Кровавый Бриллиант

Аластор не мог сказать, что очнулся или пришел в себя – он просто открыл глаза, с такой непринужденностью, словно лишь на секунду сомкнул веки, чтобы моргнуть. Из лежачего положения было видно не так уж и много, поэтому Аластор сел. Амфитеатр вокруг него был уничтожен. Никаких следов разрушения, указывающих на это, не осталось: ни руин, ни залежей камней или горы пыли – амфитеатра просто не было. Аластор сидел посреди маленького островка песка, а во все стороны от него расстилался бесконечный иной мир. Разнообразием он не отличался – куда ни глянь, одни поляны цветов, почти сливающихся друг с другом из-за малого разнообразия оттенков. Поляны начинались прямо за границей песка, отмечающей бывшее расположение амфитеатра, и уходили так далеко вдаль, что им не было видно края. Аластор подобрался к ближайшим цветам и принялся разглядывать их, стараясь не думать, что означает его присутствие здесь, что оно знаменует. Ничего, надо полагать, кроме смерти. Цветы, которые он решил рассмотреть, имели высокий черный стебель с острыми листиками, такими темно-зелеными, что их цвет скорее соответствовал цвету стебля. Вверху растений располагались маленькие вытянутые бутончики – раскрываясь, они расправляли крупные белые лепестки с голубыми прожилками, очень похожими на вены. Всего лепестков насчитывалось пять. Цветок легко бы поместил в ладони, но Аластор не стал его срывать. Сердцевина, пушисто-белая, словно клочок меха, распространяла слабый, едва уловимый запах, не вызвавший у него никаких ассоциаций. Запах был слегка сладким и настолько ненавязчивым, что о нем забывалось сразу же, стоило только отстраниться от цветка. Аластор, поднявшись на ноги, осмотрел другие поляны. Цветы встречались не только белые, но преимущественно имели холодные оттенки. От этого создавалось ощущение легкой прохлады, хотя никакого ветра не было. Сколько бы Аластор не осматривался – а вокруг его островка песка повсюду, куда ни глянь, расходились цветочные поляны, – он не увидел ни одного цветка красного или оранжевого цвета. Бледно-розовые и светло-желтые не считаются. Подумав о теплых цветах, Аластор вспомнил о солнцах, но когда он посмотрел на небо, то не увидел на нем ни одного светила. Небо было ровно-белым, без облаков, звезд или трещин – просто белая гладь, ровная и далекая, словно кто-то накрыл верхушку мира листом бумаги. Аластор, стараясь не выдавать своего замешательства, вернулся к осмотру местности. Кроме цветов, ничего больше не было. Ни сооружений, ни толпы встречающих, ни летающих по небу птицеликих. Звуков тоже не слышалось, словно их уничтожило вместе с амфитеатром. Обойдя вдоль границы песка, сделав широкий круг по всей площади бывшего амфитеатра, Аластор все же обнаружил кое-что интересное: земляную дорожку, скрытую за ближайшими цветами, невидимую, если не подойти поближе. Дорожка уходила мимо цветочных полян, но конечного пункта ее назначения Аластор не видел. Он смотрел на дорожку и сомневался. Самым большим вопросом, который его волновал, было, разумеется, умер он или нет; ответ, с первого взгляда, был очевиден, но Аластор не хотел сдаваться, не проверив этот факт всеми известными способами. Вопросом поменьше, но не менее интересным, было то, стоило ли ему пойти по дорожке, потому-то она прямо-таки звала это сделать всем своим видом, или не стоило. В итоге Аластор решил немного подождать, не придет ли к нему кто-нибудь, кому он сможет задать оба вопроса. Пока встречающий не пожаловал, он взялся проверять свою неподтвержденную смертность, первым делом попытавшись использовать кровяную магию. Магия не работала. На уме была еще одна проверка – порезать руку кинжалом, заботливо врученным Мэттом утром и проверить, потечет ли кровь. Однако Аластор колебался. Проверка с кровяной магией ему совсем не понравилась, а если еще и кровь подведет… Не хотелось бы действительно убеждаться, что он мертв. Так, со слабым проблеском надежды, было гораздо легче. Пока он раздумывал, сбоку к нему приблизился чужой силуэт. Хотя солнц в этом мире и не было, тени присутствовали, и когда тень незнакомца наползла на Аластора, он понял, что теперь не один. Аластор резко развернулся, больше испугавшись, чем порадовавшись неожиданной компании. Сначала он не узнал пришедшего, но не потому, что плохо помнил, как тот выглядел при жизни – напротив, именно это сходство и смутило его. Аластор совсем не думал, что мертвые выглядят точно так же, как в последние годы своего пребывания в материальном мире. – Дядя? – на всякий случай уточнил он. Призрак ничего не ответил. Он просто стоял и молча пялился на Аластора – высокий худой мужчина с пронзительным взглядом темных глаз, одетый в торжественный костюм, словно на праздник пришел. Аластор вспомнил, что в этом костюме дядю и казнили. За провал Посвящения. Аластор, вдруг вспомнив о приличиях, пригладил волосы и осторожно отряхнулся, очень боясь, что сможет просунуть руку через собственные ноги. Ноги ощущались вполне материальными и руку через себя не пропускали. Ладно. Дядя, так ничего и не сказав, развернулся и зашагал по дорожке, будто пришел сюда не за тем, чтобы повидать Аластора, а чтобы прогуляться по ней. Аластор немного подумал о том, каковы его шансы дождаться нового, более разговорчивого проводника, и пошел за дядей. Путь был довольно скучный, потому что дорожка просто вела вперед мимо похожих друг на друга цветочных полян, и Аластор даже не успевал рассмотреть их, чтобы найти различия – он боялся упустить своего проводника из виду, а потому не замедлял шага. Попутно Аластор внимательно осматривался в поисках Гардолака, но пока что так и не увидел ни одного цветка, похожего на череп. Чтобы отвлечь себя от мыслей о собственной