Кровавый Бриллиант

Когда они вышли из леса во двор, Джулиетт остановился. Лоурейт остановился вместе с ним. Они больше не держались за руки, но он не хотел упускать мальчишку из виду и шагал рядом. Говорить им почти не приходилось, да и не хотелось, чтобы не помешать Саре – на каждую реплику она реагировала каким-то приглушенным неодобрительным звуком, напоминающим о том, что разговоры не дают ей думать. – Я должен быть рядом с Флейном, – сказал Джулиетт, с тоской глядя на темное окно второго этажа. Уже через секунду его взгляд, впрочем, переместился на Лоурейта: – Не беспокойте нас какое-то время, ладно? Лоурейт не понимал, зачем им может понадобиться нарушать покой Джулиетта и Флейна, но на всякий случай все равно кивнул. Джулиетт скрыл улыбку, очевидно, прочитав непонимание на его лице. Никаким иным образом, кроме этого предупреждения, он прощаться не стал, и просто сделал несколько шагов в сторону, сразу же бесследно растворившись во тьме, словно она каким-то образом окрасила его в свои цвета и сделала своей частью. Сара, ушедшая чуть вперед и, вроде бы, не прислушивающаяся к их разговору, повернулась к Лоурейту. – Ну что, закончили с волшебством на сегодня? – у нее все еще не доставало сил, чтобы вернуть себе обычную уверенность и колкость, но вопрос все равно прозвучал достаточно вызывающе. – Если подозреваешь меня в том, что я знал больше тебя, то тут ты не слишком права, – сказал Лоурейт, ни в чем ее не обвиняя. Сара терпеливо подождала, пока он подойдет к ней, чтобы ему не пришлось говорить слишком громко. – Я знал только то, что он не человек, а кто именно – понятия не имел. – Тем не менее, ты был за него, – поспорила Сара. Лоурейт только усмехнулся. – Если бы я был против него, меня, надо полагать, так же зомбировали бы, как и тебя, – он понял, что говорить это было ошибкой, когда лицо Сары окаменело, словно она одним усилием убрала с него все эмоции. – В самом деле, ты выбрал правильную сторону, – сказала она и, отвернувшись от него, зашагала к дому. На печать, потухшую, но все еще окружающую особняк, Сара даже не взглянула. Она не спрашивала, кто сделал ее, но никакого ответа ей и не требовалось. Сейчас печать не действовала – вот что было особенно важно. Остальное не имело значения. Лоурейт нагнал Сару уже у дома, но она, даже не разворачиваясь, каким-то образом почувствовала его движение и изящно отклонилась в сторону, не позволив ему схватить себя за руку. Они оба так увлеклись своими занятиеми: она – побегом от него, а Лоурейт – попытками ее догнать, что узнали о посетителях кухни только тогда, когда заскочили в нее в процессе своих догонялок. Рэймонд, увидев их, сразу же замолчал, прервавшись прямо на середине рассказа. Хелль, не разглядев в свете настольной лампы, кто именно к ним пожаловал, решил было подняться с места, чтобы представиться, но не успел. Сара выдернула из под него стул, планируя заставить его опрокинуться на пол и, тем самым, преградить дорогу Лоурейту, следующему за ней. Хелль, однако, отреагировал на неожиданное обстоятельство очень быстро и вскочил на ноги до того, как Лоурейт успел запнуться об него. – Ты портишь мои планы! – прошипела Сара, продолжая отступать, выставив перед собой позаимствованный из-под Хелля стул. – Чтобы подобной неловкости впредь не произошло, в следующий раз попрошу вас предупреждать о подобных замыслах заранее, – со своей обычной учтивостью ответил Хелль. Лоурейт, услышав его голос, замер, забыв о своем преследовании. Им с Сарой следовало поговорить, даже если и не немедленно, то точно в ближайшем будущем. Он ни за что не отказался бы от этого разговора, с большой охотой прояснив и на счет истории Грегора, и на счет всего, что Сара знала о Белом Змее, так же, как и об их теперешних отношениях друг с другом, но сейчас принял иное решение. Только одно обстоятельство могло бы заставить его так растеряться и, в то же время, отвергнуть все свои прежние планы – появление Хелля было способно послужить для Лоурейта личным концом света. – Что ты здесь делаешь? – спросил Лоурейт, уставившись на телохранителя Теи. В слабом свете лампы он сначала не узнал парня, но манера речи и голос недвусмысленно сообщали ему о том, кто перед ним. И, хотя Лоурейт поверить не мог, что Тее пришла в голову подобная непростительная глупость, в присутствии Хелля он не сомневался. – Господин Лоурейт? – Хелль уставился в полумрак, где скрывался брат его хозяйки, тоже признав принца по голосу. Сказанная фраза почти не прозвучала вопросом: – Это вы. Я рад, что встретился с вами. – Что здесь происходит? – спросила Сара, щурясь на Хелля, наполовину озаренного светом стоящей на столе лампы. Она заметила, что перед ней незнакомец, еще когда схватилась за его стул, но тогда не придала этому значения. Теперь же поняла, что поинтересоваться личностью неизвестного вовсе не помешает. – Это Хелль, телохранитель принцессы Теи, сестры Лоурейта, – вмешался Рэймонд, до этого момента сидящий молча. Он вдруг подумал, что поверил незнакомцу на слово, и Хелль, на самом деле, может оказаться кем угодно, но заговоривший Лоурейт развеял все его сомнения в этом: – Что ты здесь делаешь? – повторил он, обращаясь к своему слуге, игнорируя слова всех остальных. – Тебя послала сюда Тея? – Ее высочество и госпожа Кейл приняли это решение вместе, – откликнулся Хелль, стоя выпрямившись, без всякого движения. Лоурейт был выше его на полголовы, но сейчас согнулся так, что они сделались почти одинакового роста. – Они беспокоились за вашу безопасность, – дополнил Хелль, когда Лоурейт так и не заговорил. – За мою безопасность, значит… – Лоурейт старался сохранить спокойствие и думать о ситуации как можно более отстраненно. Чем больше он смотрел на нее со стороны, тем больше убеждался в том, что принятое Теей решение, в общем-то, было правильным. Присутствие Хелля подвергает его некоторой опасности, но от большей, пожалуй, спасает. Стоит, наверное, поблагодарить сестру за предусмотрительность… – Как ты нашел этот дом? – резко спросила Сара, заполнив наступившую тишину своим голосом. Она говорила так громко, что из головы Лоурейта сразу же сбежали все мысли, словно их вымели прочь каким-то специальным веником. Лоурейт тоже уставился на Хелля. – Странное дело, – смущенно сказал Хелль. Несмотря на то, что его история больше походила на выдумку и куда проще было бы сказать, что он наткнулся на дом по чистой случайности, он