – Чтобы напугать меня, потребуется нечто гораздо большее, чем это… – он закатал штаны Флейна до того места, где снова начиналось человеческое тело – для этого потребовалось отодвинуть ткань чуть выше колена. После этого Джулиетт протянул руки и осторожно коснулся обеих лап, заменяющих Флейну ноги. Больше всего лапы походили на птичьи, но годились для человека размером. На ощупь они были шершавыми, и кожа на них, совершенно белая с легким сероватым оттенком, явно никогда не знала солнечного тепла и света. Оканчивались лапы тремя длинными пальцами спереди и одним коротким сзади. Ступни были больше человеческих, и держать их в сапогах явно являлось сущим мучением. Когти на всех пальцах были обломаны или спилены, так что торчали неровными и острыми, но короткими кончиками. Оказавшись наконец на свободе, без плена сапог, пальцы с облегчением разогнулись и расправились так широко, как им было угодно. Джулиетт погладил каждых из них, и они ответили ему дрожью и веселым подпрыгиванием. Флейн молчал. Джулиетт не поднимал глаз до тех пор, пока не потрогал, кажется, каждый миллиметр птичьих лап. Делал он это ненавязчиво и нежно, получая явное удовольствие от прикосновений к бледной неровной коже. Лапам тоже было очень приятно. Когда Джулиетт закончил с ними, напоследок поцеловав каждый палец и чуть выше коленей, там, где лапы переходили в человеческую плоть, он наконец посмотрел Флейну в лицо. – Не так уж и страшно, не так ли? – Как ты узнал? – негромко спросил Флейн. Джулиетт едва подавил вздох и, поднявшись с пола, сел на кровать рядом с ним. – Ты особенно и не прятался. Было совсем нетрудно догадаться. – И ты действительно совсем не испуган? – спросил Флейн, опустив взгляд на свои нечеловеческие ноги. – Я слышал, у тебя был не слишком приятный эпизод в прошлом с… – Большей частью я притворялся испуганным, – успокоил его Джулиетт. Он чувствовал, что просто не может сейчас не улыбаться – Ид была права. Надо было давно уже перестать беспокоиться о глупостях и просто честно поговорить с Флейном. – На самом деле я никогда не боялся ни тебя, ни других экзорцистов. – Почему? – спросил Флейн, прекратив разглядывать свои ноги и взглянув на него. Джулиетт сделал глубокий вдох. Он мог бы признаться сейчас – время было подходящее, но портить такой момент совсем не хотелось. – Потому, что я тоже чудовище, – ответил Джулиетт, не став вдаваться в подробности. Чтобы избежать следующих вопросов и просто потому, что дальше ждать уже было невозможно, он обнял Флейна за шею, приблизив свое лицо вплотную к нему. Серебристые глаза короля затягивали в себя. Джулиетт не стал сопротивляться падению. Поцелуй получился именно таким, как нужно, и ему не составило никакого труда заставить Флейна забыть обо всех своих вопросах, когда они вместе повалились на кровать. Аластор вышел в коридор, подождав несколько минут, чтобы не столкнуться с Джулиеттом. В операционной он притворился усталым, на самом деле ощущая утомление лишь отчасти. У него было дело, для выполнения которого не требовались свидетели – сейчас, когда каждый, кажется, был занят чем-то своим, наступило подходящее время. В прошлую ночь, закончив с работой в операционной, Аластор пришел к Мэтту и уговорил его лечь спать вместе. Какой-то частью себя он опасался, что может провалиться в омут кошмара, но другой вполне доверял действию таинственного лекарства, изготовленного Джулиеттом для эльфов накануне. Средство действовало безотказно. Эльф внутри Мэтта спал и не пытался забираться в чужие сны. Аластор проспал всю ночь в таком безмятежном спокойствии, что немедленно принял решение снова переехать в комнату к Мэтту, несмотря на слабые возражения мужчины. Из личных вещей у него почти ничего