возможной смерти, он подумал о своем мертвом дяде, сейчас ведущим его куда-то в центр страны мертвых, если дорожка, конечно, не уводила куда-нибудь на окраины, в чем он лично сомневался. С дядей они никогда близки не были – его казнили, когда Аластору исполнилось десять лет. Эйлин тогда и в помине не было, а вот Гретта с дядей была знакома более тесно. Он, кажется, обучал ее фехтованию. Кажется. Семейство Блоу состояло из множества ветвей, так что Аластор мог бы отыскать своих родственников почти в любом королевстве. Никто из них не добился такого же успеха, как Форестер, сделавшийся королем, но и магия у них была не слишком сильна. Посвящения были обязательным ритуалом, но не до фанатизма. Многие проходили их раз в жизни, а потом никогда больше не возвращались в амфитеатр мертвого мира. Аластор подумал о том, как будет теперь, когда амфитеатр уничтожен, но быстро отмахнулся от этой мысли. Ему-то какое дело? Если что, точно не он будет обвинен в уничтожении амфитеатра. Регулярные Посвящения проходили только те, кто достиг высокого положения в обществе – как теперь выходило со слов Эйлин, чтобы не задерживаться у власти, если они были ее недостойны. Вся королевская семья, исключая королеву, потому что она принадлежала к другому роду, должна была проходить проверки раз в десять лет после первого Посвящения, обычно приходящегося на совершеннолетие. Дядя, приехавший к ним из какой-то дали, тоже стал обязанным это сделать, и провалился оба раза, даже на пересдаче – очевидно, кто-то заподозрил, что он обладает слишком большой властью и начал беспокоиться за королевский трон. В самом деле, дядя, насколько помнил Аластор, был неплохим человеком и пользовался у народа некоторой популярностью – если бы он захотел устроить народное восстание, это бы у него получилось. Неведомые судьи, играющие за птицеликих, видимо, хотели исключить возможность гражданской войны для блага королевства. Что ж, если так, у них все получилось. В итоге дядю казнили, и сейчас он был здесь, показывал Аластору пример того, как надо следовать по дорожке. Аластор следовал за ним без возражений. Дорожка, в конце концов, не была бесконечной, хотя на всем протяжении пути именно такой и казалась. Она совершенно внезапно вывела к большой белой колонне, непонятно как незаметной из амфитеатра или даже при подступах: колонна будто бы просто появился из воздуха, взялась из ниоткуда, словно Аластор моргнул, и за то время, что его глаза были закрыты, кто-то успел поместить ее сюда. Впрочем, он быстро напомнил себе, что имеет дело с другим миром, а тут нельзя ожидать того же, что было в прежнем. Аластор почтительно остановился перед колонной. Поверхность сооружения была ровной, а по обхвату достаточно широкой, чтобы полностью занять руки взрослого человека, если обнять ее. Колонна стояла на широком каменном постаменте, тоже белом и достаточно низком, чтобы на него можно было забраться, просто сделав шаг, как на ступень. На постаменте стоял человек, показавшийся Аластору смутно знакомым. – Вот и ты, – сказал человек, – А я уже думал, ты заблудился. – Мы знакомы? – сразу же уточнил Аластор, придирчиво рассматривая незнакомца. В голову навязчиво лезла мысль о том, что он убил столько людей, что здесь, должно быть, где-то есть целая армия неупокоенных душ, жаждущих отомстить ему. Знакомый незнакомец, однако, был не из них. – Не узнал меня? – усмехнулся он. В его усмешке было что-то такое, что Аластор сразу же признал знакомым, но вот кому именно принадлежала эта промелькнувшая в памяти черта – не смог сказать. Знакомый незнакомец все прочитал по его лицу и попытался подбодрить: – Ну, посмотри внимательнее! Аластор посмотрел. Молодой мужчина был выше него, но по возрасту они были почти что ровесниками. Одежда на нем была непримечательная, но ткань рубашки казалась качественной, и нигде не было видно ни следов швов или заплат, что подсказывало о новизне и хорошем состоянии одежды в целом. Волосы у незнакомца были черные, такого же цвета, как стебли местных цветов. У Рэймонда волосы были такие же, но глаза – голубые, а у мужчины перед Аластором они светились чистейшим серебром, словно радужки были отлиты из металла. На приятном лице появилась улыбка, когда мужчина понял, что Аластор не узнает его. – Я – Флейн. Не похож? – Не думал, что ты умер, – сострил Аластор, разглядывая человека перед собой еще придирчивее, чем раньше. Ну, если сбросить у известного ему Флейна десяток – полтора десятка лет… Может быть, может быть. – А что ты здесь делаешь, да еще и такой молодой? – Подойди, по пути я все тебе расскажу, – Флейн махнул рукой, призывая его сойти с дорожки к основанию белой колонны, где он стоял. Аластор оглянулся на дядю. Дядя уже ушел по дорожке далеко вперед, не оглядываясь на него, и стебли цветов, периодически налетающие прямо на дорогу, уже почти полностью закрыли его удаляющийся силуэт, оставив только голову, все более уменьшающуюся в размерах с каждым шагом. – Мне не надо за ним? – спросил Аластор, с некоторой неохотой сходя с дорожки к колонне. – Ты у нас тут не ловец наивных заблудших душ? – Я? В самом деле, нет. Существо, которое ты видел, не живое. Это дух. Он ходит по этой дорожке по кругу. Каждый, кто его видит, узнает в нем какого-нибудь из своих знакомых. Если вовремя не перехватить прибывших, они могут начать ходить за духом бесконечно и в итоге совсем забудут, кто они такие и откуда. Ты бы видел! Иногда, когда тревога бьет, и никого на постах нет, за ним целые хороводы увязываются! Один раз даже всю дорожку забили. Представь, приходишь, а тут по дорожке бредет такая медленная вереница болванов с пустыми глазами. Тут и самый волевой назад запросится. Пока Флейн болтал, Аластор подошел к