рассказал о своем сне и змее, сумевшем провести его через лес, не разбудив. Рэймонда эта история положено впечатлила, а вот Лоурейт и Сара сразу же поняли, в чем тут дело. – Вот как. Твой Лоурейт перед тобой. Что собираешься делать? – Саре на удивление быстро удалось взять себя в руки и выкинуть из головы все мысли о намерениях Джулиетта, приведшего в их дом еще одного жителя. – Если вы не возражаете, я хотел бы остаться, чтобы присмотреть за господином Лоурейтом, – Хелль поклонился, словно видел поклон еще одним способом убеждения. Сара не возражала. Лоурейт сомневался, но когда ему дали право голоса, просто пробормотал что-то невразумительное, и это истолковали, как согласие. Так все и было решено. Флейн проснулся с рассветом. Сначала он не смог вспомнить всех событий произошедшего вечера, и просто лежал, закрыв глаза, гадая о том, почему ему сейчас так хорошо. Во всем его теле ощущалось расслабление и приятное тепло. Особенно приятно было в лапах, наконец-то освобожденных от тесных сапог. Птичьи пальцы распрямились на всю длину, а бледная кожа, никогда не знавшая ласковых прикосновений, наслаждалась мягкостью одеяла, намного более нежной, чем грубая кожа обуви. Два пальца на правой ноге испытывали какое-то особенное удовольствие – они постепенно нагревались, словно их грел солнечный свет. Флейн отстраненно подумал, что это было бы возможно, если бы его нога частично высовывалась из-под одеяла. Дикая мысль, конечно, он ведь очень редко снимал сапоги даже во сне, чтобы никто никогда не узнал его секрет. – Твое лицо так забавно морщится, – прошептал знакомый голос в самое ухо. Флейн еще немного полежал, а потом резко открыл глаза и попытался вскочить на кровати, наконец припомнив все произошедшее. Джулиетт со смехом удержал его. – Спокойно, все же в порядке! Флейн оглядел комнату. Руки мальчишки держали на удивление крепко, не позволяя сесть, но он мог немного приподняться даже в их плену. Вставать, чтобы узреть весь творящийся в комнате бардак, не потребовалось. Флейн со стоном повалился на кровать. Он не мог точно сказать, что сейчас чувствует острее всего: страх, что Джулиетт на самом деле не принимает его таким, какой он есть, или стыд, потому что большая часть комнаты была засыпана черными перьями, и Флейн совершенно не помнил, как так получилось. Когда он снова улегся на подушку, надо сказать, тоже не свободную от черных перьев, Джулиетт посмотрел на него. Глаза принца были ярко-голубые, как часто бывало у Ид. Никакого страха, неодобрения или отвращения в них написано не было, Флейн видел только обычную безграничную любовь. – Это сон, – внезапно сообразил он. – Это сон, и я скоро проснусь. – Ты уже проснулся, глупыш, – отозвался Джулиетт, улыбаясь своей обычной неподражаемой улыбкой. Флейн на секунду подумал, что для сна все слишком реально, и решил отвлечься от этих мыслей. – Я действительно… – он не мог подобрать точное слово для описания, а потому просто взял с одеяла одно из черных перьев и слегка помахал им в воздухе. К его удивлению, перо вовсе не оказалось таким же острым, как обычно – наоборот, оно было податливым, мягким и легким, словно принадлежало какому-то совсем другому существу. Флейн, нахмурившись, решил проверить несколько других перьев и убедился, что они имеют эти же свойства. Теперь лежать в кровати стало намного приятнее – после того, как он перестал опасаться, что может пораниться о края перьев или поранить Джулиетта. Джулиетт прищурился. – Это было великолепно. Такая оценка произошедшего немного смутила Флейна, потому что он считал, что допустил большую ошибку, в какой-то момент позволив природе экзорциста возобладать над природой человека, но он не стал спорить. Тем не менее, ему очень захотелось вспомнить, насколько полным было превращение и как много Джулиетт мог увидеть. Сам Флейн считал свою экзорцисткую форму малопривлекательной, но мальчишка, похоже, думал иначе. – Надо прибрать это безобразие, – сказал Флейн, снова привставая и разглядывая комнату еще внимательнее, чем прежде. Перья засыпали пол почти повсюду и во множестве набились в щели двери. Это обстоятельство могло бы обеспокоить Флейна, но он отчего-то знал, что перья не пытались сбежать, чтобы навредить кому-нибудь из жителей особняка, а стремились закупорить его и Джулиетта в комнате, чтобы они подольше оставались наедине. Не стоило портить их усилия. Флейн улегся на подушку обратно, лениво размышляя, можно ли найти где-нибудь под ворохом перьев одежду, и не остались ли от нее одни лохмотья. – У нас еще есть немного времени, – сказал Джулиетт, мягко прикасаясь к его щеке. Флейн развернулся к нему. – Как же нам следует его использовать? – Мне бы хотелось услышать историю о том, как ты стал экзорцистом. Я знаю, это может оказаться болезненным для тебя, но я бы очень хотел проникнуть в эту часть твоей жизни и сделать все, чтобы твоя ноша стала легче, – ответил Джулиетт. Флейн нашел под одеялом его руку и сжал ее. – Это было болезненным для меня, – сказал он. – Но ты, как я вижу, не считаешь меня чудовищем. – В свое время я расскажу тебе обо всем, – ответил Джулиетт, подвигаясь поближе к нему, не отнимая своей руки. – Но сегодня твой день. Флейн скривил губы в усмешке. Он хорошо помнил слова, которые произнес мальчишка перед тем, как поцеловать его. Назвал себя чудовищем. Надо же. Несмотря на некоторую неожиданность данной новости, Флейн не чувствовал никакого сопротивления, обдумывая ее. У него были догадки на счет того, что с Джулиеттом что-то не то, но не то – в хорошем смысле слова. В конце концов не всех существ из иного мира можно было приравнивать к чудовищам, даже если так не считало большинство людей. Флейну было плевать на людское мнение. – Я ведь не могу причинить тебе вред? – на всякий случай уточнил он. – Экзорцисты ведь пожирают энергию нематериального, ты помнишь об этом? – Не знаю, какой силой нужно обладать, чтобы причинить мне вред, – ответил Джулиетт, воспринимая его вопрос вполне серьезно. – Боюсь, обычного экзорцисткого могущества будет маловато. – Я рад это слышать, – Флейн вытащил из-под одеяла свободную руку и заправил светлую прядь, падающую на глаза мальчишке, ему за ухо. – Тогда я, пожалуй, начну. Джулиетт знал об экзорцистах столько, сколько и полагается знать тому, при ком был создан самый первый из них – тогда система еще тестировалась и нужно было строго следить за тем, чтобы все шло, как