Кровавый Бриллиант

Поездка прошла без всяких происшествий, если не считать того, что вся ее романтическая составляющая была напрочь испорчена, стоило им покинуть лес и выехать на тракт: тут их сразу же перехватил один из отрядов, разосланных отцом по всем большим дорогам. Отряд, разумеется, вызвался сопровождать их, и Аластору пришлось неохотно смириться с этой необходимостью. Капитан отряда был ему незнаком, очевидно, кто-то из новеньких, а потому переспорить его почти не представлялось возможным. Аластор мог бы применить силу, но… Силу он приберегал для отца. Единственное, что удалось отвоевать без боя – это свое расположение рядом с Мэттом, так что всю дорогу Аластор мог многозначительно поглядывать на главаря мятежников, пытаясь без всяких слов передать ему сообщения вроде: «Беспредел… беспредел… беспредел… Если бы я был королем, все было бы иначе». Мэтт кивал, как будто понимал что-то, и Аластор был ему благодарен. Пару раз они останавливались на ночлег, и если сначала капитан отряда слегка удивился тому, что Аластор и Мэтт решили остаться в одной комнате, то впоследствии он всегда сам предупреждал хозяина об этом. Никаких вопросов капитан по этому поводу не задал: от него вообще было мало толку в разговорах всю дорогу, разве что всякие: «Удобно ли это седло, не нужно ли вам новое?», «Не взять ли еще одну порцию обеда, вы выглядите голодным?», ну и всякие там «Добрые утра» и «Добрые ночи». Хороший парень, хотя и мудак. Аластор прикидывался благодушным и спокойным, чтобы никто не подумал, будто предстоящая дуэль его хоть как-нибудь волнует. Получалось у него, как он думал, неплохо. Чтобы отвлечься, по ночам, когда никто их не беспокоил, Аластор заставлял Мэтта выгонять наружу внутреннего эльфа. С пониманием в такой форме дело шло плохо, но зато Аластор обнаружил, что теперь, когда он не ждет нападения от остроконечной тени и может не бояться, что она применит к нему свою магию, эльфийские танцы ему по душе. Наблюдение за ними расслабляло его, как наблюдение за хорошим стриптизом. Мэтт ничего не говорил по этому поводу, предпочитая уступать просьбам принца – перед ним Аластор не скрывал своего волнения и страха перед предстоящим, а потому главарь мятежников вполне мог позволить ему маленькие поблажки. С постелью дело у них, конечно, оставалось по-прежнему, но Аластор довольно быстро засыпал после эльфийских танцев, а потому домогаться Мэтта не пытался. В одну из ночей Аластор оказался в кошмаре, порожденном эльфом, разозленном тем, что кто-то постоянно выгоняет его из тела по вечерам. Понимать, что он разозлил эльфа, было очень приятно. С кошмаром Аластор справиться не смог, но мучение не продлилось дольше пары часов – Мэтт каким-то образом опомнился и совладал с собой. Аластору стало даже немного жаль. Он был уверен, что видел эльфийскую тень в своем сне где-то на краю зрения, а раз главный враг показался, сценарий вскоре мог измениться в лучшую для Аластора сторону. Мэтт после той ночи отказался разделять с Аластором одну кровать, так что Кровавому Принцу пришлось изрядно поорать, чтобы все-таки загнать его под общее одеяло. Таким проявлением своеволия, да еще и в тревожной обстановке, Аластор был очень недоволен, тем более, что подозревал – Мэтт согласился только потому, что к ним в дверь уже начал стучаться встревоженный капитан отряда, мягко спрашивающий, все ли в порядке. – Если ты сейчас же не прекратишь упрямиться, – сказал ему Аластор, – Я прикажу связать тебя, чтобы ты лежал, связанный, рядом со мной. Результат все равно будет одинаковый, как считаешь? Мэтт согласился, но эльфийских танцев в этот вечер не состоялось, потому что он предпочел сначала игнорировать Аластора, а потом просто отвернуться лицом к стене, скрестив руки на груди, и пролежать так всю ночь. Аластор, про себя проклиная свою влюбленность в этого идиота, обнял его со спины и еще полночи не мог уснуть, прокручивая в голове тревожные мысли. Эльф в эту ночь не полез ему в сон, но оба они очень плохо выспались – Аластор был уверен, что за всю ночь Мэтт ни разу не сомкнул глаз. На следующий вечер Аластор пригрозил, что, если так будет продолжаться и дальше, он отправит Мэтта гулять, а сам проведет ночь с кем-нибудь из их отряда. Мэтт вежливо ответил, что счастье его любимого принца для него дороже собственной репутации, так что Аластор волен выбирать себе кого угодно и спать с кем угодно. Аластор признал себя проигравшим. Последние несколько ночей прошли в напряжении, но не сильном – Мэтт даже соизволил обернуться к нему, но вот спать, кажется, не собирался, вместо этого предпочитая дремать днем в седле. Аластор же закрывал глаза, однако сон приходил к нему неохотно, чаще всего – через пару часов после захода солнца. Такая ситуация Аластора раздражала, а что раздражало его непомерно больше, так это обнаружение того факта, что Мэтт мог управлять его действиями. Аластор уже давно привык, что сам определяет свою жизнь, и открытие чужой власти неприятно поразило его своим существованием. В особняке не замечать это было проще: там в любой момент можно было убежать к Рэймонду или Джулиетту, прикинуться, что все в порядке, и обо всем позабыть. Теперь же, когда пути для отступления с каждым днем оставались все дальше и дальше, Аластору пришлось испытать на себе все неприятности в полной мере. До этого он как-то не задумывался, по крайней мере, серьезно, о том, что отношения, связывающие его с главарем мятежников, работают в обе стороны. У Мэтта не было никакой обязанности слушаться Аластора, но он мог пойти ему на уступки, если хотел. Аластор занимал в этой схеме ту же позицию. Идти на уступки… Считаться с чувствами другого человека, пускай даже тот – просто эльф в человеческом теле… Все это было тяжело для Аластора. Ново и тяжело. Единственный, кто имел такую власть над ним раньше – это Джулиетт, но Джулиетт уже давно был для него кем-то особенным, да и к таким взаимоотношениям они шли годами. С Мэттом же все было совсем не так. В последнюю ночь перед дуэлью Мэтт вел себя, как обычно. – Ну хватит дуться, – не выдержал Аластор, понизив свой голос до шепота, чтобы его не было слышно из соседних комнат гостиницы. Он не хотел, чтобы кто-нибудь застал его унижение, а извиняться перед кем-либо было для Аластора достаточно унизительным. Мэтт молчал. – Прости меня, а? Я был ужасным парнем. Они лежали лицом к лицу, так что Аластор мог отследить все изменения после своих слов. Изменений не было. Мэтт притворялся камнем. Ультрамариновые глаза были устремлены на Аластора и изредка моргали. Никакого особенного выражения в них не просматривалось. – Я поступал не очень хорошо, когда заставлял твоего внутреннего эльфа танцевать для меня, тем более, что ты совсем недавно обрел над ним контроль. Я не считался с твоими интересами, а ты вынужден был подыгрывать мне, потому что знаешь о моем состоянии. Мы… ну… Я поставил свои потребности выше твоих, а так не должно быть в паре, да? Все равны? – Аластор ничего не мог поделать с тем, что его голос в конце монолога приобрел вопросительные ноты. Он был не слишком-то хорош в отношениях, если те длились более одной ночи. А их отношения с Мэттом были намного, намного дольше… Даже удивительно, как эльф ему еще не надоел. – В паре оба участника действительно должны быть равны, – сказал Мэтт, когда Аластор уже начал отчаиваться от его молчания. – А мы с тобой – пара? – Ты обижаешься на то, что я сказал, будто пересплю с кем-то из отряда! – догадался Аластор. – Не беспокойся, я просто пошутил. Из всех, кого я знаю, мне нравишься только ты. – Надолго ли? – спокойно спросил Мэтт. Аластор немного растерялся от такого вопроса. – Ну, этого я не знаю, – неохотно признался он, хорошенько все обдумав. Мэтт смотрел на него молча, словно ожидал продолжения. – А ты думал, я скажу что-то вроде «навсегда»? – спросил Аластор. – Нет, я… тоже не знаю, сколько все это продлится. Эти слова неприятно уязвили Аластора. Он вдруг понял, что Мэтт почувствовал то же самое и от его ответа. Как будто они взаимно оскорбили друг друга. Но Аластор просто не знал, как мог бы ответить иначе. – Тебе нужно поспать, – мягко сказал Мэтт. – Завтра важный день. – Своими разговорами ты у меня всякое желание отбил, – проворчал Аластор, думая о том, что вряд ли сумеет уснуть сегодняшней ночью. По крайней мере его будут мучить вопросы отношений, а не предстоящей дуэли. Хоть что-то новенькое. Мэтт негромко рассмеялся, и, притянув Аластора к себе, уткнулся лицом в волосы ему на