нему и встал поближе, поднявшись на белую каменную плиту. Флейн слегка подвинул его, взявшись за плечи, а потом начал пинать колонну. Пинал он без злости, но очень целеустремленно, не переставая говорить. – Что значит «тревога бьет»? – спросил Аластор. – А, это тут часто бывает. Ты обязательно услышишь, даже если не задержишься. – Разве я не умер? – Аластор почти сразу же пожалел, что задал этот вопрос, ведь предпочел неизвестность. Впрочем, в компании Флейна было не так уж и страшно признать себя мертвым. – Не совсем. Это Главный определит, мы к нему сейчас и направляемся. Направляемся… Да запускайся же, скотина! – он пнул колонну в очередной раз, и она наконец завибрировала, а потом начала медленно подниматься в воздух вместе с плитой, на которой стояли Флейн и Аластор. Аластор на всякий случай схватился за колонну, а Флейн опасно подошел к самому краю постамента и посмотрел вниз. Земля удалялась от них медленно, так что он досадливо щелкнул языком и вернулся к пинанию колонны. – Плохо работает? – уточнил Аластор, ощущая слабые толчки ударов в своих руках, когда колонна содрогалась от пинков. Отпускать ее он не собирался. – Энергии не хватает, – пояснил Флейн. На Аластора он не смотрел, но принц все равно увидел, как помрачнело его лицо. – Здесь сейчас ни для чего не хватает энергии. – Почему? – Это тебе Главный расскажет, не стану отбирать у него эту честь, – Флейн продолжил пинать колонну. – Ты так и не сказал, как здесь оказался, – напомнил ему Аластор, чтобы не затягивать молчание. Выбранная тема показалась ему достаточно интересной и безобидной, чтобы к ней обратиться. – А? А, это… Так я ж экзорцист. – Экзорцист? – Ну. Аластор приподнял брови, всем своим видом выражая вопрос: «И что?», хотя у него были и другие. Этот, однако, пришел в голову первым. – Когда человек становится экзорцистом, он превращает свою душу в гнездо, – терпеливо начал объяснять Флейн. – После этого душа, хотя и может управлять материальным телом, так же имеет свободный доступ сюда. Змей-младший попросил меня приглядеть за тобой, вот я и пришел. Я здесь не часто бываю, так, когда сплю или делать нечего, поэтому не о всех делах осведомлен. – Змей-младший? – спросил Аластор. – Джулиетт, – пояснил Флейн. Аластор не стал спрашивать, лишь отметив про себя, что потом задаст пару вопросов своему возлюбленному другу. Он достаточно красочно представил себе, почему Джулиетта могут называть Змеем-младшим, потому что образ белого змея, ползающего вокруг особняка, не выходил у него из головы, но представлять, каких же тогда размеров «Змей-старший», ему не хотелось. Как и то, сколько должна жрать тварь таких запредельных размеров. Колонна продолжала подниматься, но когда Аластор посмотрел наверх, он ничего не увидел кроме той же сплошной белизны, что нашел в небе при первом осмотре. – Уныло тут у вас, – сказал он. – Это место для каждого предстает таким, каким его представляешь, пока факт смерти не будет окончательно подтвержден, – пожал плечами Флейн. Он уже не пинал колонну, а уселся на краю плиты и болтал над удаляющейся землей ногами. – Когда становишься частью этого… – он сделал широкий жест рукой, обводя все под собой, – Начинаешь всякое видеть. Аластор рискнул отцепиться от колонны, но подходить к краю плиты не стал. Флейну-то что, если он здесь уже официально, а вот ему вовсе не хотелось рухнуть с высоты и быть признанным мертвым из-за своей неосторожности. Если существовал способ выбраться отсюда… Не следовало упускать его так глупо. Еще какое-то время они поднимались в молчании. Аластор один раз рискнул выглянуть за край, но поляны с цветами к тому времени уже выглядели просто бледными цветными квадратиками, а дорожка казалась едва видимой ниточкой, протянутой между ними. Стало видно, что она действительно идет по кругу. Они поднимались около получаса, по ощущениям, – если, конечно, время еще что-то значило в этом месте, – когда колонна внезапно остановилась. – Приехали? – спросил Аластор у Флейна, хотя вокруг них по-прежнему не было ничего, кроме белого неба. – Нет, рано еще, – отозвался Флейн, не отрывая взгляда от земли внизу. – Сейчас будет сигнал тревоги. Аластор не успел уточнить, что это значит, когда колонна содрогнулась, заставив его упасть, а воздух вокруг задрожал, словно сделался желе, которое кто-то нарочно потревожил. Аластор, благодаря тому, что держался около колонны, не был сброшен с края плиты, и поскорее подполз к основанию столба, чтобы ухватиться за него, а потом посмотрел на Флейна. Флейн сидел на краю, словно приклеенный. Воздух продолжал дрожать еще какое-то время. Его было неудобно вдыхать, потому что по ощущениям он сделался густым и вязким, словно кисель. Постоянно казалось, что он слишком плотный и затечет в легкие, как жидкость. Аластор, однако, дышал. Никаких необычных ощущений от этого у него не было, лишь грудь испуганно сжималась перед каждым вдохом, не желая принимать в себя порцию чужеродной материи. Но воздух был таким же, как и всегда, если не считать противного чувства при вдохе. Кроме этого он продолжал дрожать вместе с колонной, самим Аластором, всем миром, вибрирующем в мелком последовательном ритме. Через пару минут дрожь начала стихать. Под конец донесся высокий пронзительный звук, полный какой-то невыразимо ужасной тоски, наполняющей создание до краев, как вода – тонущую лодку. Он длился и длился, и время растягивалось под его влиянием, превращая секунды в маленькие нескончаемые вечности, пытающие разум. Мысли Аластора затопили воспоминания и фантазии, объединенные только по одному принципу – все они повествовали о горе и смерти, о чем-то удручающем и гнетущем, отчего в груди тяжелело так, словно в нее подложили камень. Звук затих