надо. Первых экзорцистов они с другим миром делали вместе, выбирая для осуществления своего замысла самые крепкие души и наименее поврежденные тела. Тогда они еще изучали свои возможности и не знали, как далеко могут зайти. Все проходило по одному и тому же сценарию: когда выбранный человек вступал на границу смерти, Джулиетт, к тому времени уже находящийся в своем первом человеческом теле, приходил к нему и приступал к осуществлению ритуала. Все было довольно просто – требовалось начертить вокруг умирающего круг с особенным внутренним узором, впоследствии названным печатью, и принести в жертву какую-нибудь вещь. Ценность предмета здесь не играла никакого значения, у него была другая роль. Печать служила порталом, ведущим в иной мир, и позволяла душе вернуться обратно в тело, когда дело будет сделано. Джулиетт в это время терпеливо дожидался результата, пребывая в материальном мире, но был осведомлен о содержании происходящего разговора. Иной мир предлагал душе сделку, в результате которой та возвращалась в тело, оживленное, как ни в чем ни бывало. Взамен душе предстояло работать, не слишком тяжело и не слишком постоянно – не такая уж и высокая цена за жизнь. В основном души соглашались. Когда переговоры оканчивались успехом, печать исцеляла поврежденное тело и возвращала в него душу. Предмет, приносимый в жертву, приобретал особенное значение, но в присмотре не нуждался – он был привязан к своему владельцу и следовал за ним по пятам с такой настойчивостью и изобретательностью, словно имел собственную волю. У ожившего человека были сутки на то, чтобы найти место для своего будущего гнезда. Сжульничать здесь было невозможно: по окончании выделенного времени гнездо образовывалось самостоятельно на том месте, где находился человек в момент истечения срока. Согласно договору, материалом для образования гнезда служила та самая душа, что решила остаться в материальном мире – она образовывала портал, через который ее владелец должен был переправлять собранную энергию распада нематериальному миру. Даже находясь на расстоянии от тела, душа-портал могла управлять им – многие не знали этого секрета, но для достижения такого эффекта пришлось хорошенько потрудиться над созданием энергетического канала, непрерывно поддерживающего связь между душой и ее бывшим вместилищем. Очень часто бывало, что люди жалели о принятом ими решении сразу же после образования гнезда и желали забыть обо всем, что обещали, и жить обыкновенной жизнью. У многих была врожденная ненависть к чудовищам, и их страшила мысль о том, чтобы сделаться одним из них. Для того, чтобы не тратить время на уговоры таких упрямцев, система была доведена до автоматизма и действовала независимо от их желания. Первые несколько месяцев новорожденные экзорцисты могли жить совершенно обычной жизнью и, если им это угодно, даже позабыть обо всем, что с ними случилось. В конце концов, однако, непременно наступал момент расплаты за трусость – время его прихода зависело от свойств предмета, принесенного в жертву при ритуале. Все время, пока экзорцист жил в своем человеческом облике, предмет, связанный с ним не менее крепко, чем превращенная в портал душа, забирал себе часть материальной энергии, вырабатываемой человеческим телом. Когда вместимость предмета достигала максимума, и он больше не мог удерживать ни крупицы энергии в себе, он направлял ее на то, чтобы экзорцист осуществил свое превращение, изменив форму. Энергия рассчитывалась автоматически и делилась строго на две половины: одну – для того, чтобы изменить человеческое тело на тело экзорциста, и вторую – для обратного процесса. Предмет, так или иначе, мог держать в себе необходимое количество энергии для обоих превращений – Джулиетт, а впоследствии и все, кто проводил ритуал после него, обращали на это внимание при жертве, иначе иной мир отказывался заключать с душой контракт и возвращать ее. Когда энергия переходила из предмета в человеческое тело, превращение осуществлялось помимо воли его владельца. Трансформация была в меру болезненной, и несколько первых превращений занимали много времени, но чем дальше, тем быстрее мог проходить процесс. С теоретической точки зрения трансформация была очень сложна, но на практике все оказалось вовсе не так страшно, как представлялось. Все, что требовалось – заменить всю имеющуюся в человеческом теле материальную энергию на энергию распада, а потом изменить ему форму. Экзорцисткая форма, являющейся черной птицей в человеческий рост или выше, обладающей, помимо крыльев, еще и вполне человеческими руками, была выбрана иным миром не просто так. Во-первых, чтобы нагонять страх на людей, потому что экзорцисты могли потреблять эмоциональную энергию в качестве дополнительного источника питания, а во-вторых, потому что эта форма на поверку оказалась самой практичной. В ней было удобнее всего находить потусторонних существ, догонять, уничтожать их и собирать всю энергию, что от них осталась. Часть полученной энергии шла на обеспечение экзорциста жизненными силами, но у него обычно находилось достаточно своей собственной, полученной от прежнего человеческого тела. Все, что оставалось от охоты, а оставалось немало, следовало доставить к гнезду и переправить через него в иной мир. Это служило неплохой страховкой для профилактики губительного для обоих миров магического воздействия, которое часто, совершенно недальновидно и не подозревая о наносимом ими вреде, использовали люди. Если же новообращенный экзорцист решал сжульничать и не хотел делиться с иным миром своей добычей, управой на него снова служила система: стоило только полученной энергии потерять от своего объема десять процентов, как человеческий разум автоматически отключался, и экзорцист перемещался к гнезду, действуя на чистых инстинктах. В такие моменты стоять у него на пути могло быть смертельно опасно; человеческий разум возвращался только тогда, когда энергия оказывалась внутри портала. После первого превращения экзорцист получал еще немного времени, чтобы свыкнуться со своей новой природой. Если он не желал принимать ее, как данность, то все, чаще всего, пускалось на самотек: как только энергетический запас в особом предмете доходил до максимума, человек менял форму и отправлялся на охоту – в случае промедления или нарочитого уклонения от своих обязанностей снова приходил черед системы. В итоге человек страдал и мучился до самой