макушке. В таком положении он продолжил посмеиваться, сначала заставив принца недоумевать, а потом и немного разозлиться. – Что происходит, Мэтт? – Аластор упер руки ему в грудь и смог отстранить от себя, чтобы заглянуть в лицо. – Ты чего смеешься? – Я просто подумал над тем, какие мы глупые, – с улыбкой сказал Мэтт. Аластор внезапно осознал, что в груди у него расползается успокаивающее тепло, а все тревоги спешно исчезают, будто кто-то растворил их в ярком сиянии какого-то более сильного чувства. Но уже успел забыть, как же любит улыбку Мэтта. – Наверное, мы и правда глупцы, – признал Аластор, улыбаясь в ответ, – Спорим об отношениях и обижаемся друг на друга, тогда как могли бы просто быть вместе, пока это длится. Высказать все обиды можно будет после завершения… – Боюсь, это будет длинный список, – со смешком согласился Мэтт. – За многие годы претензий накопится целая куча. – Ты хочешь быть со мной многие годы? – спросил Аластор, немного удивляясь этой мысли, потому что его планы на будущее ограничивались завтрашним днем. Дуэль могла слишком сильно повлиять на его жизнь, чтобы загадывать что-то дальше нее. – Я хотел бы быть с тобой всю жизнь, – ответил Мэтт, и, приблизив свое лицо так, словно собирался поцеловать, закончил: – И много дольше, если бы эльфийская сущность была равна человеческой душе и могла бы обрести жизнь после смерти. – Что-то сильно долго, – усомнился Аластор, закрыв глаза. – За это время мы друг другу наскучим. – Тогда ты сможешь называть меня Скучным Мэттом, – ответил Мэтт. Аластор не видел его лица, но отчетливо слышал в голосе улыбку. – А-а, тогда я сделаюсь Скучным Аластором? – Как пожелаешь, Аластор, – мягко ответил Мэтт. Аластор почувствовал теплое прикосновение чужих губ к своим губам, но открывать глаза не стал. Ему было спокойно и хорошо, как уже давно не случалось – в таком состоянии становилось почти невозможно сопротивляться сну и не верить, что дальше будет только лучше. Все будет хорошо. Аластор отлично выспался и был готов к дуэли с отцом, дуэли со своей прежней неуверенностью, дуэли со всем миром. Он был готов сразиться за свое счастливое будущее и одержать победу. В этой победе он не сомневался. Ничто не смогло бы помешать ему. Ничто. Когда отряд подъехал к воротам замка, их почти немедленно принялись отпирать, и Аластору выпало несколько минут, чтобы пообщаться с Мэттом. – Ты будешь сильно беспокоиться за меня, пока я буду там? – спросил он. Раньше ему было приятно, что кто-то станет беспокоиться о нем, сейчас же становилось не по себе. Аластор не хотел, чтобы Мэтт тревожился. Он сам прекрасно помнил, какого это – переживать о ком-то, но не иметь никакой возможности что-то сделать. Особенно остро ему пришлось пережить это на Посвящении Гретты, но тогда все обошлось. Сейчас же… В случае провала у него не будет права на пересдачу. – Я буду больше беспокоиться за твоего отца, – улыбнулся Мэтт. – Вот уж кому сегодня понадобится просить о милосердии. – Приятно знать, что ты веришь в мою победу, – сказал Аластор, чувствуя себя еще немного увереннее. Он проводил небольшие тренировки на протяжении всего пути, используя в качестве своих Жертв маленьких зверьков, встречающихся по дороге, и был убежден в собственном мастерстве. Осталось только доказать отцу, как неправ тот был, недооценивая его. Когда ворота открыли, отряд пропустили в замковый двор. Первое, что бросилось Аластору в глаза, как только он оказался внутри, это красный портал, сотканный из нитей и капель крови. Портал висел в воздухе около внешней стены, ничем не поддерживаемый. Бесконечное движение алого внутри него завораживало. Аластор усмехнулся. Портал недвусмысленно намекал, что нет времени ждать и нужно сразу же отправляться – отец, разумеется, не желал дать ему время прийти в себя, понежившись в приятной ванне или постели. Он, похоже, считал, что путь измотает Аластора и сделал его неготовым к предстоящему. Аластор спрыгнул с коня и, даже не посмотрев на подбежавшего слугу, резво перехватившего упряжку, пошел к движущейся красноте портала. Он оказался так заворожен этим зрелищем, что заметил присутствие постороннего лишь тогда, когда натолкнулся на него. – Ваше высочество, – поприветствовал его с поклоном незнакомый мужчина. Одет он был в фиолетовый жилет и такого же цвета брюки. Рубашка, выглядывающая из-под жилета, белела своей чистотой так сильно, что почти светилось. Порошком от нее воняло невыносимо, словно она была только что из прачечной. Мужчина усиленно смотрел свысока и явно пытался показаться важнее, чем был. Ростом он превышал Кровавого Принца, но, кроме роста, никакой внушительностью не обладал – спина его была сутулой, а тело тощим, так что костюм висел слегка мешковато. Лицо у него оказалось бледное, с короткой черной бородкой и совершенно не отпечаталось в памяти. – Привет, – сказал Аластор, один раз взглянув на него и снова отвернувшись к порталу. – Его величество король Форестер Блоу повелел вам немедленно отправляться на процедуру повторного Посвящения, не тратя времени на посещение замка, – важно сказал слуга. – Он называет это повторным Посвящением? Как мило, – Аластор слегка оскалился, но почти сразу же совладал с собой и толкнул надменного слугу с пути, получив удовольствие от того, как тот отступил на несколько шагов и чуть не упал. – На счет замка мог и не напоминать, раз я уже здесь. Мужчина, вероятно, мог бы добавить что-нибудь еще, например, пожелание успеха от отца, насквозь пропитанное ложью, но Аластор не стал дожидаться этого. Ему не нравился незнакомец. От волнения едва не тошнило. Аластор закрыл глаза и шагнул в портал. Он открыл глаза сразу же, как оказался по ту сторону прохода, в мире, где в прошлый раз едва не распрощался с жизнью. Впрочем, это было даже забавно. Умереть в мире мертвых… Портал, сотворенный специально, а не в качестве срочного средства эвакуации, не пачкал кровью после прохождения через себя, так что не пришлось вытирать лицо и переживать об испорченной одежде. Впрочем, Аластор не был уверен, что сохранится в такой же целости, когда с дуэлью будет покончено. Первым делом, как и в прошлый раз, Аластор взглянул на три солнца, неподвижно зависшие в небе. Ошибки быть не могло. Это место действительно являлось другим миром, тем самым, о котором говорил Джулиетт. Всегда полдень, без изменений, хотя в их мире сейчас, к примеру, лишь позднее утро. Всегда солнца стоят в зените, закрывая друг друга. Тепла от них, тем не менее, не было: ветер, забрасывающий свои порывы поверх самых высоких мест амфитеатра, холодил шею и руки, и кожу словно пощипывали чьи-то заледеневшие пальцы. Аластор поправил воротник рубашки, но от этого было мало толку. Портал со скромным хлюпаньем закрылся у него за спиной, опав на бледно-желтый песок широкой вереницей красных капель, приземляющихся так медленно, словно на них как-то по-особенному действовало время. Упав, они так и остались лежать, словно им здесь было самое место. Аластор, обернувшийся на звук закрытия портала, почувствовал побежавший по спине холодок, не имеющий никакого отношения к проделкам ветра. Капли блестели в свете трех солнц, как маленькие драгоценные камни, оброненные непутевым торговцем. Их вид лишь разжигал в Аласторе тревогу. Но раз портал закрылся, значит… Вот только сиденья амфитеатра, где полагалось сидеть Жертвам, были пусты. Не было ни единого человека – ни живого, ни трупа. Места птицеликих так же пустовали, будто они опаздывали или забыли явиться на представление. Без них амфитеатр выглядел более обыденным, почти достойным существования в нормальном мире. Если бы это еще способствовало восстановлению спокойствия… Однако без всякой компании в этом месте было еще более жутко. Аластор оглянулся кругом, чтобы убедиться, что ничего не пропустил. В самом деле. Ни Жертв, ни птицеликих. Никого, кроме него и… – Что-то потерял, братишка? Аластор медленно развернулся еще раз, недоумевая, как раньше мог не заметить свою единственную соседку. – Эйлин, – сказал он, увидев ее. Голос прозвучал неожиданно глухо. Младшая сестра, ничуть не подросшая за время разлуки, но еще более озлобленная, чем обычно, вздернула подбородок. Они были почти одного роста, хотя ей исполнилось всего лишь шестнадцать. В прошлый раз она была ниже… А, туфли на платформе. Тогда понятно. Все ее тело закрывала черная хламида из струящейся шелковистой ткани, больше похожая на какую-то ритуальную одежду, чем на приличное платье. Впрочем, от «приличной девушки» в Эйлин было