постепенно, уйдя в ту же необъяснимую даль, откуда и явился, но видения в голове Аластора остались. Избавиться от них было намного труднее. Флейн тяжело поднялся, отошел от края и пнул колонну. Они снова начали подниматься. Аластор еще немного полежал, прежде чем переползти к колонне и сесть, упершись в нее спиной. У него ничего не болело, но тоскливый звук и мысли, порожденные им, до сих пор жили в разуме, словно неумолкающее эхо. От этого хотелось спрятаться, хотелось даже выпрыгнуть за пределы плиты, чтобы после короткого полета удариться об землю и разбиться – лишь бы больше не слышать этой неизмеримой печали, не думать, не придумывать и не вспоминать ужасы, свидетелем которых он был и свидетелем которых никогда не был. – Кто делает это? – негромко спросил Аластор, когда понял, что не выдержит молчания, что оно сведет его с ума, если он не разрушит его. Аластор понятия не имел, как было бы правильнее описать услышанный им звук, чтобы Флейн понял, о чем он спрашивает – плач, крик, визг, – услышанное не было ничем из того, что подходило бы под одно из стандартных определений. Флейн, снова устроившийся на краю, отлично догадался обо всем и без пояснений. – Мы называет его Тоска, – сказал он. – Потому что нет ничего более тоскливого, чем слышать его. Когда-то он был сигналом тревоги, но теперь в нем нет толку. Он просто просит о помощи, с каждым разом все более отчаянно, потому что не получает ее, а ему совсем не хочется умирать. Скоро, наверное, он будет просить пощады. Или умолять, чтобы все закончилось как можно быстрей. – Кто? – спросил Аластор, едва заставив губы приоткрыться и выпустить из себя это простое слово. – Мир, – Флейн смотрел вниз, на разноцветные пятна полян, постепенно сливающихся в одно большое пятно с краями разных цветов. Он говорил тихо и сковано, но явно ничуть не хуже Аластора ощущал подползающее сумасшествие, и не хотел, чтобы молчание получило свое. – Мы все здесь, возможно, скоро станем дважды мертвы. Это не будет так же весело, как и прежде, потому что вторая смерть будет означать окончательную, завершение бытия… Абсолютное и не имеющее нового начала. – Почему? – выдавил из себя Аластор. – Это тебе расскажет Главный, – сказал Флейн. На этом все его силы и желание к разговору кончились, а потому, чтобы не быть пожранным молчанием, он принялся вполголоса мурлыкать какую-то песенку, настолько веселую, что она звучала фальшиво и неуместно в этом умирающем мире. Аластор через некоторое время принялся тихонько подпевать, хотя его голос больше походил на щенячье поскуливание, а слова были ему неизвестны. Они провели еще около часа в таком режиме, и за этот час Аластор немного оттаял и пришел в себя. Он даже решил задать какой-то вопрос, но Флейн внезапно поднялся, посмотрел куда-то наверх и объявил: – Прибыли. Колонна поднесла их к прямоугольной каменной площади неизменно белого цвета, висящей прямо в воздухе без всяких видимых опор. Аластор не стал удивляться. Флейн жестом пригласил его сойти с постамента на площадь – колонна пристыковалось удачно, так что можно было просто пройти, не спрыгивая с нее. Сам Флейн предпочел остаться на своем прежнем месте. – Ты не пойдешь со мной? – спросил Аластор. – Не сегодня, – без улыбки ответил Флейн. Аластор опасался, что после прощания колонна начнет плавно опускаться вниз, оставив его, таким образом, без всякого выхода из этого места, но колонна осталась на месте. Флейн снова сел на краю и стал смотреть вниз. Аластор помахал ему рукой на прощанье, но не был уверен, что Флейн заметил. Площадь, куда Аластор сошел с постамента, равнялась по размеру разрушенному амфитеатру, ничуть не меньше. Посреди нее возвышалось широкое одноэтажное здание с полусферической крышей. Оно тоже было белое и выполненное из камня. Структурой своего строения здание походило на музей, по крайней мере, Аластор представлял себе музеи подобным образом. Под полусферической крышей торчали статуи каких-то то ли животных, то ли чудовищ – контуры стерлись от времени, потеряв всякую ясность. Аластор пригляделся к одной из статуй, вспомнив, что картины этого места должны были подчиняться его воображению. Он приказал себе не думать о старости и запустении, а представить здание совсем новым. Потребовалось некоторое время, чтобы статуя, на которую он смотрел, вернула себе былую четкость, но Аластор, все же, дождался этого момента. Он должен был поскорее пойти внутрь здания, чтобы не застать вторую Тоску, потому что повторного губительного воздействия его психика бы не перенесла, но монотонное занятие успокаивало, а проявление контуров статуи оказалось для Аластора именно таким успокаивающим делом. Статуя изображала змея с открытой пастью, в которой он держал большой непрозрачный шар. Аластор не стал заставлять шар становиться прозрачным, потому что не был уверен, что тот когда-либо был таковым, а после перестал обращать внимание на крышу и опустил взгляд ниже. Все стены были украшены объемным орнаментом, изображающим ту же статую, что только что рассматривал Аластор. Окон на них не было, ни одного. Фасад так же украшали и колонны, явно декоративного свойства. Одной из них не хватало, но это ничего не решало, поскольку они были только для красоты. Вместе с исчезнувшей колонной была выломана и часть площади перед фасадом – Аластор обернулся на средство передвижения, доставившее его сюда, но не стал задавать вопросов. Приблизившись к зданию, он не смог удержаться и немного обошел его, чтобы заглянуть в дыру, оставшуюся от постамента колонны. В дыре, противореча здравому смыслу, потому что через нее должно было быть видно оставшуюся внизу землю, не было ничего, кроме клубящейся тьмы. Аластору хватило одного взгляда, чтобы голова