смерти, терпя неожиданные и очень неприятные для себя превращения время от времени. Если экзорцист оказывался поумнее, он начинал изучать свои новые возможности и скоро узнавал, что может осуществлять превращение еще до того, как энергия в его предмете достигнет максимума, что еще важнее – по собственной воле. Некоторые, особенно удачно подобранные предметы, могли хранить в себе запас не для одного, а для нескольких полноценных превращений. Меняя форму намеренно, а не тогда, когда подходил срок, человек спасал себя от внезапного, неконтролируемого превращения, неизменно постигающего тех, кто всегда ждал до последнего. Используя энергию с умом, в удобное для себя время, можно было полностью исключить возможность нежелательного превращения. Главное было просто не допускать, чтобы энергетический запас в предмете достиг максимума, и можно было жить вполне полноценной жизнью, лишь изредка удаляясь от общества и любопытных глаз, чтобы сделаться монстром и отправиться на охоту. Системы, доведенные до полного автоматизма, спасали иной мир от необходимости приглядывать за своими подопечными, но они же породили один не очень приятный момент – момент, с которым пришлось мириться, потому что он был признан недостаточно важным, чтобы ради него ломать всю систему и переделывать ее. Он происходил из еще одного автоматического процесса, связанного с ценностью экзорцистов для иного мира. В самом деле, для «рождения» экзорциста, чаще всего требующего лечения его поврежденного тела, тратилась немалая энергия. Экзорцисты, в свою очередь, должны были отдать этот долг и продолжить работать во благо, чтобы оправдать все старания, потраченные на их создание. Некоторые из них, однако, пытались покончить с собой сразу же после первого превращения, испугавшись того, каким чудовищем стали. Иной мир не мог допустить их смерти, а потому создал еще один «механизм» не позволяющий повредить экзорцистам. Этот «механизм» срабатывал каждый раз, когда экзорцисту угрожала опасность лишиться собственной жизни: если агрессором являлся он сам, экзорцист просто засыпал, не успев причинить себе вреда, и спал до тех пор, пока рядом с ним не появлялся кто-нибудь другой, кто не позволил бы ему сделать с собой ничего плохого. Если рядом никого не оказывалось, из разума экзорциста просто удалялись все воспоминания о его нечеловеческой природе, и он не помнил о ней до следующего превращение. Ситуация с «потерей памяти» могла повторяться сколько угодно раз. Если же на экзорциста нападали извне, или ему угрожала какая-то природная опасность, не имеющая сознательного источника, он автоматически принимал свою птичью форму. Уничтожить его в таком виде было почти невозможно: чтобы пробить крепкие перья понадобился бы прямой удар превосходного клинка, для которого экзорцист не дал бы никакого шанса, не став стоять на месте. После того, как человек заключал контракт с иным миром, он получал способность к начертанию печатей и преобразованию материи с их помощью. В облике экзорциста он имел в этом почти неограниченные возможности и мог ограждать определенные зоны, чтобы создать внутри них подобие защитного поля, каким оно было у эльфов. В пределах этого поля он мог перемещаться без ограничений и делать с находящимися в нем предметами и живыми существами все, что ему было угодно. Они находились в его полной власти. Чтобы применить эту способность в гнезде не нужно было прилагать никаких особенных усилий, а в иных местах приходилось чертить круг и его внутренний узор, но это не занимало много времени. Все эти преимущества и стали ключом к созданию нового «механизма», заставляющего человека принимать свой экзорцистский облик, когда ему угрожала опасность. Однако иной мир не учел того, что «механизм» автоматически пересекается с одним из основных принципов системы, гласящем, что превращение не может быть осуществлено, если энергии хватает только на полную трансформацию в экзорциста, а на обратную, в человеческую форму, ее недостаточно. «Механизм», однако, оказался сильнее, и сумел «перетянуть одеяло на себя», воспользовавшись своим приоритетом. Таким образом, человек принимал свою экзорцисткую форму вне зависимости от того, хватало ему энергии на обратное превращение, или нет. Когда опасность была устранена или сам экзорцист оказывался в безопасном месте, защитный механизм уходил на второй план и уступал место основной системе. Если энергии при превращении оказывалось достаточно, все шло по стандартному сценарию, предусматривающему в себя обычную охоту. Если же первичный энергетический баланс был нарушен, тогда система диагностировала состояние экзорциста как «неправильное» и возвращала его в человеческую форму. Тут уж результат зависел от того, сколько энергии не хватило. Количество необходимой для превращения энергии рассчитывалось, исходя из веса человека – по столько-то единиц энергии на каждую единицу веса. Если энергии для обратной трансформации не хватало, какая-то человеческая часть вынуждена была остаться в экзорцисткой форме. Чаще всего это бывали ноги, реже – тело ниже пояса или даже все, кроме головы – она превращалась в первую очередь и почти никогда не страдала. Очень редко энергии оказывалось так мало, что человек принимал форму черной птицы навсегда и оставался в ней без изменений – в таких случаях экзорцисты чаще всего все-таки находили какой-то способ убить себя и прекратить свое мучительное существование. Если же экзорцисту везло больше, и он получал измененным лишь какую-то часть своего тела, а не все его полностью, ему приходилось мириться с этим всю дальнейшую жизнь – обратное превращение было невозможно. Это объяснялось достаточно просто: система автоматически рассчитывала вес человека перед каждым превращением, чтобы выявить, сколько энергии для трансформации ему на этот раз нужно. Если находилась уже преобразованная зона, она, разумеется, не считалась. Таким образом, не выделялось ни одной единицы энергии, чтобы преобразить ее, а так как обратное превращение было построено на энергии, полностью пропорциональной той, что была затрачена ранее, на пораженный участок уже не находилось лишних единиц, и он оставался неизменным. Такая вот досадная, неудобная мелочь. Джулиетт, разумеется, знал историю Флейна о том, как тот стал экзорцистом, но не хотел, чтобы король догадался об этом, а потому попросил его рассказать обо всем. Слушал он, несмотря на свою