столько же, сколько в Аласторе от «приличного принца». Низ хламиды закрывал ноги полностью и даже стелился по земле рядом, но Аластор без всякой проверки поверил в свое предположение о туфлях. Не могла же сестра вытянуться за те недели, что он ее не видел, и не висела же она в воздухе, в самом деле. – Не совсем понимаю, что ты здесь забыла, – сказал Аластор, хотя это он понимал отлично. Сердце словно стиснуло ледяным кулаком, да так и не отпустило. Колотилось оно быстро, но с трудом, порождая болезненные спазмы в грудной клетке. Впрочем, сердечный приступ был бы не худшим вариантом, если бы все закончилось именно им. – Я ждала этого дня, – сказала Эйлин, начав обходить его по кругу. Аластор принялся идти в обратную сторону, чтобы между ними не сокращалась дистанция. – Я думал о чем-то подобном, – признался он, не признавая, что не уходил в плохих предположениях так далеко. Но Эйлин ни к чему было знать о том, что Аластор совсем не подготовился к такому варианту событий. – Но я думал, это будет Гретта. – А ты не слышал? – губы Эйлин поползли вверх в улыбке, но наблюдать за ползущими ядовитыми змеями было бы приятнее, чем смотреть на то, как она начинает улыбаться. – Гретта сбежала с каким-то мужиком. – Вот оно как… – Аластор против воли усмехнулся. Как он и думал. Отец согласился помиловать его не от большой любви или приступа милосердия, а всего лишь от потери основной фигуры. Аластор догадывался, что с сестрой что-то случилось, но не развивал эту мысль дальше. – С каким мужиком? – поинтересовался он. – С каким-то! – резко ответила Эйлин, нахмурившись. Похоже, ей не нравилось, что в ее звездный час они говорили о Гретте. Аластор, тем не менее, выглядел заинтересованным. Эйлин вздохнула. – Я ничего не знаю, правда. Видела его только краем глаза. Слышала… слышала, он заявился в замок, как какой-нибудь безумец, каким-то образом пробрался мимо стражи, поймал Гретту в коридоре и начал говорить ей всякую чушь… – сначала она рассказывала неохотно, но с каждым словом распалялась все больше и больше, и ее речь убыстрялась: – Я слышала от служанок, что он, якобы, предлагал ей сбежать и обещал, что сделает ее счастливой за месяц или что-то такое… Потом кого-то то ли убил, то ли не стал убивать… – И он убедил ее? – перебил Аластор. Он не верил в то, что слышал. Нет, это было вероятно, но могло и оказаться простым совпадением – мало ли в мире безумцев? – Убедил, убедил, – закивала Эйлин. – Сказал, что ты не против. Аластор сначала уставился на сестру, а потом попытался успокоиться, и не смог. Вместо слов из горла рвался смех. Возможно, в произошедшем на самом деле не было ничего смешного, но казалось забавным, к каким результатам привело невинное желание поддержать приунывшего любовника Джулиетта. Если бы Кент тогда упомянул, что его великой любовью является Гретта, стал бы Аластор помогать ему с любовным советом? Возможно. Но тогда он подошел бы к делу более ответственно и наговорил бы меньше всякой чуши. Смех выходил высоким и достаточно нервным, чтобы выдавать напряжение. Аластор, начав задыхаться и испытывать в сведенных мышцах живота приступы острой боли, даже подумал, что у него истерика, но остановить смех, все же, удалось. С трудом, но он сумел выпроводить эти жуткие звуки из своего горла. Итак, Гретта сбежала с Кентом. Примем это как данность. – Превосходно, – сказал Аластор. – Значит, Гретты нет. Ты за нее. – Я сама по себе, – прошипела Эйлин. – Я бы не советовал тебе заблуждаться, – сказал Аластор, снова сделавшись серьезным, но сохранив на лице маску насмешливости. – Отец просто использует тебя, чтобы от меня избавиться. Ты, конечно, останешься его единственной наследницей в случае выигрыша, но я советую тебе подумать вот над чем – как ты думаешь, чьей победы отец желает больше – моей или твоей? Эйлин зашипела без всяких слов. Аластор согласно кивнул. На самом деле он не знал ответа – по крайней мере, не мог сказать стопроцентно, но больше всего склонялся к мысли, что папашу не устроил бы ни один из исходов. Он, вероятно, уже успел разочароваться во всех своих детях, и ему бы не хотелось доверять престол никому из них. Но доверить королевство Эйлин… серьезно? Чтобы она всех превратила в кровавую кашу? – Я не вижу здесь Жертв, – сказал Аластор, обводя широким жестом амфитеатр. – Что там дальше по отцовскому плану? – Дальше, по отцовскому плану, я тебя уничтожу, – Эйлин закатала великоватые рукава своей черной хламиды, обнажая кожу такого оттенка, словно всю жизнь она загорала только на лунном свете. Кинжал она извлекла быстро, и движение, надо признать, получилось эффектным. Приложив лезвие к запястью, Эйлин взглянула на брата. – Ты готов умереть? – Только не от твоих рук, идиотка, – отозвался Аластор. Ему никакой кинжал был не нужен – он уже давно вырос из этой дешевой показухи. Теперь, видя решимость Эйлин, он признал всю тонкость задумки с отсутствием Жертв: по задумке отца оба его глупых наследника должны были потратить целую вечность, пытаясь убить друг друга, так что оба, в конечном итоге, истекли бы кровью до изнеможения. Тут уж подстроить несчастный случай не составило бы никакого труда, чтобы папаша остался единоличным правителем. Аластор мог бы засомневаться, не помешает ли такому раскладу пресловутая родительская любовь, но почти сразу же вспомнил, что думает о своем отце. Нет, никакой мешающей родительской любви не было. Пока Эйлин примеривалась, как бы ей поглубже резануть себя, ее белые руки тряслись, как в припадке. Она явно не хотела причинять себе боль, оно и понятно. Аластор был готов помочь ей с этим. Он был существенно ограничен в маневрах из-за отсутствия материала для магии – нужно было тщательно следить за балансом сил, – но Аластор никогда не считал себя обделенным воображением. Прежде, чем Эйлин все-таки резанула себя кинжалом, по затылку ее сильно ударил кровяной кулак, сформировавшийся прямо из воздуха у нее за спиной. Аластор ожидал, что сестра теперь повалится носом в землю и будет отдыхать до тех пор, пока у нее не прояснится в голове, но все вышло совсем не так. Кулак прошел сквозь нее, никак не задев, и впечатался в песок перед Аластором, расплывшись бесформенным пятном крови. Аластор уставился на него, пытаясь понять, как это случилось, а красные капли в это время начали медленно пропитывать песок и исчезать в нем, погружаясь куда-то глубже, за поверхностные светлые песчинки, теперь окрашенные в темно-алый. Голос Эйлин послышался откуда-то из-за спины. – Тебя не учили, что бить девочек – нехорошо? – Да тебя тоже не учили манерам, сестренка, – откликнулся он, стараясь сохранять самообладание. Ситуация выходила паршивая. Аластор обернулся к Эйлин. Она стояла на высокой горе трупов. Тела лежали друг на друге, небрежно сваленные в кучу, и их, по приблизительной оценке Аластора, было никак не меньше полусотни. Выглядели они ужасно, словно умерли от кровяной магии или еще чего похуже – он даже на мгновение подумал, что Эйлин каким-то образом умудрилась прикончить группу Жертв и зачем-то перетащила их для сооружения внушительного постамента, – но повреждения, нанесенные многим телам, тогда вовсе не являлись необходимыми. Аластор никогда не считал себя особенно брезгливым, но приглядываться к рваным ранам, вывернутым наружу внутренностям и прочим мерзостям ему как-то не хотелось. Он и не приглядывался – по мере возможности, конечно же, потому что все эти мерзости, несмотря на отвращение, которое они в нем вызывали, неизменно притягивали его взгляд. А потом до Аластора внезапно дошло, что трупы не более настоящие, чем его совесть или незапятнанная репутация. Догадался он об этом не потому что смекнул: достать из неоткуда такую гору невозможно, а раньше он ее бы обязательно заметил, – а по совершенно неожиданному признаку – среди мертвецов был Лоурейт. Лоурейт лежал лицом вниз, но его окрашенные в жемчужный цвет рыжие патлы Аластор узнал бы где угодно. В гору трупов он еще был готов поверить. В гору трупов с Лоурейтом – нисколько. Стоило только сделать шаг назад и наткнуться боковым зрением на пропадающее в светлом песке пятно, оставшееся от красного кулака, и Аластор окончательно утвердился в своих догадках. Иллюзия. Красивая, но не лишенная недостатков. Эйлин, усмехаясь, приподняла подол, чтобы не наступить на него, и принялась, словно леди, спускаться со своей горы из трупов, послушно выгнувшихся для создания подобия ступеней в нужных местах. Аластор наблюдал за ней с недоверием и любопытством. Когда