невыносимо закружилась, а сам он неосознанно отступил назад. Было в этой непонятной тьме что-то первозданно жуткое, такое, что пробирало до самых костей и замораживало разум. Аластор поспешил вернуться к крыльцу, не оглядываясь. Оставь он самую обычную тьму за спиной, то мог бы испугаться, что в ней живую немыслимые чудовища, которые последуют вдогонку за ним, но на счет монстров в этот раз Аластор был совершенно спокоен. Заглянув в эту тьму, ясно он понял только одно. Она была мертвая. Мертвее всех мертвых. Двухстворчатые двери парадного входа были распахнуты навстречу, словно приглашали Аластора внутрь. На площади не нашлось ничего, кроме здания, так что, оглядевшись, он решил, что ему туда. Перед дверьми были ступени, маленькие и скромные, что казалось немного необычным для такого величественного здания, но удивляться не было никакого проку. Аластор перешагнул все четыре ступеньки за два шага и оказался прямиком перед распахнутыми дверьми. Находя все колебания неуместными, раз уж ему уже случилось зайти так далеко, он вошел за порог. Внутри все здание представляло собой один большой зал, не разделенный на комнаты. Стены казались слегка вогнутыми, хотя должны были быть прямыми, если судить по виду снаружи. На них не висело ни одной картины, рисунка или хоть чего-нибудь, за что могло бы уцепиться внимание. Мебели в зале тоже не оказалось. Никаких источников освещения не было, но голые стены и пол освещал умеренно яркий свет, такой же, какой давало снаружи белое небо. Аластор задрал голову, но выгнутая вверх крыша не имела в себе никаких отверстий, так что источник света так и остался загадкой. Можно было бы сказать, что зал совсем пустой, если бы не мужчина в торжественном белом костюме, стоящий в самом центре. Волосы у него были темными, а глаза блестели настолько, что не разглядеть цвета. Блестели они, при этом, так, будто вместо радужек ему вставили бриллианты, отражающие свет сотнями граней, и теперь встречаться с ним взглядом стало больно. – Здравствуйте, – вежливо сказал Аластор, проходя в зал без разрешения. Можно было спросить, конечно, но ведь двери-то были открыты. – Здравствуй, Аластор, – дружелюбно сказал мужчина. Он стоял лицом к своему гостю и смотрел прямо на него, будто заранее ожидал прихода посетителя. – Полагаю, у тебя много вопросов. – Если это доставит неудобство, я мог бы ограничиться несколькими, – ответил Аластор. Нельзя сказать, чтобы он прямо-таки жаждал сунуть нос в устройство чуждого мира; пока что его лишь интересовало, как выбраться отсюда и что именно порождает Тоску, безнадежно умоляющую о помощи. – Что ты, я долго тебя ждал, – сказал незнакомец. Он отвернулся от Аластора, чтобы посмотреть на одну из стен, и Аластор посмотрел туда же. Стена как стена. Мужчина, тем не менее, улыбнулся, будто увидел то, что хотел, приобретя, в глазах Аластора, сходство с сумасшедшим. – Вы – Главный? – на всякий случай уточнил Аластор. – Можешь назвать меня так, – ответил Главный, повернувшись к нему. – Мне надо многое тебе рассказать, и очень важно, чтобы ты все внимательно выслушал и запомнил. Как на уроке, идет? – Начинайте, учитель, – ответил Аластор, но не сумел заставить себя улыбнуться. Рассказывал Главный интересно, а чтобы Аластору стало понятнее еще больше, вызвал на половину «музея» объемную голограмму, изображающую главных действующих лиц своей истории. Изображения потихоньку перемещались, словно двигаясь сами по себе. – Невыразимо давно, тогда, когда во Вселенной родилось множество миров, два из них обнаружили, что могут найти друг с другом общий язык. Задача оказалась не из легких, потому что они были очень разными, но, по воле судьбы, оказались близко, и каждый из них имел то, что мог предложить другому. Взаимовыгодный обмен. Изображение Древа, парящего в воздухе, замкнулось в прозрачный шар, полностью скрывший Древо внутри. К нему приблизился длинный Змей, блестящий серебряным на чешуйках. – Древо могло создавать в своем мире материю. Когда оно научилось управлять этой способностью, то сделало землю, воду и воздух. После оно решило населить созданное пространство живыми существами и сделало это. Какое-то время оно наслаждалось созданным им миром, а потом решило заняться усовершенствованием своих существ. Тут и показалась ошибка: все существа были живыми машинами, не более. Они не могли испытывать эмоции, не имели воображения и ничем не отличались от механизмов, созданных из плоти. Древу это быстро надоело. Оно видело, какими были живые существа у других миров, и признавало, что они отличались. У них было то, что оно не могло создавать – души. В это же время существовал другой мир, мир Змея. Змей не мог создавать материю, но мог создавать души и другие нематериальные сущности. Какое-то время у него все шло прекрасно, но в мире, не имеющем материи, не было смерти, времени и развития. В нем почти ничего не происходило. Души общались между собой мысленно и не знали конфликтов. У них почти отсутствовала жажда познания, потому что все в мире Змея было им знакомо. Они могли путешествовать везде, без всяких ограничений, и передавать друг другу информацию на больших расстояниях. Скоро оно обо всем узнали, и им стало скучно. Змея же терзало и кое-что иное – энергия, накопленная им много раньше, расходовалась, но не пополнялась. Когда души испытывали эмоции, их отпечаток оставался вокруг них в виде неплотной оболочки. Змей перерабатывал эту оболочку в энергию. В мире, где души все изучили и не ведали проблем, эмоций они почти не испытывали. Вскоре многие из них даже впали в спячку, и это Змею совсем не понравилось. Древо и Змей достаточно скоро узнали о существовании друг друга и попытались наладить контакт. Это было трудно, потому что