осведомленность, внимательно: все произошедшее ему было известно с другой точки зрения, и посмотреть с новой стороны было интересно. История, на первый взгляд, выходила очень банальная: на Флейна, как и любого другого наследника престола, регулярно нападали наемные убийцы и безумцы, затевающие народное восстание. В конце концов одному из них удалось добиться своей цели – он не смог убить Флейна, но нанес ему смертельную рану. Флейн мог бы умереть, как и полагалось любому смертному человеку, но тут в лекарские покои, куда его поместили, ворвался странный человек и, пообещав безутешным родителям Флейна, что сумеет спасти их сына, приказал выгнать всех врачей и слуг, после чего принялся творить странный ритуал. Флейн не знал, кем был этот незнакомец, потому что тот отбыл сразу же после того, как его дело было сделано, а вот Джулиетт имел ответ на его вопрос, но пока что предпочел промолчать. Флейн хотел бы найти своего спасителя, но не мог сказать, для чего именно – чтобы поблагодарить его за второй шанс, который он, выслушав условия иного мира, немедленно принял, или обвинить за проклятое существование, на которое он сделался обречен в результате своего возвращения к жизни. Пока он не определился с этим, Джулиетт не видел смысла сообщать ему, что все произошло по его собственной инициативе – в те времена Джулиетт был еще ребенком и не мог сам участвовать в исполнении своего замысла, но поручил его Ид, тогда имеющей обычное человеческое тело и поддерживающей с ним связь. По желанию Джулиетта она, носившая тогда мужское обличье, спасла Флейна от смерти, чтобы он смог сохранить свои способности первого Бриллианта и в конце концов стать одним из спасителей мира в будущем. Флейн считал себя чудовищем, и когда его родители, единственные, кто разделял с ним его тайну, скончались в результате несчастного случая, сделался еще более одинок, чем раньше. Правление не приносило ему никакого удовольствия, потому что он не мог сближаться с людьми и доверять им, а значит, неизменно оставался в одиночестве. Все было еще терпимо, пока он на очередной охоте не повстречал людей, имеющих себя «охотниками за монстрами», и считающими своей обязанностью уничтожать тварей вроде него. Они не представляли для Флейна никакой опасности, пока он находился в своем облике экзорциста, а потому он не воспринял их всерьез и серьезно поплатился за это: они проследили за ним, а потом устроили ему засаду у самого его гнезда, когда Флейн снова сделался человеком, закончив освобождать себя от лишней энергии. Опасность, так или иначе, заставила его вернуться в прежнюю форму, а энергии для обратного превращения оказалось недостаточно, потому что он израсходовал слишком много совсем недавно. Таким образом Флейн заполучил свои птичьи лапы и потерял всякую возможность довериться кому-либо – секрет получался не для слабонервных. Ему приходилось прятать свои измененные ноги в сапогах, за что они непременно награждали его ужасной болью, но он ничего не мог с этим поделать. Приходилось молчаливо страдать и хранить свою тайну. Когда Флейн закончил рассказ, он посмотрел на Джулиетта с неким ожиданием, будто принцу полагалось вынести из всей истории какую-то мораль или назвать скрытый смысл. – Я люблю тебя, – сказал Джулиетт, – И принимаю тебя таким, какой ты есть, от макушки до ступней лап. Каждая часть тебя для меня по-своему прекрасна, что бы не говорило по этому поводу общественное мнение, – он потерся своим носом о нос Флейна, заставив его на мгновение скосить глаза. – Я принимаю тебя кем угодно, каким бы ты ни был. – С тобой точно что-то не так, – пробормотал Флейн, но в его голосе не слышалось никакого недовольства. Наоборот, ему, похоже, очень нравилось, как именно Джулиетт отличался от всех остальных, кого он знал. – Я никогда не думал, что встречу кого-то, кто так похож на свет, которому придали человеческую форму. Признайся, Джулиетт, ты – третье солнце, сбежавшее с неба и принявшее человеческую личину? Или ты ожившая любовь? – Я много чего, – отозвался Джулиетт, прижимаясь к нему. – Ты будешь удивлен, когда узнаешь. А пока что мне хочется, чтобы ты еще немного остался в неведении и продолжил предполагать: мне нравится, как ты предполагаешь. Я услышал о себе столько приятных вещей… Не знал даже, что меня могут сравнить с настоящим солнцем. – Пожалуй, настоящее солнце даже померкнет рядом с тобой, – улыбнулся Флейн. Он вовсе не пытался льстить мальчишке – просто говорил то, что думал, так, как это чувствовалось. – В таком случае в сравнении с тобой померкнет даже самая темная ночь, мой черный экзорцист, – рассмеялся Джулиетт, слегка отстраняясь, чтобы заглянуть Флейну в лицо. – А глаза твои легко могут заменить все звезды. – Что же тогда заменит трещины на небесах? – спросил Флейн, наслаждаясь этой странной игрой, что они вели, наслаждаясь ощущением жара, окутывающим тело от прикосновений Джулиетта. Мальчишка улыбнулся ему, и хотя душа Флейна находилась от этого дома далеко-далеко, превращенная в узорчатую печать, ее согрело такое тепло, какое не смогло бы пережить никакое материальное тело. Это было не больно и не несло вреда – наоборот, Флейн еще никогда не чувствовал себя таким счастливым. – Наша любовь, – прошептал Джулиетт, целуя его и в очередной раз заставляя позабыть обо всем. Хеллю был устроен небольшой допрос, инициатором которого стала Сара, расположившаяся во главе стола, когда остальные присутствующие в кухне разожгли лампы и заняли свои места. Вопросы девушки-эльфа в основном касались пути и тонкостей задания, порученных Хеллю, так что тот мог отвечать с полной искренностью и без всякой оглядки на своего хозяина. О том, как тяжело Тея и Кейл переживали о Лоурейте он распространяться не стал, и ни словом не обмолвился о хранимой им тайне, даже не намекнул на ее существование, хотя Сара спрашивало хитро и подбиралась к этому обходными путями. В конце концов она убедилась, что ответы уже начали повторяться, а значит, они вынуждены ходить кругами. С тяжелым сердцем Сара закончила допрос и объявила, что Хелля можно признать вполне надежным, чтобы принять в их компанию, если Лоурейт, конечно же, готов за него поручиться, поручиться своей головой. Лоурейт пообещал бы и две головы, если бы у него была еще одна, так что Сара была вынуждена вздохнуть и подняться со своего места. – Ладно, я пошла спать, – объявила она, как будто кто-то точно должен был