первоначальное оцепенение отпустило – а именно тогда, когда ему удалось разглядеть в трупах еще парочку своих знакомцев, которые, без сомнения, уже давно были мертвыми, он почувствовал себя заинтригованным. Его интересовало две вещи: откуда у Эйлин сила создавать такие качественные иллюзии и откуда она брала для них образы. Аластор был совсем не уверен, что она знала Лоурейта лично, а даже если и знала, что он сумел нанести ей такую смертельную обиду, что вдруг оказался в горе трупов. Как же тогда? Или она как-то выудила его образ у Аластора из воспоминаний? Так же его терзала и глупость ее замысла. Если бы у него была ее сила, он бы не стал выпендриваться напрасно, а накрыл бы масштабной иллюзией весь амфитеатр. Изобразил бы и Жертв, и птицеликих, а потом просто дождался бы, пока его незадачливый противник создаст невероятно сильного кровяного монстра, а потом упадет замертво, так и не успев догадаться, что израсходовал свои собственные жизнь и кровь на это дело. Эйлин же поддалась своим чувствам и поступила глупо. Теперь Аластор знал об ее силе. Впрочем, чего только он сам не вытворял в шестнадцать? К сожалению, Аластор не слишком много общался с Эйлин, даже когда они разделяли один замок, а потому не мог бы похвастаться, что знает все о привычках сестры и ее характере. Одно он, однако, усвоил точно: Эйлин, как и ему, как и, вероятно, всем в их семье, всегда тотально не хватало внимания. Она готова на все, чтобы заполучить его, и теперь, когда у нее в распоряжении оказалась такая загадочная, но, вне сомнений, великолепная сила, сестра этого шанса не упустит. Значит, Аластор ни за что не должен спрашивать, откуда же у нее взялся такой прекрасный талант к созданию галлюцинаций. Это, вкупе с тем, что он уже знал о нереальности вызываемых на арену монстров, становилось одним из главных его козырей. – Я вижу, ты поражен, – сказала Эйлин, наконец спустившись со своего возвышения, хотя толку в этом было немного – оно почти сразу же исчезло за ее спиной. Пропажа трупов, однако, не прошла бесследно – на сиденьях амфитеатра внезапно оказалась целая уйма народу, частью связанного, частью – орущего проклятья. Достаточно достоверно. С этого и следовало начинать. Теперь, однако, шанс был упущен. Аластор даже на секунду допустил к себе мысль, что Жертвы в амфитеатре были всегда, только Эйлин каким-то образом скрывала их под иллюзией, но почти сразу же отбросил эту идею. Можно было, конечно, проверить… Но мелкие существа и предметы почти автоматически всегда формировались из его собственной крови, чтобы напрасно не растрачивать людской ресурс. Для проверки, пожалуй, требовалось бы рискнуть, а рисковать Аластор не видел смысла. – Я весь твой! – сказал он, подняв кверху руки и отступая спиной назад. Конечно, если бы Эйлин натравила на него ручных тварей, пусть, даже, изготовленных из своей собственной крови, ему пришлось бы несладко, но на ум вовремя пришел укус королевы вампиров, когда-то подаренный ему за храбрость войти в ее пещеру. Если укус действительно работал, в чем Аластор не сомневался, не стоило бояться кровяного оружия и монстров. Он сунул руку в нагрудный карман своей рубашки и наткнулся на гнома – тот лежал неподвижно, свернувшись калачиком. Сначала Аластор решил, что питомец просто спит, но потом, потормошив его, обнаружил, что зверек не дышит. Умер? Гном лениво лягнул его лапками и снова замер. Аластор списал это на влияние мира мертвых на потусторонних созданий и забрался в другой карман. Эйлин наступала. Она шла медленно, явно наслаждаясь моментом. По сторонам от нее вставали огромные кровяные монстры – такие, каких она не могла создавать. Аластор признал это с одного невнимательного взгляда, не переставая отступать. Создание целого полчища чудовищ и ему бы далось тяжело, не говоря уже о том, что это не имело смысла. Любая из созданных тварей была размером с комнату, да еще и притворялась живой. Для поддержания жизни в такой зверушке потребуется половина Жертв амфитеатра, и это всего на пару минут. Создать же пару десятков… Ну, нереалистично. Красиво, конечно, зрелищно, но не реалистично. Так и хотелось спросить, учила ли Эйлин математику и применяла ли масштабную кровяную магию в деле хоть раз – если да, она бы сразу поняла, что ее иллюзии совершенно выдают себя. Большей частью монстры походили на гуманоидных существ необъяснимо уродливого вида, словно вдохновением для них служили работы какого-нибудь не слишком-то умелого художника. Попадались среди них, однако, и громадные броненосцы размером с лошадь, оснащенные жвалами, каким позавидовало бы любое хищное насекомое. Насекомоподобные твари тоже были. Дальше всех выглядывали непонятные чудища с длинными шеями, чьи головы напоминали раскрытые бутоны цветов. Головы непрестанно покачивались. Воображением Эйлин не обделили, но монстры все равно делились на несколько типажей, а внутри них повторялись. Напугать Аластора, твари, впрочем, могли лишь своим уродством. Они выглядели достаточно угрожающе, но одного взгляда на их размеры ему хватало, чтобы вспомнить о невозможности их существования. Аластор нащупал у себя в кармане холодный осколок синего глаза вампирской королевы. Сам по себе осколок был достаточно бесполезным, но он исправно выполнял свою работу, когда находился внутри Аластора. Значит, если следовать логике, укус Ленивой Матери тоже должен работать. Обязан. Аластор легонько сжал осколок, а потом отпустил его и медленно вытащил руку – не хватало еще, чтобы Эйлин, заподозрив в его копошении что-нибудь интересное, протянула к осколку глаза свои загребущие ручонки. – Я не буду сражаться с тобой! – крикнул Аластор. Сестра не стала останавливаться или убирать своих монстров, но лицо ее исказилось недоверчивостью. Взглянув на нее, Аластор подумал, что Эйлин никогда не была уродиной, но почему-то у каждого, кто смотрел на нее, создавалось ощущение, будто девушка некрасива. Дело здесь было вовсе не в тех чертах, что достались ей от родителей – король и королева были хороши собой, а Аластор и Гретта, в свое время, отбоя от поклонников не знали. Нет, все дело было в выражениях, которые чаще всего примеривало на себя ее лицо. Если бы вопрос состоял только в обычном высокомерии или брезгливости, в этом можно было бы не видеть проблемы, но Эйлин по своей природе была очень эмоциональна. Все ее внутренние эмоции почти мгновенно становились внешними, и, глядя ей в лицо, можно было с легкостью сказать, что у нее на уме. А на уме у Эйлин почти всегда была ненависть ко всему человечеству, жгучая зависть к более успешным старшим брату и сестре или злорадство по поводу чьей-нибудь неудачи. Друзей у нее не было, оно и понятно. Из всех людей в замке только Пола, занимающая должность ее личной служанки, проводила с ней время. В итоге Аластор видел перед собой опасную социопатку, не готовую видеть мир ничем иным, кроме как сборищем тупых, критикующих и ненавидящих ее врагов – с управлением королевством лучше нее справился бы даже кусок торта. – Я знаю, что ты злишься, – попытался он, удержав себя и не став добавлять: «на весь мир», – Я был таким же, как ты! Я ненавидел отца и мать за то, что они игнорировали меня, и пытался сделать все, чтобы они обратили на меня внимание. Я испробовал многое, поверь мне, и служанки со стражниками, что побывали в моей постели, всего лишь вершина айсберга. Но… если ты откроешься миру, и перестанешь его ненавидеть, ты поймешь, что он совсем не такой, каким казался тебе, – нескладно закончил он. Эйлин остановилась. Монстры по бокам от нее замерли, скалясь открытыми пастями с кровяными зубами, подрагивая провалами ноздрей, перебирая по земле слишком длинными пальцами на руках, если руки у них имелись – достаточно качественная иллюзия, Аластор даже почувствовал за сестру что-то вроде гордости. Кроме прочего, он постоянно думал о ее способностях, и на ум ему приходило только зелье, способное создавать галлюцинации, о котором ему когда-то читал Джулиетт. Надо было все-таки сварить его и взять с собой эту штуку, тогда бы они с Эйлин померились «у кого больше». А так ему оставалось только вздыхать и гордиться с капелькой зависти. – Ты на самом деле думаешь, что я делаю это из-за родителей? – в голосе Эйлин прозвучало такое неподдельное удивление, что Аластор даже растерялся. Ее юное лицо на мгновение стало прекрасным, каким и должно было быть, а потом на него снова наползли тени. Эйлин презрительно скривила губы. – Ха, мне до них нет никакого дела! Всю мою жизнь, всю мою