не было, а все, что было, он таскал за собой в рубашке, так что «переезд» носил чисто номинальный характер и не составил никакого труда. Теперь, покинув Сару и Джулиетта, Аластору стоило бы поспешить в комнату к главарю мятежников, чтобы продлить приятное пребывание в его объятиях и царстве снов, но перед ним, пока что, стояла другая задача. Он знал, что Рэймонд не скучает в его отсутствии, а проводит время в комнате Батери, но нисколько не сомневался, что черный Бриллиант выступает для женщины другом или носовым платком, и их отношения до сих пор находятся в прежней стадии неуверенности. Как порядочный человек, Аластор желал счастья Рэймонду, тем более, что у него самого снова наладилась личная жизнь с Мэттом, если их пребывание в одной постели вообще можно было обозначить как «личная жизнь». Если бы снадобье перестало действовать, и Мэтт полез бы в его сны, Аластор не собирался снова сбегать от него. Раньше ему было очень легко упрекать Мэтта в трусости или недостаточном самоконтроле, но праздник в городе показал, что у него самого есть точно такие же проблемы. Несмотря на внешнюю невозмутимость, внутри себя Аластор раскаивался от того, что подверг Джулиетта опасности. Их разговор ничуть не облегчил эту ношу, даже наоборот, сделал ее тяжелее – после него Аластор твердо решил стать лучше. Первым намеченным им улучшением была тренировка собственной храбрости: если уж он требовал от Мэтта чего-то подобного, следовало для начала соответствовать самому. Это решение заставляло его чуть ли не с нетерпением ждать, когда внутренний эльф Мэтта перестанет ему повиноваться и снова полезет наружу. Захочет прийти в сон Аластора? Пусть приходит! На этот раз Аластор не собирался позволять остроконечной твари изводить свою душу – в какой бы кошмар она не погружала разум, сон все еще оставался собственностью Аластора, и теперь он намеревался взять его под полный контроль. Пытать эльфа Аластор не собирался, а вот хорошенько повеселиться с ним на свой манер – с большим удовольствием. Это все равно только сон, так что ничего никому не будет. План выглядел недурно, но Аластор отлично знал, что с первого раза у него, вероятно, ничего не получится. Может не выйти и со второго, и с десятого, и с сотенного. Все-таки эльфам было привычно расхаживать по чужим снам и менять их, а вот ему такая способность не полагалась. Аластор не строил иллюзий на счет своей выдержки: если ему представится возможность сбежать, он сбежит, позабыв обо всех поставленных целях и обещаниях. Чтобы снизить риск подобного «побега» следовало избавиться от искушения отправиться в кровать к Рэймонду – Джулиетт, надо полагать, теперь все время с Флейном, а никто из остальных Бриллиантов не пропустил его в свою постель так охотно, как третий. «Избавиться» от Рэймонда Аластор решил вполне гуманным способом, заодно и устроив личное счастье друга. Спросить у самого Рэя, чего он хочет, ему в голову, разумеется, не пришло, но Аластор считал себя вправе решать за других, каким именно образом должно быть устроено их счастье. Своими планами он ни с кем не поделился, так что некому было сказать ему, что он берет на себя слишком много. Спустившись на первый этаж, Аластор первым делом убедился, что в гостиной нет никого, кроме него, а потом заперся в кухне, приперев дверь одним из стульев, чтобы ни один неожиданный гость не смог побеспокоить его здесь. Через десять минут он стоял около кухонного стола, рассеянно потирая шею рукой, хотя порез, заживленный с помощью магии, почти не чесался. Другую руку он держал на ручке кипятильника, полного горячей воды, пытаясь припомнить, куда Лоурейт задевал несколько уродливо-грубых кружек, сотворенных из тарелок его магией. Принц