сфера, окружающая Древо и держащая его мир в неприкосновенности, была непроницаема. Не добившись ничего таким путем, оба мира решили пойти другим. Они решили создать несколько проходов, находящихся за пределами пространства – это было сложно и требовало больших энергозатрат в начале, но эксперимент, как они считали, стоил того. В результате создания проходов Змей смог переправить в мир Древа несколько своих душ. Оставалось только пронаблюдать за ними. Затея оказалась удачной. Души, поселенные в материальные тела в самом центре незнакомого мира, испытали столько эмоций, что это можно было назвать взрывом по сравнению с их прошлой активностью. За ними оказалось очень интересно наблюдать, и в конце эксперимента Древо признало, что они обязаны повторить сделанное. Как и было обещано, оно отправило души обратно в мир Змея для осмотра и подтверждения согласия на повторный опыт. Змей очень удивился тому, как много эмоций испытали его создания в чуждом месте, но, кроме этого, был и приятно взволнован. Эмоции, испытанные душами, остались вокруг них огромной оболочкой, пригодной для преобразования в нематериальную энергию. Ее было так много, что это решало почти все вопросы с запасом и позволяло Змею заниматься развитием собственного мира без страха за будущее. Он без колебания отправил еще несколько душ на эксперимент, и успех повторился. Со временем выяснилось, что гораздо продуктивнее стирать все воспоминания у душ, отправленных в другой мир, чтобы их впечатления оставались свежими и приносили столько же энергии, сколько и раньше. Обоим мирам так понравилось сотрудничать друг с другом, что они решили создать стабильную систему обмена, потому что уже не справлялись с запуском каждой души по отдельности. Для этого были придуманы порталы, которые создавали души родителей, зачавших ребенка. Портал, после пропуска души в тело, закрывался, и открывался автоматически после смерти физического тела. Для открытия портала обратно в мир Змея нужно было соблюсти два условия: во-первых, душа находилась на своем месте и могла быть переброшена назад, а во-вторых, запас материальной энергии, всегда остающийся в теле для этого случая, доступен и может быть применен. Если не соблюдалось что-либо из условий, портал не мог быть открыт повторно. Все шло прекрасно, и система себя оправдывала – Древо и Змей внимательно следили, чтобы она не давала сбоя. Змею автоматическое устройство показалось очень удобным, и он наладил, таким образом, несколько значительных процессов, включая создание душ, которое становилось тем более необходимым, чем сильнее уже существующие души осваивали материальный мир Древа. Со временем все стало работать само по себе, и миры не беспокоили свои системы. Здесь стоит подчеркнуть, и я хочу, чтобы ты это усвоил: миры – не живые существа. Когда в истории они двигаются, волнуются и что-то делают, это не следует понимать буквально. Миры – огромные сущности, которые больше думают, чем делают, а если и делают, то чужими руками и очень медленно. Такова суть их существования. Десяток лет для них – сущая мелочь, они и не заметят. Сотня – покрупнее, можно начать обдумывать проблему. Как бы то ни было, однажды Древо решило взрастить людей, потому что подсмотрело у других миров гуманоидов и ему показалось очень забавным все, что они вытворяют. Древу очень хотелось иметь у себя развитую расу, так что люди, с его поддержкой, быстро расплодились и заняли много земель. Змей нисколько не возражал, поскольку эмоциональный спектр у людей оказался шире, чем у многих животных, и энергии стало еще больше. Какое-то время все шло прекрасно. После… После люди достаточно развились, чтобы у них отпала всякая необходимость борьбы за выживание, и они начали создавать науки и искусство, изучать себя и друг друга. В процессе изучения собственного строения люди выяснили очень любопытную вещь – внутри них находился большой запас энергии, который они не расходовали. Научиться использовать его мог не всякий, но вскоре были разработаны специальные техники и изучены новые направления науки, чтобы сделать использование неизвестной энергии проще и доступнее. С ее помощью можно было делать много вещей, неподвластных обычной, материальной энергии. Люди назвали новый найденный вид энергии «магия». Еще не разобравшись до конца в том, откуда берется магия и для чего она вообще нужна их телам, люди начали активно использовать открывшийся для них источник. Они делали всякое: и плохое, и хорошее, и вредное, и полезное, так что никто не запрещал магии и не мог назвать ее злом. Но магия была ужасным злом. Люди, часто использующие магию в жизни, после смерти имели почти пустые души, с которых было невозможно получить запас энергии, предусмотренный системой. Со временем, через множество лет широкого использования магии, система, обеспечивающая развитие мира Змея и контролирующая рождение новых душ, дала сбой. Ей не хватало энергии на выполнение своих обязанностей. Слишком много душ возвращались опустошенными, и жалкие крохи, принесенные ими, не могли исправить положения. В мире Змея наступило энергетическое голодание, застопорившее все процессы по развитию. Мир, тем не менее, не мог обходиться без энергии и продолжал вытягивать ее отовсюду, откуда только мог. Очень скоро Змею пришлось растворить множество душ, превратив их обратно в энергию, чтобы не погибнуть вместе со своим миром. Так больше не могло продолжаться. Древо желало помочь ему, но не могло предпринять никаких быстрых мер, потому что огромные потоки энергии были не способны проходить через созданные ранее переходы, а делать другие, большие, казалось слишком опасно. Маленькие нити энергии через существующие переходы ничего бы не решили. Не осталось