проклятую жизнь я жила в тени тебя и Гретты, я словно была погребена под вами. Я была невидимкой. Мать уделяла почти все свое внимание Гретте или своим наложницам, отец был занят государственными делами или тобой, а я… За вами двоими бегали все в замке. За Греттой – стражники, сыновья гостей и молоденькие служанки, за тобой – остальные девчонки и парни, привлеченные твоей непосредственностью и… – она замялась. – Скажи это, я очень хочу услышать, – подтолкнул ее Аластор. Эйлин вспыхнула. – И задницей! Ты доволен, я это сказала! – Что имеем, тем и гордимся, – ответил Аластор, усмехаясь. – Так значит, ты зла на меня и Гретту, потому что мы перетянули на себя все внимание? Не могу сказать, будто не понимаю. От меня внимание отца всегда ускользало к управлению королевством, мать меня игнорировала после нескольких моих романов с ее девчонками… Не смотри на меня так, у нее отличный вкус. Так вот, я тоже был, в своем роде, несчастен, и всех действительно зрелых мужчин больше привлекала Гретта, а не я – знаешь, как было обидно! Ну и… – Это так на тебя похоже – высмеивать других и перетаскивать разговор на себя, – прервала его Эйлин. – Ты нисколько не изменился. – Изменился, – поспорил с ней Аластор. – Потому что мы все-таки разговариваем, и разговор наш длится больше двух-трех реплик с каждой стороны. Раньше я бы с тобой и говорить не стал. Теперь я готов слушать твое нытье об ужасных брате и сестре, продолжай, пожалуйста. Эйлин сжала кулаки, хрустнув костяшками пальцев. В правой руке у нее все еще был зажат кинжал, которым она так и не воспользовалась. Эйлин швырнула его на песок, куда-то за спину, не глядя. Аластор постарался никак не выдать свой интерес к ее избавлению от оружия. Возможно, конечно, все платье-балахон было изнутри увешано кинжалами, но это только возможность, а не твердые факты. – Я не собиралась ныть, – твердо сказала она. – Я просто хотела доказать тебе, что ты ничего не понимаешь. Что все твои попытки проникнуть в мои чувства – не более чем безыскусная ложь. – Но я действительно понимаю твои чувства… – Нет, не понимаешь! – взвизгнув, перебила его она. – Я рассказала тебе еще не все! Так было сначала. Я оказалась одиноким, никому не нужным ребенком-невидимкой. Это расстраивало меня, да, но далеко не так сильно, как ты думаешь. Я не знала иной жизни. Я думала, что, стоит мне подрасти, и все изменится. Я ведь замечала не только положительные стороны популярности, но и отрицательные. Я видела, как вы, порой, мечтаете об уединении и не получаете его, и видела, как вам приходилось проводить время с людьми, которых вы ненавидите. Я бы очень наблюдательна. Однако я никогда не считала себя несчастной. Единственное, что по-настоящему мучило меня, так это то, что я почти не могла пообщаться с вами – ты часто проводил время с Греттой, а вот при моем приближении вы смущались и расходились. От меня вы отделывались какими-то неубедительными предлогами. Я думала, однажды все изменится, но время шло, все оставалось по-прежнему. Лишь однажды на меня обратили внимание – один из стражников сказал мне, что я красивая. Пола сказала, что он сделал это из вежливости, но я решила, что это предзнаменование перемен. Ты к тому времени уже уделял большее время парням, а не девушкам, так что однажды я предсказуемо стала свидетельницей того, как ты забрал себе и моего особенного стражника… Думаю, ты понял, что я расстроилась, потому что с тех пор наши отношения стали очень напряженными. Но знаешь что? Это все детские обиды. После того, как ты исчез, я много чего передумала, пытаясь понять, куда же ты делся – это было так непохоже на тебя, сбежать от поражения. – Насколько я помню, птицеликие промолчали, а не обозначили мой провал, – процедил Аластор, слегка изменяя своему наигранному дружелюбию. – Птицеликие? – переспросила Эйлин. Лицо ее, на какую-то пару секунд красиво-недоуменное, изменилось от улыбки в худшую сторону. – Так ты же не знаешь секрета! Позволь, я буду той, кто раскроет тебе секрет! – Раскрывай, если хочешь, – ответил Аластор, не совсем понимая, что она имеет в виду. Он больше не отступал, а Эйлин за ним не гналась, но до первых сидений амфитеатра оставалось не так уж и много. Пока что Аластор не был в тупике. Пока что. – Ты всегда виделся мне умным и всемогущим старшим братом, – негромко начала Эйлин, – Никто в нашем роду не владеет кровяной магией лучше тебя. Но, тем не менее, секрет знаю именно я… – она хихикнула. Аластор с самым вежливым видом кашлянул, напоминая, что внимательно слушает. Эйлин продолжила хихикать. Он вспомнил, что она наслаждается, когда ей уделяют внимание, и принялся отстраненно разглядывать подол своей рубашки, подчитывая имеющиеся на нем пятнышки и пытаясь угадать, что послужило причиной для образования каждого из них. Скоро Эйлин перестала хихикать и начала смотреть на него. Аластор продолжал ее игнорировать. – Ладно, – неуверенно сказала она, – Я расскажу. Он промолчал, по-прежнему на нее не глядя. – Это большая тайна, – начала Эйлин. – О ней почти никто не знает, потому что, если бы узнали, началась бы большая неразбериха. На счет Посвящения. То есть, его результатов. Их ведь не птицеликие делают. – Как это – не птицеликие? По-моему, тут все очевидно. Здесь же, кроме них, никого нет. Кто еще может сказать, пройдено испытание или нет? – Аластор старался говорить как можно спокойнее и казаться рассудительным, но чувствовал, что у него это плохо выходит. Все-таки, речь шла о Посвящении, самой важной процедуре в его жизни. Ему казалось, что он знает о нем все. – Никому и не нужно знать, как прошло твое испытание, – с непривычной мягкостью сказала Эйлин. На брата она смотрела почти что с жалостью. – Птицеликие, даже если и судят, то никогда не выдают результатов, хотя я подозреваю, что никакие они не судьи. Посвящение еще с давних времен было придумано, чтобы не допускать к власти или отстранять от нее неугодных. Прошел ты или нет, решают люди, Аластор. Именно они помещают во дворе замка пятно нужного цвета – красного или черного. Я узнала об этом совершенно случайно: мне повезло оказаться во дворе ночью после первого Посвящения Гретты. Я рассказала об этом Поле, мы поразмыслили и пришли к выводу, что люди, которые этим занимаются, наверное, какой-нибудь тайный орден. Они наверняка анализируют состояние королевства и будущего наследника, чтобы знать, одобрить его или нет. Тогда же, как я узнала об этом… у меня возник план твоего убийства. Аластор смотрел на нее, не двигаясь. Известие о том, что Эйлин собиралась убить его, особенно не впечатляло, учитывая, зачем они встретились сегодня в амфитеатре, но он не мог поверить услышанному о Посвящении. Если то, что сказала Эйлин, было правдой, значит, он всю жизнь жил во лжи. Вскармливал свое самолюбие пустыми надеждами – способности в кровяной магии требовались вовсе не для того, чтобы показать, насколько ты достоин, а чтобы просто уметь защитить себя и при случае избавиться от врага или надоевшего союзника. Магия не определяла, достоин ли ты престола, достоин ли уважения, достоин ли отцовской любви. Она являлась всего лишь инструментом, навыком, не более полезным, чем хорошее владение мечом. От нее было так мало толку… Если бы Аластор узнал это раньше, потратил бы он так много времени на овладение ей? – Я запланировала окрасить твое пятно в черный, чтобы ты провалил Посвящение, а потом еще раз, когда ты будешь проходить его повторно. Тогда бы отцу пришлось казнить тебя, как и предусмотрено в правилах. Пола, однако, заявила, что я еще обязательно пожалею о своем решении, и… ну…. Она меня вырубила, а потом просто убрала предназначенное тебе пятно, сфальсифицировав, таким образом, «молчание» птицеликих. Аластор был так сбит с толку своими мыслями, что почти не слушал Эйлин. Он пытался осознать услышанное, принять то, с чем ему однажды уже пришлось столкнуться, когда Сара заблокировала его кровяную магию. Магия не определяла его сущности и не определяла его природы. Она была простой способностью, такой же, как способность петь или прыгать. Ее значение для жизни было настолько надуманным, что теперь, когда Аластор постепенно осознавал его, едва ли не тянуло на смех. Надо же, великий Аластор Блоу, славный своей магией… Кровавый Принц… Его почти начинало тошнить от собственного себялюбия, от того самомнения, что сопутствовало ему всякий раз, как он упоминал о своей магии. А сколько от нее проку? Где, кроме убийств, он может применить ее? Да и так ли часто он совершает