Данталии, как оказалось, умел не только переделывать камешки в золотые монеты, но еще и мог превратить тарелки в кружки. Он раскрыл эту тайну на следующий день после похода за цветком, сотворив несколько грубых кружек из имеющихся тарелок. Если бы Аластор узнал об этом раньше, у них бы не осталось в доме никакой посуды, так что подсознательно он даже был благодарен Лоурейту за то, что тот своевременно промолчал. Не найдя в памяти никакого внятного ответа, Аластор обыскал почти всю кухню, пока наконец не наткнулся на кружки – Лоурейт, словно постеснявшись своих творений, сунул их на самую дальнюю полку посудного шкафа. Аластор вытащил две самые приличные и, прихватив кипятильник, вышел из кухни. Он очень надеялся, что никого не встретит на всем пути до заветной комнаты, потому что позже это могло бы сыграть важную роль – если бы кто-нибудь, конечно, взялся бы отыскивать первопричины произошедшего. Энджела Д. не было, словно он куда-то испарился сразу же после того, как они вместе пришли из леса. На мгновение Аластор задумался над тем, возвращался ли Энджел Д. вообще домой вместе с ними, или все, слишком возбужденные успехом операции и слишком утомленные ее выполнением, даже и не заметили, что один участник команды отсутствует? Сейчас было уже слишком поздно искать ответ. Да и какая разница. Что бы не замышлял Энджел Д., он не смог бы помешать Аластору, даже находясь сейчас здесь. А пока он пропадал невесть где, от него и подавно не было никакого вреда. Аластор успел подойти к лестнице, когда на самой верхней ее ступеньки показался-таки один ненужный свидетель. Аластор уставился на него, замерев на полпути. Сначала он не понял, кто этот мужчина, но потом вспомнил самое начало всей этой авантюры по спасению мира, и почти нисколько не удивился. Имени мужчины Аластор не помнил, потому что тот не входил в категорию симпатичных ему людей или тех, кого он по той или иной причине хотел затащить к себе в постель. – Здравствуй, игрушка-антистресс, не-отец Сары, – дружелюбно поздоровался он, поднимаясь по лестнице наверх. Поняв, с кем имеет дело, Аластор совсем перестал бояться разоблачения. У этого человека не было никакой причины следить за ним или подозревать, что в кипятильнике налита не просто вода – а даже если бы он это почему-то и подумал бы, то не смог бы даже предположить, что там может оказаться вместо воды и с какой целью Аластор теперь тащит это на второй этаж. – Давно ты вернулся? Я тебя еще не видел, – сказал он, поравнявшись с мужчиной. Грегор, решивший пропустить его, чтобы не толкаться на лестнице с человеком, несущим в руках кипятильник, через силу улыбнулся ему. – Совсем недавно. Все мои приключения так утомили меня, что я предпочел не… – Да-да-да, бла-бла-бла, – перебил его Аластор. – Очень мило, но это никому не интересно, старичок. У всех сейчас есть более важные дела, чем выслушивать отчет о том, что с тобой было, ты уж прости. После этого, нарочно толкнув Грегора плечом, Аластор оказался в коридоре и тут же остановился, оглянувшись. Ему не хотелось, чтобы Грегор знал, в какую комнату он сейчас отправляется со своим кипятильником. Мужчина, заметив его взгляд, вопросительно посмотрел в ответ, словно не понимал, что принц хочет от него. – Вали, – прошипел Аластор. Он мог бы помахать рукой, имитируя движение, с которым полагается сметать пыль или недвусмысленно указывать кому-то в сторону двери. Руки у него, однако, были заняты кружками и кипятильником, так что пришлось притвориться суфлером и сделать Грегору голосовую подсказку. – Вали, пока я тебя с лестницы не спустил. Шея снова требовала прикосновения, а мысль о том, что ему не придется коснуться ее даже тогда, когда его руки освободятся, чтобы все