поинтересоваться, куда она направляется теперь, – А вы свободны делать все, что хотите. Только без оргий. Зачем она сказала последнюю фразу, ни Рэймонд, ни Хелль не поняли, а вот Лоурейт вспомнил о пульсирующей печати, горевшей в начале ночи белым светом, и влиянии, которое она оказывала на умы людей, а потому покраснел и остался сидеть, словно бы придавленный к своему месту. Такого эффекта Сара, похоже, и добивалась, потому что сразу же после своего прощания быстрым шагом покинула кухню и скрылась в гостиной. Хелль взглянул на Рэймонда. – Не против, если мы с господином Лоурейтом ненадолго отойдем? Нам надо обсудить некоторые подробности нашей встречи, – учтиво сказал Хелль. – Я не могу быть против, – пробормотал Рэймонд, явно чувствуя себя смущенным оказанной ему честью что-то решать за других. – Я же не хозяин этого места. – Д-да, – запнувшись, согласился Хелль, слегка сбитый с толку непонятливостью мужчины. – Это просто вежливая форма временного прощания, а не настоящий вопрос. – Ну конечно же, конечно же! – немедленно откликнулся Рэймонд с неловким смехом, пытаясь скрыть за ним свое замешательство. – Я не хочу никуда идти, – откликнулся Лоурейт, складывая руки на столе и опуская на них голову. – Нам нечего обсуждать, сверхсекретных планов у нас нет, – повернув голову к своему слуге, он устало уставился на него. – Или Тея передавала мне какое-нибудь особенное устное послание? – не слишком хорошо было издеваться над немотой Теи, и Лоурейт никогда не делал этого до настоящего момента. Впрочем, Тея этой грубой шутки все равно не услышит, так что она не сможет задеть ее, а Хелль не станет болтать. Лоурейт на секунду подумал, почему чувствует себя так плохо, а потом пришел к выводу, что причина кроется в том, что они с Сарой поссорились и снова не сумели нормально поговорить. Не было теперь никакого настроения и на бесполезные разговоры с телохранителем Теи. Хелль, тем не менее, кашлянул. – Все в самом деле так, господин Лоурейт, но я все еще думаю, что есть моменты, которые нам нужно прояснить, – не заметив со стороны принца никакого движения, он продолжил: – Например о том, нужно ли мне теперь стать вашим телохранителем и ночевать в одной комнате с вами, или стоит дежурить в коридоре? – Думаю, и то, и то составит некоторое неудобство, – вмешался Рэймонд, не заметив у Лоурейта никакого желания отвечать. В свете ламп, зажженных ранее для допроса, вся кухня была ярко освещена и не содержала в себе ни единого теневого пятна, если не говорить о самых маленьких. Лица всех присутствующих было видно отлично, а потому не составляло никакого труда сказать, что испытывал каждый из них. Лоурейт, к примеру, испытывал откровенную скуку и явно не собирался ничего решать. – На счет комнаты я все понимаю, – сказал Хелль, переключившись на Рэймонда, так и не добившись никакого внимания от своего господина, – Но чем я буду затруднять в коридоре? – Хотя бы тем, что в доме полно свободных комнат, и никто не должен проводить свои ночи в коридоре, – ответил Рэймонд, улыбаясь. Ему нравилось ответственное отношение Хелля к делу, и он был готов помочь ему, чем сможет. – Это очень любезно с твоей стороны, Рэй, – дружелюбно отозвался Хелль, – Но если я займу свободную комнату, тогда… Договорить, что будет «тогда» он не успел, потому что в гостиной послышалась какая-то возня, словно что-то проскребло по полу, потом дверь кухни распахнулась, с грохотом ударившись о стену, и в комнату влетело белое пятно, рычащее и явно не имеющее мирных намерений. Рэймонд лишь успел заметь, что Ид все еще имеет человеческий облик, а потом она вспрыгнула на стол, попутно сметя на пол стоящую на нем лампу, и бросилась на Хелля. Хелль вскочил со своего стула раньше, чем до него успели дотянуться бледные руки и, сделав несколько шагов назад, уперся спиной в разделочный стол. Меч был при нем, но он не стал его трогать: все-таки, оказалось бы очень невежливо причинить вред одному из жителей дома, какими бы намерениями тот не располагал. – Ид! – вскрикнул Рэймонд, придя в себя. Женщина сгруппировалась на краю стола и очень скоро прыгнула на Хелля. Он грациозно увернулся от нее и отошел на пару шагов в бок. Хелль был хорошо обучен приемам рукопашного боя и мог бы легко справиться с любым человеком, решившим напасть на него, но Ид человеком не являлась. Он сначала даже и не понял, что она выглядит, как человек: Ид двигалась рывками, мешая рассмотреть себя, и движения у нее были такие неестественные, что порядочно сбивали с толку. Лампа, сброшенная Ид на пол, разбилась, масло из нее разлилось небольшой лужицой и принялось догорать, используя для топлива несколько досок пола, оказавшихся под ним. Лоурейт, заметив это, пнул Рэймонда под столом, отвлекая его от противостояния Хелля и напавшего на него чудовища. Рэймонд справился с пожаром быстро, сотворив тряпку из мрака, закравшегося в углы кухни после падения лампы. Оказалось достаточно просто придавить масло плотной черной тканью, чтобы лишить огонь доступа к кислороду и погасить его. Когда Рэймонд и Лоурейт развернулись обратно к Хеллю, битва уже была завершена: Хелль лежал на полу, а Ид сидела на нем, близко наклонив голову к его лицу, угрожающе рыча и временами пощелкивая челюстями в явном желании дотянуться до человеческого носа и откусить его. Хелль удерживал женщину, упираясь обеими руками ей в плечи. У него хватало силы, но она была сильнее него. Он медленно приближался к полному поражению. Ситуацию исправил Рэймонд, создавший из темноты намордник, ошейник и поводок, немедленно занявшие свое место на Ид. Она задергалась, недовольная таким соседством, и потеряла всякий интерес к человеку под собой. Рэймонд потянул за поводок, и женщина, упрямясь, все-таки слезла с Хелля и уселась на полу, дергая головой и царапая себя по лицу и шее руками, пытаясь освободиться. Царапины, которые она сама себе наносила, затягивались мгновенно, так что Рэймонд не беспокоился о том, что она может причинить себе вред. Хелль побыстрее отполз от своей противницы и сел, пытаясь прийти в себя. – Что это такое? – спросил он, указывая на женщину дрожащей рукой, как будто без этого жеста могло бы быть непонятно, о чем именно вопрос. В процессе догонялок, в финале которых женщина догнала его, они опрокинули несколько ламп, поставленных на разделочном столе, но те, к счастью, не загорелись и большей частью просто потухли. Теперь в кухне властвовал