убийства, чтобы считать эту способность такой уж замечательной и универсальной? Она удобна лишь тем, что с ее помощью можно создавать вещи с одним лишь исходным материалом – собственной кровью, – однако, учитывая негативные последствия кровяной потери, не стоит использовать ее по каждому пустяку. Сейчас восхищение и любовь к собственной силе находились для Аластора в таком упадке, что он почти был готов отказаться от магии, если бы ему предложили – но она, хотелось ему этого или нет, являлась его неотъемлемой частью. Эйлин, то ли не замечая его состояния, то ли как-то совсем по-другому воспринимая написанное на его лице замешательство и отчаяние, продолжала: – Я рада, что Пола тогда вмешалась. Это дало тебе шанс отменить повторное Посвящении и назначить, вместо этого, дуэль с отцом. Я много гадала, почему же ты сбежал. Насколько мне удалось понять, ты сделал это еще до того, как узнал о своем провале. Такое было совсем на тебя не похоже. Сначала я думала всякие разности, вроде народного восстания там, или поиска каких-нибудь покровителей на стороне, но потом я все поняла, и моя жизнь стала совсем иной. Ты сбежал, потому что ты мог это сделать. Потому что ты Аластор Блоу, а Аластор Блоу творит все, что захочет. Когда же я это подумала, то поняла, что ничем не хуже и тоже могу делать, что захочу. Это изменило мою жизнь, Аластор. Правда, спасибо тебе. – Означает ли это, что отец не поручал тебе участвовать вместо него в дуэли, а ты сама вызвалась, потому что полна решимости творить все, что вздумается? – с нервным смешком спросил Аластор. Ему было нужно еще немного времени, чтобы все обдумать, но Эйлин ему этого времени не оставляла – потихоньку она перетягивала внимание обратно на себя, а он сам, если честно, был рад поводу оставить свои тревожные размышления хоть ненадолго. Сестра изобразила подобие улыбки. – Да, именно так. Я же говорю, в моей жизни начались позитивные изменения, когда я решила позволить себе все, чего мне всегда хотелось. А я всегда хотела помериться с тобой силами. Не в кровяной магии, разумеется, ты в этом куда больший талант, чем я. Но есть ведь и кое-что иное. Иллюзорные кровяные монстры, стоящие по обе стороны от нее, затрясли башками, выронив наружу длинные, с виду липкие, языки, и жадно уставились своими красными глазами на Аластора. – Знаешь, – сказал Аластор, – Пока я странствовал в своих приключениях, мне встретилось одно любопытное существо, Ленивая Мать, королева вампиров. Согласно байкам, ее укус способен сделать человека неуязвимым для кровяной магии… Улавливаешь суть рассказа? – Хочешь сказать, что недосягаем для меня? Чудовища, как по команде, медленно потащились к Аластору, подволакивая свои хвосты и неестественно длинные ноги. У кого ног не имелось, те просто медленно ползли, взрывая сотнями своих ножек песок. Аластора всерьез не пугала ни одна подделка, натравленная на него. Кроме того, он предполагал, что слишком близко они не подойдут, потому что, похоже, были проницаемыми, как изображение голограмм. Так и случилось. Красная армия, словно бы сотканная из мегатонн чужой крови, остановилась, не доходя до него с пару шагов. – Что, я не слишком вкусный? – ехидно осведомился Аластор, пытаясь спрятать за обычной наглостью свою нервозность. Он понятия не имел, откуда брались способности Эйлин, но пользовалась она ими с большим успехом. Монстры выглядели такими живыми, такими настоящими… Аластор понимал, что их просто не может существовать, но страх все равно цеплялся за него своими когтями, пробегал мурашками по спине и устраивался холодной волной в желудке. Он неохотно отвел взгляд от красных тварей, беззвучно дышащих кто улыбающимися пастями, кто – сужающимися и расширяющимися щелями ноздрей, и посмотрел на сестру. Эйлин осталась на своем месте, но по одному ее сосредоточенному взгляду Аластор понял, что в этот момент она, вероятно, пытается использовать его в качестве Жертвы. Успех этого предприятия был маловероятен не только из-за укуса Ленивой Матери, но и того, что они пробовали кровь друг друга на ежегодных семейных встречах, и последняя такая встреча прошла меньше полугода назад. Тем не менее, ему все равно было не по себе – вдруг он где-нибудь совершил ошибку, и Эйлин найдет способ миновать ограничение? Не слишком-то забавно было бы умереть в мире мертвых, хотя определенная ирония в этом имелась. Минуты шли за минутами, а потуги Эйлин, если она их и предпринимала, ничего не давали. Лицо сестры даже побелело от напряжения, сделавшись совсем уж нереалистичного оттенка, так что Аластор предпочел вмешаться: – Перестань, надорвешься. Ничего не выйдет, как я и говорил. Она выдохнула с явным облегчением, будто его разрешение спасло ее от дальнейших усилий – словно оно на самом деле требовалось ей, чтобы перестать терзать себя. Отбросив назад черные пряди волос, свесившихся на лицо, Эйлин распрямилась и в упор посмотрела на Аластора, словно заново оценивала его как противника. – А иллюзии твои бесполезны, они до меня не достанут, – сказал он, как только она обратила внимание на него. Следующий шаг дался ему тяжелее, чем Аластор хотел бы, но он сумел пересилить свой страх, обвившийся незримым канатом за талию и тянущий назад, к прежнему безопасному месту, и подошел вплотную к ближайшему кровяному монстру. Монстр был втрое выше его ростом, но Аластор привык смотреть свысока снизу вверх, так что использовать этот навык было ему не в новинку. Чудище походило на человека, если наличие рук, ног и головы гарантировало ему это сходство. Вместо глаз у него были простые провалы черноты, невозможные для кровяной магии, потому что она не могла создать цвет, а рот был раззявлен в широкой улыбке идиота. Носа не было, но улыбающаяся пасть задвигалась и приоткрылась, когда Аластор подошел поближе, словно таким образом тварь могла учуять его. Стиснув руку в кулак, чтобы не было видно, как сильно дрожат пальцы, Аластор замахнулся на ногу монстра, едва удержавшись, чтобы не зажмуриться перед ударом. Монстр уже начал наклоняться к нему, открыв широкую пасть, не держащую в себе ни зубов, ни клыков – просто пустой черный провал, словно внутри него развернулась черная дыра. Кулак Аластора прошел сквозь ногу чудовища, не почувствовав никакой преграды. Иллюзия от этого не стала менее пугающей, но Аластор по крайней мере убедился, что бояться ее точно не стоит. Тем не менее, он отступил назад очень резво, словно спасался бегством, и когда голова монстра опустилась, улыбающаяся пасть схватила только пустоту. Аластор сделал шаг назад, ощущая дрожь в собственных коленях. – Я рада, что ты это заметил, – сказала Эйлин, состроив такую гримаску, словно она нашкодившая девочка, сделавшая какую-то невинную мелочь, а вовсе не создательница группы пугающих монстров. – Джек не понимает и до сих пор пугается. Аластор не стал уточнять, кто такой Джек, чтобы не доставить сестре еще большего удовольствия – она, без сомнения, заметила его поспешный побег и дрожь. На монстров он старался не смотреть, сосредоточив свой взгляд на сестре. Ее фигурка казалась самой безобидной и маленькой, даже когда спускающийся в амфитеатр ветер раздувал черную ткань ее платья, визуально увеличивая силуэт. Но Аластор отлично понимал, что из всех монстров, присутствующих здесь, Эйлин самая опасная. – Собираешься ли ты убивать меня? – спросил он, стараясь, чтобы вопрос прозвучал непринужденно, будто он просто спросил сестру, как дела. Она не могла быть использована, как топливо для кровяной магии, потому что Аластор пробовал ее кровь так же, как она – его. А если он хотел использовать собственную кровь для создания какой-нибудь твари, чтобы та разобралась с Эйлин, для начала ему следовало точно установить, где сестра. А этого-то как раз Аластор и не знал. Видя, как расползается ее улыбка от его вопроса, он дополнил его: – И если да, то каким образом? – Это сюрприз, – ответила Эйлин, притворно-обижено надувая губки. Взгляд у нее, однако, оставался холоден. – Но ты скоро узнаешь. – Если вздумаешь подойти ко мне с кинжалом, я тебя ударю, где бы ты ни была, – пригрозил Аластор, стараясь говорить уверенно, как и полагается старшему брату, который просчитал все варианты. Он рассматривал атаку подобного типа единственной из возможных – не с голыми же руками Эйлин собирается броситься на него? Кровяная магия ее подвела, иллюзии не опасны, и они совершенно одни в этом амфитеатре. – О нет, кинжал мне не понадобится, – заверила его она. – Ты разве не заметил? Я выбросила