не испортить, не добавляла Аластору вежливости. Он хотел разделаться со всем этим как можно скорее. Грегор что-то пробормотал про невоспитанных принцев, но не стал вступать в открытое противостояние – все-таки, кипятильник в руке Аластора был полон воды, и стояли они достаточно близко, чтобы наследник точно не промахнулся, если бы вздумал плеснуть кипятком. Убедившись, что Грегор ушел, Аластор, постоянно прислушиваясь, чтобы предугадать появление нового нежелательного свидетеля, прошел по коридору к нужной комнате. Ступал он практически бесшумно, и в дверь стучаться не стал, так что его появление было для людей в спальне полной неожиданностью. Для открывания двери Аластору пришлось поставить кипятильник на пол – он хотел бы воспользоваться ногой, но дверная ручка представляла из себя практически ровный круг, и в сапоге было нечего и думать за него зацепиться. Распахнув дверь и подхватив с пола кипятильник, Аластор немедленно сунулся в комнату, не дожидаясь разрешения хозяйки. Ему было вполне к лицу воскликнуть что-то вроде: «Это Аластор, детка!», но он по-прежнему не хотел привлекать к себе внимания, а так люди и не-люди из других комнат могли бы его услышать. Поэтому Аластор захлопнул дверь за собой, зацепив ее ногой, и негромко сказал: – Простите, если помешал вам. – Не могу сказать, что ты помешал, – сказала Батери, вздрогнувшая от неожиданности, но больше никак не отреагировавшая на его прибытие, – Мы ничего не делали. Рэймонд, сотворивший черного пса, готового поглотить любого неприятеля, сделал вид, что ничуть не удивлен появлением Аластора. Пес кинулся к Кровавому Принцу и сразу же принялся тереться об его ноги. Он был сотворен без особенного расчета и на скорую руку, а потому доставал только до колена – будь пес больше, ему бы, возможно, удалось опрокинуть Аластора на пол, но так он стал лишь временным неудобством, пока Аластор ласково не отпихнул его от себя. – Я подумал, может, вам водички принести… – Аластор поставил кружки и кипятильник на стол в углу комнаты. – Вы же тут разговариваете… Вдруг в горле пересохнет. Но я бы, все-таки, советовал выпить, пока горячее. Ему следовало бы проследить за тем, чтобы Бриллианты точно выпили «воду», но он не считал нужным давить на них. Взрослые, сами разберутся. Его дело сделано. Улыбнувшись, словно улыбка могла послужить оправданием его странному появлению и преподнесенному дару, Аластор вернулся к двери, собираясь уходить. Никто из Бриллиантов не задержал его. Черный пес, сидящий около порога, весело вилял хвостом. Когда Аластор подошел к нему и потрепал по лохматой голове, он открыл пасть и коротко заскулил, словно умолял забрать себя отсюда. – Советую убрать собаку, – сказал Аластор, берясь за дверную ручку. – Тут все свои. А то еще бросится и покусает кого-нибудь. Рэймонд, кажется, согласился с ним, потому что пес прерывисто гавкнул и растворился в воздухе, не оставив после себя никакого напоминания – только вялые сгустки темноты лениво расползлись по углам. Аластор, удовлетворенно кивнув, вышел из комнаты, не оборачиваясь. Он выполнил, что хотел. Через неделю блужданий стало очевидно, что надеяться на конскую память – сущая глупость. Нет, конь, может быть, знал, где находится его дом и даже мог бы припомнить дорогу к логову заговорщиков, но, вот беда: человеческий язык был ему совсем непонятен, и Хелль не мог объяснить, куда им именно надо попасть, по крайней мере так, чтобы конь это понял. День ото дня Хелль все больше понимал, насколько ничтожна была его уверенность в том, что самое сложное начнется по прибытию на место. Сначала это место еще следовало отыскать, а это уже оказалось целое дело. Леса вокруг владений маркиза казались просто бесконечными. Куда