полумрак, почти такой же, как до прихода Сары и Лоурейта, когда Рэймонд и Хелль сидели при одной лампе. Светящих ламп осталось три, но все они уже догорали и стояли по углам, так что середина кухни тонула во мраке. По лицу и телу Хелля ползали длинные черные тени. – Это Ид, – сказал Лоурейт, поглядывая то на женщину в наморднике, то на своего слугу. Судя по бодрости в голосе, ситуация его явно развеселила. – Она питомица Аластора, есть у нас тут один такой псих. – Я бы попросил тебя не говорить об Аласторе плохо, – вмешался Рэймонд. Лоурейт не обратил никакого внимания на него и продолжил: – Псих Аластор позволяет ей разгуливать тут повсюду и не смотрит, что она ест, даже если она ест людей. Ид несогласно замычала и замотала головой. Рэймонд, неодобрительно поглядывающий на Лоурейта, чуть ослабил намордник, чтобы она смогла приоткрыть рот и заговорить: – Господин Аластор запретил мне есть людей! – Почему же тогда ты бросилась на меня? – спросил Хелль, все еще сидящий на полу. Он не отрывал взгляда от женщины, даже когда заговаривал Рэймонд или его господин. Хелль пытался понять, что она такое, но никак не мог. Ид зарычала без слов и дернулась к нему, но Рэймонд удержал ее на месте, вовремя дернув за поводок назад. – Потому что ты считаешь себя самым умным! – прорычала она. – Выскочка! Людишки, вроде тебя, крали у меня еду! Хелль смотрел на нее с неподдельным недоумением. – Я делал много чего в своей жизни, – наконец негромко сказал он, – Но ничего ни у кого не крал. Ид, низко рыча, изловчилась и вцепилась зубами в черную кожу сотворенного Рэймондом намордника, пытаясь раскусить ее. Она, разумеется, добилась успеха, но смысла в этом не было: Рэймонд быстро создал новый кожаный ремешок. – Успокойся, Ид, – мягко сказал он. – Он же сказал тебе – ему не приходилось у тебя красть. Может быть, ты просто спутала его с кем-то? Он мне тоже показался похожим на какого-то, кого я знал когда-то. Ид его слова не убедили, так что пришлось подергать за поводок еще несколько раз, прилагая всю силу, и создать новый намордник поверх старого, чтобы сделать его крепче. – Мне позвать сюда Аластора? – строго спросил Рэймонд, устав удерживать женщину на месте с помощью силы. Лоурейт хотел было заметить, что Аластор разрешит своей питомице вытворять все, что ей вздумается и никак не повлияет на ее поведение, но упоминании хозяина успокоило женщину. Она улеглась на пол и уставилась на Хелля, больше не пытаясь атаковать, но и не упуская его из виду. Парень смотрел на нее в ответ. Остаток ночи до рассвета прошел спокойно. К завтраку начали спускаться недостающие жители особняка – первым по лестнице сбежал Аластор. Он был необычайно бодр и очень взволнован, будто у него были важные новости. – Всем доброго утра! – крикнул Аластор от порога кухни, но потом остановился и осекся, заметив незнакомца. С пола Хелль пересел на стул, и теперь сверлил Ид взглядом оттуда. Она по-прежнему лежала на полу и наблюдала за ним своими внимательными, сегодня синими, глазами. – А это еще кто? – Меня зовут Хелль, я телохранитель принцессы Теи и слуга принца Лоурейта, был послан сюда своей хозяйкой, чтобы присмотреть за ее братом, – Хелль взглянул на Аластора хмуро. – А что на счет вас, господин? – А-а, меня зовут Аластор, я здесь самый крутой, – отозвался Аластор, почти утрачивая интерес к пришельцу. В былые времена он непременно оценил бы его привлекательность и задумался над тем, стоит ли соблазнять парня или это напрасная трата времени – сегодня же Аластор думал не о том. В плане веселой ночи его теперь интересовал только Мэтт. Не задержавшись взглядом на Лоурейте, он с возмущением и замешательством уставился на Рэймонда, помешивающем в кружке свежезаваренный кофе. – А ты что здесь делаешь?! – Я? – удивился Рэймонд. – А почему бы мне и не быть здесь? Аластор уже собрался сказать, что он потратил последнюю таблетку, чтобы устроить романтическую жизнь Рэймонда, а если он, не воспользовавшись его подарком, сбежал, то тут уж можно увидеть верх неблагодарности, но его остановил голос Хелля. – Если вы – Аластор, значит, вы – хозяин этой бешеной псины? Такой вопрос заставил Аластора отвлечься от Рэймонда и повернуться к Хеллю. – Что? Ты о чем вообще? Хелль указал на Ид, немедленно заворчавшую и попытавшуюся встать. Рэймонду пришлось связать ее по рукам и ногам, чтобы она не меняла выбранного ей положения, а потому женщина не смогла вскочить даже при появлении хозяина. Аластор, думая о своем, ее и вовсе не заметил. – Иди! – возмутился он, увидев, что сделали с его питомицей. Оказавшись около нее, Аластор немедленно принялся за развязывание черных кожаных узлов и креплений. Он быстро понял, что просто так не справится, а вся конструкция состоит вовсе не из кожи. – Рэй! Немедленно убери это! – Ты не можешь убрать это, – вмешался Хелль, когда Рэймонд уже собрался выполнить просьбу Аластора. – Она снова кинется на меня! – Что здесь происходит?! Рэй, развяжи ей рот, пускай скажет мне! Такой приказ Рэймонд выполнить мог, хотя и не увидел в нем особенного толку. Ид рассказала Аластору все то же самое, что и им. Аластор, убедившись, что Хелль человек, сразу же расслабился и стал наставлять свою питомицу, стуча пальцем ей по носу: – Ты не можешь бросаться на людей, если они сперва не бросаются на тебя, понятно? Ид следила за его пальцем, смешно сведя глаза, и Аластор на самом деле на нее нисколько не злился. Закончив со своими нравоучениями, напоследок спросив, будет ли Ид хорошей девочкой и получив от нее положительный ответ на этот вопрос, он приказал Рэймонду развязать ее, и на этот раз Рэймонд повиновался. Хелль вжался в спинку своего стула, но Ид больше не обращала на него никакого внимания. Когда Аластор сел за стол, она сразу же села рядом с ним на пол и положила голову ему на колени. Пришлось Аластору перетаскивать ее на ближайший стул, напоминая, как надо сидеть по-человечески. Хелль молча наблюдал за этой сценой, а потом и за тем, как Аластор принялся терпеливо кормить Ид бутербродами, приготовлением которых занялся Рэймонд. После того, как женщина была накормлена, хотя утолить ее аппетит оказалось непросто, Аластор взялся есть сам, периодически поглаживая Ид по голове. Она скоро положила голову на стол и уснула. Хелль ничего не сказал, но по выражению его взгляда, направленного на Кровавого Принца, и без всяких слов становилось понятно, что он считает его