его. Эйлин даже повернулась, словно считала его за дурака, и сделала вид, что пытается отыскать кинжал. Тот, однако, потерялся где-то в залежах окружающего песка – когда ветер добирался до этого места, минуя высокие стены амфитеатра, он вполне мог замести песком небольшой предмет, оставленный без присмотра. – Тот кинжал мог быть просто иллюзией, а настоящий ты прячешь за спиной, – сказал Аластор. Он осматривался, почти не поворачивая головы, чтобы не привлекать внимания резким движением, и думал о том, может ли Эйлин перед ним оказаться подделкой, в то время как настоящая сейчас спрятана на иллюзией невидимости на одном из сидений амфитеатра. Это было бы самым очевидным вариантом – по крайней мере, он поступил бы так сам, если бы оказался на ее месте. Ее образ мыслей, конечно, не всегда совпадал с его собственным, но Эйлин была не настолько глупа, чтобы обозначать свое местоположение сразу же. Аластор был почти уверен, что она прячется, и прячется очень хорошо. – Настоящий кинжал или нет, это никакого значения не имеет. Я же сказала, он мне не понадобится. Аластор неохотно взглянул на сестру, прекратив осматриваться. Краем глаза он снова увидел кровяных монстров, послушно замерших, выстроившись друг напротив друга, образуя подобие коридора. Монстры выглядели поникшими и побледневшими, словно Эйлин устала их держать или больше не видела в этом никакого смысла. Аластор, решив отложить выяснение понурого состояния монстров для более удачного времени, остановил взгляд на сестре. Она стояла молча, опустив взгляд, словно сосредоточилась на чем-то внутри себя. Через некоторое время ее плечи начали мелко подрагивать, как от рыданий. Аластор сделал шаг вперед, потом остановился. – Эйлин? – Это очень сложно для меня, – срывающимся шепотом ответила она. Несмотря на разделяющее их расстояние, Аластор слышал ее голос отлично, словно она стояла где-то намного ближе. Сейчас, однако, было совсем неподходящее время идти с вытянутой вперед рукой, пытаясь найти сестру и стряхнуть с нее покров невидимости. Так Аластор легче легкого мог получить кинжалом под ребра, застав ее врасплох. – Эйлин? – тем не менее спросил он, не двигаясь с места. Она подняла глаза. В них в самом деле стояли слезы – зрелище, тронувшее и ужаснувшее Аластора одновременно. Тронувшее – потому что он не думал, что сестра будет хоть немного колебаться перед его убийством и уж тем более способна испытывать такие чувства, как душевная боль, – ведь физическая ей явно не угрожала. А ужаснувшее – потому что в этот миг ее лицо сделалось именно таким, каким оно и должно было быть: невинным и полным страдания, как у нормального ребенка. Аластор шагнул к ней. Он больше не боялся кровяных чудовищ, он даже не видел их, хотя они стояли по обеим сторонам от него, изображая безмолвный караул. Эйлин никак не пыталась останавливать его и не откликалась на произношение собственного имени. Аластор пошел по созданному монстрами коридору к ней быстрым шагом. Он замедлился только тогда, когда оказался прямо перед ней – Эйлин смотрела прямо на него, и привычная темнота в ее глазах казалась больше и шире, чем когда-либо до этого. – Ты должен, – сказала Эйлин, с трудом шевеля побелевшими губами. – Что должен? – спросил Аластор, хотя последнее, чего ему в этот момент хотелось – задавать вопросы и слышать на них ответы. Он сделал последний шаг вперед и обнял Эйлин. Его руки прошли сквозь нее, как через приведение. Аластор сжал воздух и вместо сестры обнял сам себя. – Умереть, – ответила она. Голос ее звучал тихо и совсем близко. – Ты должен умереть. Аластор почувствовал тупую пульсирующую боль в области затылка. Она не была слишком сильной, но голова от нее все равно неприятно гудела, а мысли начинали разбегаться испуганными стайками. Он распрямился и сделал несколько шагов назад. Видение сестры стояло на прежнем месте, не собираясь никуда исчезать, а вот кровяные монстры рассеялись, сначала растекшись по песку громадными алыми лужами, после воспарившими в виде маленьких красных искорок, которые немного померцали в воздухе, прежде чем исчезнуть. Все это Аластор отметил отстраненно, краем глаза. – Хотелось бы услышать аргументы, – сказал он. Собственный голос звучал, как со стороны. – Так будет лучше для всех, – ответила Эйлин. В ее словах не звучало грусти или раскаяния, только пустота, словно она была куклой, повторяющей заученный наизусть текст. Больше она ничего не добавила, а Аластор не стал спрашивать. В чем бы не заключался план Эйлин, он никак не мог сорвать его исполнение – ему было неизвестно, где она, а короткий осмотр трибун дал понять, что ее прятала одна из иллюзий – иначе Аластор был бы совсем один в амфитеатре. Эйлин даже не пыталась вытереть слезы, и то, что она плакала, даже являясь ненастоящей, откликалось где-то в самом естестве Аластора, глубоко внутри его существа. Он чувствовал себя настоящим негодяем. Эйлин отлично знала, что ей не удастся разжалобить его слезами, а потому в этом представлении не было никакого смысла. Разве что если копия отражала ее настоящую личность, и настоящая Эйлин сейчас тоже плакала где-то на трибунах. Аластор повернулся вокруг, надеясь выхватить движение хоть краем глаза, но все сиденья были пусты, и компанию ему составляла лишь плачущий призрак. Соленые капли скатывались у нее по подбородку и капали на песок или ткань черного платья. При падении на песок они поднимали в воздух тоненькие струйки пыли от удара. Не вытирая слез, Эйлин приложила обе руки к груди в отвратительно знакомом для Аластора жесте. Он неожиданно пожалел, что не успел определить ее местоположение – кинуться на нее сейчас, пока она еще не совершила непоправимого, казалось самым правильным вариантом. Если бы он еще знал, где она… А так все мысли становились бесполезны. На одно мгновение Аластор подумал о портале. Он мог бы выпустить из себя достаточно крови за короткое время, чтобы создать портал, но отвратительное состояние на выходе не гарантировало ему ничего хорошего. Если бы Эйлин решила прыгнуть за ним, используя его же портал для отправки, что она вполне могла сделать, потому что он действовал в течение некоторого времени для всех членов семьи, она настигла бы Аластора полумертвым, снова ползущим к Древу за помощью. Убить его в такой ситуации она могла бы, просто преградив ему дорогу. Если бы он выбрал оказаться в доме, рядом с целительной силой Сары, все могло быть еще хуже – Эйлин могла бы разнести весь особняк, применив свою смертоносную силу. Подвергнуть всех опасности после того, как они наконец собрались все вместе… Слишком безумно даже для спасения собственной шкуры. Эйлин-подделка все еще продолжала плакать, но уже не вызывала жалость – теперь она не внушала ничего, кроме страха, жгучего, опутывающего, словно раскаленная веревка, по рукам и ногам, стискивая внутренности. Эйлин собиралась убить его. Аластор не задумывался о шутках судьбы, подаривших его сестре такую силу. В этой ситуации не казалось плюсом даже то, что он наконец нашел шестого Бриллианта. Эйлин уже начала медленно отводить руки от груди, и между кончиками пальцев у нее постепенно формировался маленький шарик, не имеющий какого-то определенного цвета – он постоянно менял раскраску, не задерживая в себе один оттенок дольше секунды. Это представляло собой завораживающее зрелище, и Аластор не мог отвести от него взгляда. Шарик постепенно становился все больше и больше. Судя по тому, как корчилось лицо Эйлин, его создание было невероятно болезненной процедурой. Аластор, конечно, мог бы подумать, что все видимое им – не более, чем очередная иллюзия, но отлично чувствовал усиливающиеся порывы ветра и дрожь песка под ногами. Он не считал, что подделка может произвести такое действие, так же как и не верил, что Эйлин стала бы обманывать его подобным образом – толку в этом представлении тогда было бы не больше, чем в создании исчезнувших кровяных монстров. Нет… Аластор верил Эйлин. Это являлось единственным, что могло объяснить ее непонятную, но явно очень мощную силу по созданию иллюзий. Что там говорилось в предсказании? Смерть, свет, тьма, жизнь, необходимое… дальше Аластор не смог вспомнить. Он смотрел на плачущую Эйлин, корчащуюся от боли, и пытался придумать, что может теперь сделать. Можно ли остановить Бриллиантовую силу, или она, как кровяная магия на Жертвах – подействовав, уже не может быть отозвана обратно? Аластор с трудом вызвал в памяти все, что знал о Бриллиантах. Джулиетт ведь все объяснял ему, и