бы он не направлял коня, ничего не менялось, деревья вокруг продолжали сходиться плотной стеной. К концу недели он уже начал подумывать о том, не стоит ли вернуться обратно к маркизу и для начала составить подробнейшую карту ближайших земель: несомненно, решение девушек отправить его в путь немедленно было ошибочным. Он никогда не был следопытом и не слишком хорошо ориентировался на местности, прожив столько лет во дворце: все прежние знания и навыки притупились от нахождения под защитой непроницаемых каменных башен. Хелль, тем не менее, дал последний шанс коню или судьбе, решив поблуждать по лесам еще один день перед тем, как отправляться назад с вестью о своей неудаче. Вечером, когда он по обыкновению уже устраивался на ночлег, Хелль решил не останавливаться. Конь сбавил шаг с приходом полутьмы и теперь просто брел вперед, не выказывая никаких признаков усталости. Глаза Хелля уже утомились от мельтешения одинаковых древесных стволов отовсюду и то и дело закрывались. Он каждый раз упорно открывал их обратно. В один момент – уже и не вспомнить, в какой именно, – Хелль увидел, что по земле рядом ползет большой белый змей с перьями вместо чешуи и светящийся в темноте. Такое соседство, тем не менее, не показалось Хеллю слишком странным: он почему-то воспринял это, как что-то обыкновенное. Говорить со змеем было глупо, но Хелль все равно спросил: – Ты знаешь, где господин Лоурейт? – совершенно не подумав о том, что рептилии неоткуда знать о его миссии – Тея и Кейл, скорее всего, держали это в тайне. Змей, впрочем, приподнял голову и слегка кивнул. – Если так, то спасибо тебе, – ответил Хелль, решив почему-то, что получил именно тот ответ, на который и надеялся. Змей продолжал ползти рядом с конем, вроде бы, нисколько и не направляя его, просто следуя рядом, но Хелль почему-то знал, что ему показывают дорогу и он наконец-то на правильном пути. Деревья начали расступаться внезапно, словно бы сами собой, по своей воле раздвигаясь и наконец выводя его к нужному месту. Конь переступил гниющие остатки деревянной изгороди, раньше окружающей владения таинственного хозяина дома, и Хелль оказался лицом к лицу с особняком. Особняк был огромен. В некоторых его комнатах горел свет, но большинство чернели безжизненным мраком. Выше второго этажа не горело ни одного окна. Хелль остановил коня у самого порога. Луна была прошлой ночью, так что сегодня небо снова осиротело и сверкало лишь сетью своих трещин, слабо подсвеченных светом звезд. Когда Хелль спрыгнул с коня, тот, обрадованный покоем, отошел в сторону и принялся пощипывать траву, кажется, из чистого упрямства: ему уже полагалось спать, но в лесу им попадалось не так уж много полянок, так что у жеребца не было возможности вдоволь наесться. Хелль только освободил его от упряжки и оставил спокойно лакомиться травой. Дойдя до крыльца, он оглянулся, внезапно вспомнив о змее и задумав поблагодарить его. Змея нигде не было. Хелль нахмурился, поднялся к входной двери дома и постучал в нее. Его разбудил собственный стук: Хелль вздрогнул и открыл глаза. Увидев перед собой дверь, он от неожиданности отшатнулся и чуть не свалился с крыльца. Оглянувшись, удерживая равновесие, Хелль обнаружил, что большая часть его сна была правдой. Он действительно был во дворе перед большим деревянным домом, а конь его непринужденно пасся неподалеку. Упряжка висела поперек седла, совсем недавно снятая. Хелль оглядел двор. Он не верил, что добрался, и уж тем более не верил, что добрался именно туда, куда хотел. Похоже, все в его сне было реально, кроме змея-проводника – тот или исчез бесследно, так и не получив никакой благодарности, или его с самого начала не существовало. Хелль вспомнил все