ненормальным. Вскоре к их компании присоединился Мэтт, но он не стал устраивать расспросы о незнакомце – оказалось, они с Сарой столкнулись на втором этаже, и она все ему рассказала. Теперь главарь мятежников ограничился простым приветствием и сел рядом с Аластором, все еще поедающим бутерброды. Когда они поцеловались, вошла Сара, так что Хелль их проявления чувств не увидел. Сара, осмотрев стол, предпочла уйти, так ничего и не сделав – очевидно, здесь свою роль сыграло то, что она заметила Лоурейта. Лоурейт, немного подумав, встал со стула и отправился следом за ней. Хелль хотел было тоже уйти, но принц на прощанье приказал ему сидеть здесь и познакомиться со всеми, кто придет, чтобы узнать всех в доме. Хеллю пришлось повиноваться, хотя оставаться в кухне он явно не хотел. Рэймонд, видя его замешательство, подвинул несколько пустых стульев рядом с собой, предлагая перебраться поближе к себе, и Хелль, немного подумав, воспользовался этим предложением. Рэймонду уже давно следовало лечь спать, но он решил поступить благородно и не бросать парня наедине с незнакомыми людьми. Хелль, считающий его после прошедшей ночи самым адекватным из всех, кого он успел узнать в доме, был очень благодарен за такую поддержку. Последними пришли Джулиетт и Флейн, причесанные и одетые, вроде бы, прилично, но Аластор и Хелль уставились на них с таким интересом, словно в их появлении было что-то невероятно скандальное. Аластор радовался за своего возлюбленного друга, всеми силами пытаясь подавить ревность, а Хелль смотрел на то, как Бриллианты держатся за руки и переглядываются, не веря, что стал свидетелем подобного. Когда же они устроились за столом и поцеловались, он покраснел, но не стал отводить от них взгляд. – Здравствуй, Хелль, – обратился к нему Джулиетт, оторвавшись от Флейна. Флейну, надо полагать, мальчишка рассказал все еще до того, как они пришли, так что сейчас король особенно не заинтересовался новоприбывшим. – Здравствуйте, – учтиво отозвался Хелль. Джулиетт представил себя и Флейна, а после приступил к завтраку. Он словно не замечал взгляда Хелля, неотступно преследующего их, зато его заметил Рэймонд. Слегка толкнув Хелля локтем, он наклонился и шепотом спросил у него: – Что-то не так? Ты проявляешь к этим двоим слишком пристальное внимание. – Я рад, что вы спросили об этом, – так же шепотом ответил ему Хелль, – Потому что я хотел бы попросить разъяснений. Они ведут себя очень странно. Как будто, ну… – Мы любим друг друга, – с улыбкой отозвался Джулиетт, отлично расслышавший его тихий шепот. Хелль смутился от такого ответа, но решил, все же, поделиться своими возражениями: – Но вы же оба мужского пола. Так… так неправильно. Аластор от такого заявления подавился кофе, а после, когда Мэтт несколько раз стукнул его по спине, чуть не умер со смеху. После завтрака Рэймонд отправился спать, и Хелль, посомневавшись, ушел вместе с ним, надеясь отыскать Лоурейта на втором этаже. Аластор решил вернуться к приготовлению зелья, ради чего взял Джулиетта и утащил его в операционную. Флейн хотел было навязаться с ними, но Аластор заявил, что в комнате хватает места только троим, не больше, а с ними будет еще и Сара. Король, успокоенный обещанием Джулиетта о том, что он скоро вернется, поворчав, согласился не преследовать их. Несмотря на свою жалобу об объемах операционной, Аластор с легкостью пригласил с ними Лоурейта, как только они столкнулись в коридоре. Лоурейт, бегающий от Хелля в попытках догнать Сару, с готовностью согласился, хотя раньше его не допускали к готовке зелий. Как оказалось, ничего готовить Аластор не собирался. Он взял бы с собой еще и Рэймонда, но Лоурейт отговорил его от этой затеи, предупредив, что так они могут столкнуться с Хеллем, а это не то, чего они все должны желать. Аластор, пожав плечами, согласился. Мэтт присоединился к их компании последним, хотя, стоит сказать, это они к нему присоединились, потому что он уже находился вместе с Сарой в операционной, когда Аластор привел свою компанию. – Я хочу рассказать вам кое-что, – сказал Аластор, закрыв дверь и отойдя к операционному столу, закрытому плотной тканью, чтобы обеспечить веществам необходимое затемнение и заодно скрыть их от посторонних глаз. – Сегодня мне приснился очень странный сон… Пока Аластор рассказывал свой сон, все занимались, чем хотели, в основном просто или сидя на кровати Сары, или слоняясь туда-сюда по комнате, если для сидения не оставалось места. Услышав, однако, имя «Кайлер», Сара и Лоурейт напряглись и начали слушать внимательнее, чем прежде. В окончании рассказа они переглянулись и попытались поймать взгляд Джулиетта, но Джулиетт, отодвинув штору, закрывающую окно, смотрел куда-то в наступивший день и не обратил внимания ни на кого из них. В операционной было включено центральное освещение, потому что искусственный свет, согласно инструкциям из книги, вредил многим составам и растениям гораздо меньше, чем солнечный или лунный. Для людей почти никакой разницы не было, так что никто и не подумал раздернуть шторы на окне, даже Джулиетт. – Я бы не стал рассказывать вам о своем сне, – сказал Аластор, когда никто ничего не сказал после окончания его речи, – Но я уверен, что это не просто сон. Он длился и длился, как кошмар у эльфов, но, при этом, его участником не был я сам. Хотя все произошедшее трудно назвать не кошмаром… – Это было воспоминание, – сказал Джулиетт, по-прежнему глядя в окно. – Иногда людям сняться чужие воспоминания, это абсолютно нормально. Лоурейт хотел сказать, что людям, вероятно, могут сниться воспоминания, но только их собственные, а уж никак не чужие. Вмешиваться он, однако, не стал: Джулиетт знал больше всех и, вероятно, даже мог собственноручно подстроить сон Аластора, хотя Лоурейт и не знал, как это могло бы случиться. Как бы то ни было, пускай Аластор пока и не видел в произошедшем никакой пользы, для Лоурейта она была совершенно неприкрытой. Он снова поймал взгляд Сары, задумчиво смотрящей на него. Сара слегка кивнула. Лоурейт кивнул в ответ. Теперь они оба знали, кому именно принадлежит лаборатория посреди леса. Сара скованно улыбнулась, а Лоурейт сжал руки в кулаки, чтобы умерить их дрожь. Нужно было немного подождать, чтобы восстановить силы, а после приниматься за дело. Когда им стало известно, кто является их противником, уже и вполовину не было так страшно, как раньше. Кайлера в скором времени ожидали гости.