не один раз… Вытащив из памяти воспоминания о словах возлюбленного друга, Аластор, однако, вовсе не пришел ни к какому стоящему решению. Если Бриллианты концентрировали энергию, чтобы потом нанести с ее помощью точно направленный удар, вряд ли процедура создания «заряда» могла быть прервана после ее начала. Аластор видел несколько возможностей. Он продумывал каждую из них, не отрывая взгляда от шарика, уже увеличившегося до размера кулака, а потому не убирал из расчетов Бриллиантовую силу. Все способы предполагали, что ему придется найти сестру, но определиться с планом действий было еще более сложной задачей. Ни один план действий не нравился Аластору. Первый состоял в том, что он мог найти Эйлин и врезать ей, чтобы она потеряла сознание. В этом случае вся собранная энергия должна была рассеяться, вот только не было никакой гарантии, что она не сдетонирует, лишившись контроля – в непосредственной близости рядом с сестрой. При таком раскладе Аластору, скорее всего, придется собирать ее по кусочкам, если он, конечно, каким-то образом сможет уцелеть сам. Второй вариант предполагал убийство Эйлин, раз уж спасти ее, как видно, не удастся. Тогда существовал призрачный шанс, что энергия развеется мирно. Не подтвержденный факт, но и не худшая из пустых надежд. Убивать сестру, Аластор, однако, не хотел. Для такого расклада у него оставался третий вариант – позволить ей убить себя. Тогда она останется жива, потому что Бриллиантовая сила не трогает своего хранителя, а Аластор… Ну, Аластор умрет в мире мертвых. Символично. Не худшая из смертей. Пока он обдумывал все это, шарик между ладонями Эйлин принялся пульсировать, словно изменчивый свет внутри него бился, как живое сердце. Аластор никак не мог этого проверить, но он подумал, что шарик бьется в ритме сердца Эйлин. Если так, колотилось оно явно с намерением поставить рекорд. Аластор взглянул в фиолетовые глаза сестры. Она стояла прямо перед ним, совсем близко, а настоящая или нет – не так уж и важно. Она его младшая сестренка. Он до сих пор помнил день, когда она родилась, и устроенный отцом кровавый праздник, омывший красными реками рождение дочери. Она не помнила этого, но Аластор очень радовался ее появлению и проводил с ней много времени, когда она была совсем-совсем крохой. Родители тогда уделили внимание им обоим, а нянюшки заботились и об Аласторе тоже – кроме того, он любил свою младшую сестренку. Сколько ему пришлось потратить времени, выпрашивая ее у родителей! В те времена он ни о чем пошлом не думал, но, конечно, изначально просил братика – однако один вид младенца в колыбели очаровал его, и Аластор никогда не жаловался на появление сестры, тем более что в детстве разница была незаметной. Потом что-то пошло не так, они отдалились друг от друга, и она напрочь забыла то время, а он хранил все воспоминания об этом так далеко в своей памяти, что никогда к ним не возвращался. Теперь он все вспомнил. Он не мог убить Эйлин или позволить ей умереть. Аластор почти не ощущал сожаления. Может быть, он не конца понимал, что означает лишиться жизни, наполнить свое тело трупным ядом и больше никогда не открывать глаза. Никогда не видеть солнечного света… Аластор оглянулся на три солнца, стоящие друг за другом. Что ж, солнечным светом он будет одарен втройне, так что переживать об этом точно не стоит. Эйлин смотрела на него. Он попытался улыбнуться ей. – Можно мне извиниться перед тобой? Она вздрогнула от его слов, чернота в ее глазах испуганно свернулась в калачик и забилась куда-то в угол. Шар между руками окрасился теплыми цветами, словно пытался подобрать оттенки, солнцем какого света ему предстоит стать. – Прости, что я стал таким плохим братом, – сказал Аластор. – Настолько плохим, что тебе даже приходится меня убить… – произнеся это, он вдруг понял, что все происходящее что-то ему напоминает, неудержимо сильно, будто такое уже когда-то случалось в прошлом. Не с ним, с кем-то другим… Если бы его уже убивали, он бы запомнил. – Прости, что я переспал с тем стражником, который тебе нравился. Что уделял своим кратким романам больше времени, чем тебе. Что бросил тебя, оставив расхлебывать все дело с престолонаследованием. За то, что из-за меня Гретта сбежала, оставив тебя совсем одну, хотя о моей причастности к этому ты, вероятно, не знала… За то, что я был плохим принцем. Эйлин смотрела на него широко распахнутыми глазами, будто извинения – последнее, чего она ожидала. Может быть, она полагала, что он примется сыпать проклятьями или будет метаться, как крыса по клетке, пытаясь найти выход? А даже если бы он и выбрался, что бы изменилось? Она могла бы найти его во внешнем мире и использовать свою силу там. Единственной разницей стало бы увеличение жертв и масштаба разрушений. Бежать смысла не было, даже если бы нашелся путь для побега. Аластор мог бы сделать себе подобие кровяного щита, но ни один щит не выдержал бы направленного удара Бриллиантовой силы. Все было кончено, он признавал это. Ему оставалось просто ждать, пока сестра не выпустит свою магию из-под контроля и не ударит по нему, сметя, заодно, пол-амфитеатра. Он неожиданно подумал о том, как будет разочарован и расстроен Мэтт, когда узнает, что Аластор проиграл в дуэли. Было ли это дуэлью… При мысли о голубых глазах Джулиетта, наполняющихся слезами, у Аластора и самого навернулись слезы. Ему было жаль расставаться со своим возлюбленным другом и любимым эльфом. Он не жалел, что они не попрощались – правильных слов для прощания все равно не было, но ему внезапно очень мучительно захотелось увидеть последний раз и их, и всех остальных, кто успел стать пособником в спасении мира, даже Сару. От мысли, что они с Мэттом так и не проживут вместе многие годы, как планировали, Аластору стало особенно горько. – Эйлин, – сказал он, отодвинув от себя свои мысли. По щекам его щекотали слезы, соревнующиеся в том, кто быстрее пройдет дистанцию до подбородка, так что пришлось собраться, чтобы вернуть себе хотя бы часть представительности. Собраться Аластор не смог. – Эйлин! – громко позвал он, решив, хотя бы однажды, остаться самим собой, не прикидываясь великим Аластором Блоу. Просто Аластор. Ничего по-королевски великолепного. Эйлин, до того смотрящая в свой светящийся цветной шар, удостоила взглядом и его. – Я люблю тебя, – сказал Аластор. Он мог бы попросить ее, чтобы она передала это кому нужно, но, даже если бы Эйлин действительно выполнила эту просьбу, такое прощание могло бы сделать любимым Аластора еще больнее, чем им будет. Они итак знают о его любви – он никогда не скрывал этого. А вот сестра слышала его признание впервые с далекого детства, и ей это было намного нужнее. – Я люблю тебя, – повторил Аластор, адресуя эти слова именно ей. – Я тебя тоже, – прошептала она почти беззвучно, одними губами. Аластор улыбнулся, на мгновение даже забыв, что его ожидает и что знаменует это прощанье. Но ему больше не было страшно – весь страх ушел куда-то далеко, и он больше не стремился отыскать в прошлом утешения. Шар между руками Эйлин, теперь такой большой, что его сияние почти слепило, без всякого предупреждения сорвался со своего места. Его полет продолжался не больше пары секунд, за это время Аластор даже не увидел калейдоскоп своей жизни перед глазами. Впрочем, он и не хотел его видеть. Что там? Сплошные глупости и убегание от очевидных проблем. О своих недостатках Аластор был осведомлен отлично. Наблюдать за приближающимся шаром было гораздо приятнее. Аластор протянул руки ему навстречу, словно собирался поймать, надеясь, таким образом, остановить его. Шар походил на падающую звезду, зачем-то залетевшую далеко на землю и теперь летящую не с треснувшего неба, а прямо ему в руки. Главное – успеть поймать и загадать желание. Желание у Аластора появилось еще до того момента, когда сияние шара разрослось у него перед глазами в выжигающий все вокруг свет. Он не хотел, чтобы было больно. Наверное, это было его единственным желанием. Белый свет, разросшись перед глазами, сожрал все, напрочь уничтожив и зрение, и амфитеатр, и Эйлин. Шума взрыва Аластор почти не услышал, только его первые ноты, словно постепенно нарастающий по силе гром. Жара тоже не было, лишь приятное тепло, нахлынувшее волной и обнявшее все тело, опалившее, по ощущениям, только глаза и что-то в самой середине груди. Страх так и не явился. Все произошло даже быстрее, чем Аластор себе представлял. Желание его сбылось: как он и думал, Бриллиантовая сила была намного быстрее боли.