привычного времени на ожидания и размышления: Змей, задействовав все оставшиеся у него резервы энергии, подобрался к миру Древа вплотную и пробил в нем брешь, уничтожив часть сферы. Это вызвало самую масштабную катастрофу, какую когда-либо знали оба мира: когда сфера оказалась проломлена, часть нематериальной энергии, по праву принадлежащей Змею, попала через брешь в свой мир, но за ней, так же, была утащена и часть материальной энергии. Часть мира Змея оказалась внутри мира Древа, принеся с собой первых эльфов и иных существ, ранее обитавших только внутри нематериального мира. Возникла необходимость немедленно закрыть брешь, чтобы не допустить непоправимого – вся энергия постепенно уходила в Змея, как захватчика. Если бы этот процесс достиг критической точки, мир Древа, вместе с самим Древом, умер бы от недостатка энергии, а мир Змея взорвался бы от ее переизбытка. Древо, создав из уходящей энергии самое мощное оружие, на какое только оказалось способно, смогло оттолкнуть Змея от себя, прекратив их контакт, впоследствии названный Соприкосновением. У него ушло много сил, чтобы зарастить прореху в сфере, потому что сделать это нужно было немедленно, пока губительная атмосфера Вселенной не проникла в брешь. Оно справилось. Чтобы катастрофа больше никогда не повторилась, Древо почти уничтожило людей, но эльфы выходили их и предоставили им второй шанс. Змей, получивший необходимое количество энергии для возобновления функционирования, создал своего представителя, ты знаешь его, как Джулиетта, которого эльфы так же называли Змеем, потому что он имел форму породившего его мира. Вместе с Джулиеттом Змей создал экзорцистов, призванных стать страховкой, если люди вдруг снова додумаются до использования магии. Экзорцисты регулярно поставляли Змею дополнительную нематериальную энергию, добываемую ими из заблудившихся в материальном мире существ. Этого было бы достаточно, чтобы предотвратить тот кошмар, что был пережит недавно, но нисколько не смогло остановить новый. Когда Древо поняло, что близится новое Соприкосновение, оно создало Белого Экзорциста – существо, уничтожающее экзорцистов Змея, потому что после закрытия бреши материальному миру будет очень нужна энергия любого вида, и экзорцисты, в таком случае, превращаются в его врагов. Но это всего лишь капля в море, и большого значения в борьбе не имеет. События, предшествующие этому, гораздо важнее. Однажды, и до сих пор не было выяснено, почему, в мире Древа появился новый вид магии. Он отличался от своего предшественника способом действия: в нем использовалась только материальная энергия, и нематериальная не затрагивалась. Казалось бы, в пределах мира Древа этой магией пользоваться безопасно, но результаты ее применения оказались еще более чудовищны, чем у прежней. Когда новая магия вытягивала из тела материальную энергию, она забирала ее всю, до самой последней капли, даже ту, неприкосновенную, что должна была использоваться для доставки душ в мир Змея. Открытие портала без этой энергии становилось невозможным, и множество душ оказалось заперто внутри мира Древа. Змей, помня о прошлом, установил в своей системе протокол тревоги, который был обязан запуститься и уведомить его, если снова появятся опустевшие души, но ничего такого не произошло, так что он узнал о создавшемся положении лишь тогда, когда система снова дала сбой. В мир Змея больше не возвращались души, но он продолжал автоматически создавать новые и поддерживать свой мир – новый энергетический голод обошелся ему в сотни миллионов растворенных душ, чтобы продолжить существование. В мире Древа опять скапливались оба вида энергии, и не только – множество душ застряло в нем, не ведая ни покоя, ни перерождения. Не нашлось никакого способа исправить ситуацию, кроме того, что уже был испытан прежде. Змей надкусил сферу. Совсем скоро Древо, тратящее энергию на ее поддержание, не сможет выдержать давления, и сфера снова будет проломлена. Появится брешь, и начнется новое Соприкосновение. Конец света, как называют его люди. – Ты – Змей? – прямо спросил Аластор, пристально глядя на незнакомца. Это не было главным вопросом, но он хотел убедиться, что говорит именно с тем, кто может дать ему исчерпывающие ответы на все вопросы. – Не совсем так, – мужчина снова посмотрел в сторону. – Я вроде образа, который понятен для тебя и иных обитателей внутри меня. Но, в целом, ты прав. – Как мы можем предотвратить Соприкосновение? – Аластор сцепил руки, ощущая, как дрожат пальцы, и даже удивился тому, как ровно прозвучал голос. – Никак, – ответил мужчина, по-прежнему глядя куда-то вбок, сияя своими сверкающими глазами. – Оно должно произойти, чтобы спасти оба мира. Роль Бриллиантов заключается в другом – Древо доверило им способность концентрировать энергию, чтобы получить возможность закрыть брешь сразу же, как это только будет возможно. Бриллианты должны оттолкнуть Змея, то есть, меня, чтобы Древо смогло восстановить сферу. Это все, конечно, следует сделать после того, как в меня перейдет необходимая часть энергии – в этом суть бессмертия Бриллиантов. Простым смертным вряд ли удастся пережить Соприкосновение, да еще и находясь в непосредственной близости от бреши, как нужно будет Бриллиантам. Для восстановления равновесия оба мира принесут колоссальные жертвы… – его взгляд и голос сделались задумчивыми, словно он блуждал где-то в прошлом, видел картины прошедшего перед глазами. – Какая же роль в этом отводится мне? – спросил Аластор. Мужчина встрепенулся и наконец посмотрел на него. – Ты должен найти полуэльфа. – При чем здесь он? – в свете всех представленных событий такое существо, как полуэльф, виделось далеко не самой важной частью мозаики. – При том, что