произошедшее и попытался рассуждать здраво. Ему, видно, привиделся сон наяву, при котором можно действовать, не сознавая, что ты находишься во сне. Надо сказать, с ним раньше никогда такого не случалось. Интересно и жутко одновременно. Хелль спустился с крыльца, отошел на пару шагов и еще раз осмотрел дом. Если то, что он видел, было всего лишь сном, насколько вероятно, что этот сон привел его в нужное место? Или какое-то предчувствие наконец указало ему путь? Судьба? Или этот змей существовал на самом деле… Рэймонд спустился на первый этаж. Идти отчего-то было тяжеловато, ноги переставлялись еле-еле. В голове с каждым шагом все больше расползался туман. Рэймонд надеялся, что ему полегчает, если он выпьет холодной воды, а потому направлялся на кухню. К тому времени, однако, как он оказался внизу, из головы напрочь вылетело, зачем он пришел сюда. Рэймонд мог бы усесться за кухонным столом и просидеть всю ночь, пытаясь справиться со странными чувствами, накатывающими на него, но прежде, чем он успел добраться до кухни, его отвлек стук во входную дверь. Это озадачило Рэймонда. В голову не шло, кто бы это мог быть – в доме, кажется, были все, а кого не было, тот ни за что не стал бы стучаться. Маньяк так же вряд ли бы проявил приличия. Повелитель… А, ну да, эта фигура выбыла с доски. Кто же тогда? Почта? Не утомляя себя предположениями, Рэймонд прошел к двери и распахнул ее. В шаге от крыльца стоял незнакомый парень, разглядывающий дом так озадачено, словно никогда не видел более удивительного человеческого жилища. Рэймонд уставился на него, неприятно поразившись тому, как испортилось зрение: контуры предметов плыли и танцевали, изменяя форму, которую должны были поддерживать. Рэймонд приложил руку ко лбу, чтобы убедиться в отсутствии повышенной температуры. Лоб пылал. Рэймонд взглянул на незнакомца. Незнакомец взглянул на него. Глаза у него были темные, в полумраке цвета и не разглядеть. Лицо, избавившись от удивленного выражения, стало вполне приятным. – Прошу прощения, но вы не могли бы сказать мне, где я? – спросил он. Рэймонд смотрел на него молча. До него не сразу дошло, что ему задали вопрос и надо бы ответить; в голове кружилась карусель из какой-то несусветной чепухи. Состояние пугающе походило на предбредовое. – Ты перед крыльцом, – сказал Рэймонд, найдя, как ему показалось, удовлетворительный ответ на заданный ему вопрос. Парень во дворе смутился, явно ожидая услышать что-то другое. Он стоял на месте и смотрел на Рэймонда. В темноте выражения его лица было почти не разглядеть, а галлюцинации, очень аккуратно, постепенно вплетающиеся в ткань реальности, мешали Рэймонду даже предположить, какие чувства может испытывать пришелец и что он хочет. Рэймонд решил закрыть дверь. – Подождите! – воскликнул незнакомец. Взбежав по крыльцу с быстротой, напугавшей заторможенного Рэймонда, он удержал дверь, помешав ей закрыться, и нерешительно остановился на самой верхней ступеньке крыльца, не переступая порог. Рэймонд от неожиданности отшатнулся и едва не свалился на пол, лишь каким-то чудом удержав равновесие, сделав несколько шагов назад. – Можно войти? – стеснительно спросил парень, замерший за порогом. – Ты тварь какая, раз разрешения просишь…? – пробормотал Рэймонд, но его слова на самом деле не являлись настоящим вопросом. В гостиной было темно, она освещалась лишь звездным светом, проходящим через высоко расположенные пыльные окна, но Рэймонд внезапно стал видеть яркие разноцветные вспышки в разных углах комнаты. Опасаясь того, что уже начал открыто бредить, он использовал свою Бриллиантовую магию, чтобы притащить с кухни лампу и зажечь ее. Парень, все еще не переступивший порога, уставился на разбегающиеся от лампы щупальца темноты, ранее притащившие ее в гостиную. – Чего ты стоишь? – неприязненно спросил Рэймонд, снова обратив внимание на незнакомца. – Мне нужно сесть? – вежливо спросил тот в ответ. Рэймонд проворчал что-то неодобрительное и поплелся в сторону кухни. Он чувствовал себя ужасно плохо. Тело почти не повиновалось и обжигало все органы внутри жаром, словно сделалось печью, а внутренности – продуктами, которыми ей предлагалось зажарить. Рэймонд не понимал, что с ним творится. Ему случалось несколько раз испытывать на себе действие таблеток Аластора, но в те моменты он всегда находился рядом с Кровавым Принцем и они прекрасно проводили время вместе. Теперь же, когда таблетка подействовала, но не обнаружила перед собой субъекта, к которому должна была сфальсифицировать влечение, реакция организма на нее становилась непредсказуема. Рэймонд добрался до кухни, выдвинул первый попавшийся стул и рухнул на него. Он не знал, что ему делать дальше. С одной стороны, на тело наваливалась непреодолимая усталость, делающая трудным даже процесс дыхания, с другой же, он ощущал себя таким взбудораженным, словно узнал ответ на загадку, над решением которой бился многие годы. Тело пылало в огне, но с кончиков пальцев рук и ног тянулся холод, будто их держали на невидимом льду. В голове возникало сразу же множество мыслей, но все они оказывались мимолетными и бессмысленными бредовыми видениями. – Я знаю, что это не мое дело, – сказал незнакомец, проследовавший за ним из гостиной, – Но мне кажется, вам требуется помощь. – Подойди сюда и отстань, – пробормотал Рэймонд. Не в силах сидеть, он прилег на стол, вытянув руки. Чтобы взглянуть на незнакомца, пришлось повернуть голову, что немедленно показалось и чрезмерным, и недостаточным усилием. – Вам, кажется, нездоровится, – продолжил парень, приблизившись к нему. На руках у него были перчатки, и он держал ладони перед собой, словно ожидал, что Рэймонд может броситься на него, или, наоборот, показывал собственную безоружность, чтобы Рэймонд не бросился от него. – Нет, я совершенно нездоров, – откликнулся Рэймонд, не задумываясь о логичности и последовательности сказанного. Парень кивнул и подошел поближе к нему. – Позволите мне помочь вам? – Если не ты сможешь, – ответил Рэймонд. – Конечно же, – согласился парень, как будто в этом был какой-то смысл. Приблизившись к Рэймонду вплотную, незнакомец положил обе руки ему на голову, и Рэймонд закрыл глаза. Сначала ему не понравилось то, как сильно чужие ладони отличались своей температурой от его собственной, но вскоре жар начал спадать, и руки незнакомца показались успокаивающе прохладными. Когда парень отступил назад, закончив свою непонятную лечебную процедуру, Рэймонд выпрямился на своем стуле, ощущая себя практически здоровым. – Не знаю, что ты сделал, но спасибо тебе, – сказал он незнакомцу. Незнакомец улыбнулся ему в ответ. Подвластная Рэймонду темнота зажгла несколько ламп в кухне, и в их свете он наконец-то смог нормально разглядеть своего целителя. При свете незнакомец оказался гораздо младше, чем казался в темноте – ему едва ли было больше восемнадцати. От света он немного смутился, но не стал закрываться от сияния рукой, а только немного прищурился, чтобы привыкнуть к отступлению тьмы. – Кто ты такой? – внезапно вспомнив об осторожности, спросил Рэймонд. – Меня зовут Хелль Уорен, я телохранитель принцессы Теи и слуга его высочества принца Лоурейта, – немедленно отрапортовал парнишка, приложив руку к груди с таким видом, будто давал клятву. – Лоурейта? – удивился Рэймонд. Вспомнив о приличиях, он кашлянул, чтобы как-то замять неловкий момент, и протянул руку. – Меня зовут Рэймонд Берн, я старший сын графа Берна и третий Бриллиант. Он слишком поздно подумал, что упоминание собственного графского титула вовсе не обязательно и звучит слишком уж официально: ничего уже нельзя было исправить. – Так ты… кхм, явился за Лоурейтом? – спросил Рэймонд, пытаясь рассеять неловкое молчание между ними. – Не совсем так, – улыбнулся Хелль. Улыбка у него была мягкая и располагающая, ей хотелось верить. – Госпожа Тея и госпожа Кейл послали меня, чтобы я выяснил состояние господина Лоурейта и был ему добрым другом. А вы, как я полагаю, знакомы с моим господином? – в глазах, серых с зеленым отливом, зажегся огонек надежды. – Не близко, – пробормотал Рэймонд. Он почему-то не мог смотреть парню в глаза: они казались ему слишком пронзительными и отчего-то знакомыми. – Но вы же знаете, где он? – Хелль не вкладывал в свой голос особенно просительных нот, но Рэймонд почувствовал, что не может ответить отрицательно. Впрочем, сейчас он мог дать положительный ответ вполне честно: – Где-то в доме, я полагаю, если никуда не ушел с Сарой. Хелль отвернулся к гостиной. – Сейчас уже довольно поздно, – задумчиво сказал он. – Наверное, будить всех сейчас будет неправильно… – Д-да, будить всех, чтобы они отыскали Лоурейта… – Рэймонд неловко рассмеялся. Ему вдруг стало трудно сидеть спокойно, и он вскочил на ноги, неловко зацепив стул. Если бы Хелль не дернулся вперед и не схватил стул за спинку, тот неминуемо упал бы на пол с таким грохотом, что решение не будить всех было бы признано напрасным. Хелль поставил стул на все четыре ножки и задвинул под стол. Рэймонд смотрел на него, не отрываясь. – Со мной что-то не так? – спросил парень, не поворачиваясь к нему, остановив свой взгляд на лампе, подрагивающей своим светом на столе. – Просто никак не могу понять, кого ты мне напоминаешь, – признался Рэймонд. – У меня такое ощущение, будто я где-то тебя видел, только не могу вспомнить, где и когда. – Бывают похожие люди, – сказал Хелль. – Бывают, – согласился Рэймонд. – Ты прости меня. Уже ночь, а день был нелегкий. Наверное, я немного не в себе. – Ничего. Я тоже иногда бываю не в себе, – откликнулся Хелль, отворачиваясь от стола к нему. Серые глаза с легким зеленым отсветом в середине на мгновение показались Рэймонду какого-то другого цвета, а потому, когда Хелль спросил: «Вам хочется спать, господин Рэймонд?», он немедленно откликнулся: – Нет, конечно же, нет! Хелль снисходительно улыбнулся, словно одобрял эту горячность, больше подошедшую бы ему самому, а не взрослому мужчине, которого он видел перед собой. – Тогда почему бы нам не побеседовать? – учтиво предложил Хелль. Ему самому сон не требовался: достаточно только вспомнить, сколько он продремал на конской спине по пути сюда. Разговор вполне годился, чтобы скоротать время до рассвета и заодно немного побольше узнать о том месте, куда он угодил. – Если ты этого хочешь, – запнувшись, согласился Рэймонд. – И можешь называть меня просто «Рэй» и на «ты». Формальности, думаю, излишни. Он отлично понимал, что «формальности» являются исключительно его виной и следствием неловкого упоминания графского титула, но было уже слишком поздно жалеть об этом. Хелль согласился с легким кивком. – Тогда почему бы тебе не рассказать мне об этом месте, Рэй? Перед таким вопросом Рэймонд оказался бессилен. Усевшись на стул, ранее удержанный Хеллем от падения, он уставился на парня с прежним неприличным вниманием. Хелль выбрал место напротив, больше не напоминая о пристальности взгляда, причиняющего ему неудобства, и подпер голову рукой, поставив локоть на стол, приготовившись слушать. Рэймонд набрал побольше воздуха в грудь, а потом вытолкнул из себя осторожность и здравый смысл вместе с выдохом. Теперь он был готов начать свой рассказ.