полуэльф – гибрид существа из моего мира и мира Древа. В его распоряжении огромная сила. Пока вы не отыщете его, наш общий шанс на выживание остается ничтожно мал. Аластор вздохнул. – Я умер? Он уже знал ответ, когда спрашивал, иначе и не могло быть, но уточнить не помешало. – Нет, – Змей в человеческом обличье слегка улыбнулся ему. – Твоя душа просто вышла из тела, чтобы оказаться здесь. Это было несложно, учитывая, что ты пережил. Теперь тебе уже пора возвращаться обратно. – Если мои родственники убрали портал из… – Аластор сбился. Он вдруг подумал о магии. О кровяной магии, которая вытягивала из Жертвы все, до последней капли. Она забирала чужую энергию для своего действия. Аластор тряхнул головой. Его семейство было достаточно многочисленным, а для накопления опасного количества энергии и душ в мире Древа должно было пройти много времени. Не так много, конечно, чтобы его семья в одиночку справилась с этим, но… Аластор посмотрел на Змея. Змей смотрел на него дружелюбно, перестав отвлекаться на то, что видел только он. Наверное, наблюдал, как его мир все больше выходит из строя. Змей даже слегка улыбался, словно ожидал, что Аластор задаст какой-то вопрос. Аластор промолчал. За краем площади его по-прежнему поджидала летающая колонна и Флейн. При виде Аластора его проводник встряхнулся, словно вынырнув из сна, и пригласил забираться к себе. Аластор перепрыгнул на плиту, держащую колонну, и обернулся на белое здание, даже не зная, что ожидает увидеть. Все осталось по-прежнему. Флейн немного попинал колонну, и она начала опускаться, а он снова вернулся к созерцанию бездны под ними. Во время спуска они так и не заговорили. Весь спуск Аластор со страхом ожидал повторения Тоски, но чужой мир, словно бы сжалившись над ним, не дал прозвучать сигналу тревоги. Может быть, однако, ему просто повезло и Тоска была, пока он находился в музее, где каким-то образом не услышал ее. Аластор старался не думать о том, что это значит. Мир Змея умирал в медленной агонии, не имея пока что возможности спастись. Когда сфера будет проломлена… А когда это случится? Успеет ли Змей пробить ее прежде, чем погибнет вместе со своим миром? Аластор спрыгнул с колонны еще до того, как она коснулась земли, и зашагал по дорожке назад, гадая, как сможет обойти «дядю», если тот попадется ему на пути. Подозревал, что попросту столкнет в цветы, чтобы не загораживал путь. – Удачи тебе! – крикнул Флейн ему в спину на прощанье, и голос его, несмотря на громкость, звучал совсем невесело и вяло, словно он тоже постепенно умирал вместе со всем окружающим миром. Задумавшись о цветах, Аластор вспомнил, зачем именно здесь оказался, но, стоило ему сделать только шаг с дорожки с намерением продраться через ближайшее поле и заняться поисками Гардолака, как перед глазами у него потемнело, а ноги сами собой подогнулись. Когда Аластор открыл глаза – а ему показалось, что это случилось уже через секунду, – он лежал на песке амфитеатра. Все тело болело, но не так, как будто ему досталось от Бриллиантового взрыва, а словно его приложили по голове, а потом еще немного попинали. Аластор сел, схватившись за стрельнувший болью затылок, и огляделся. Амфитеатра не было, как и в его видении, вот только там, где кончался песок, начинались не поляны, а пропасть. Чтобы заглянуть в нее, пришлось подползти к краю, что Аластор и сделал. Пропасть оказалась бесконечной, но не той мертвой темнотой, что он видел у музея. Эта темнота была другой – словно бы не пропускающей через себя взгляда чужака. Клочок земли, где Аластор сейчас сидел, будто бы находился в воздухе посреди пустоты. В самом деле, не стоило ожидать иного от мира душ – здесь ведь все непроницаемо, нематериально. Это, однако, ничуть не объясняет, откуда ему теперь взять Гардолак. – Что-то потерял? – ехидно спросил голос за спиной. Аластор неторопливо развернулся. Он не собирался показывать, что рад посетителю – было, с кого теперь спросить ответы на все возникшие у него вопросы. – Рад видеть, что с тобой все в порядке, Эйлин. Сестра стояла позади него, в той же черной хламиде, что и раньше. Руки у нее были уперты в бока, но выглядела она не слишком-то грозно: рядом с ней возвышалась куда более высокая и мощная фигура, притягивающая к себе взгляд. – И ты здесь, Пола, – довольно сказал Аластор, удобно устраиваясь на песке, не испытывая желания вставать на ноги. – Как жизнь? – Прелестно, господин Аластор, – ответила Пола, ослепительно улыбаясь ему. Аластора передернуло. – Ну ладно, – сказал он, меняя позу на более безопасную: подтягивая колени к груди и обнимая их руками, хотя в таком положении становилось немного трудно сохранять равновесие. – Кто-нибудь из вас объяснит мне, что здесь происходит? Пола посмотрела на Эйлин. Эйлин, вздохнув, скрестила руки на груди. Аластор мог бы сказать, что она скрестила руки «под грудью», но чего нет, того нет. – Мне нужно было, чтобы ты отправился путешествовать по этому миру, – сказала Эйлин, неохотно объясняя все случившееся. – Таков был план. – Чей план? – быстро спросил Аластор. Пола окинула его строгим взглядом. – Господин Аластор, не перебивайте, пожалуйста. – Как скажешь, – Аластор снова посмотрел на сестру. Лицо Эйлин дернула судорога. – Один человек, которому я доверяю, сказал мне, что делать. Так вот, он составил план, который помог бы тебе оказаться в этом месте… А потом вернуться назад. Я, конечно, предлагала просто тебя убить, но… – она вздохнула с такой неподдельной печалью, что это даже вызывало жалость. – Но он запретил мне это делать, а я ему доверяю. По плану я пришла сюда, уничтожила амфитеатр, а потом создала его иллюзорную копию, чтобы ты думал, что все в порядке. Потом я создала иллюзию нового Бриллиантового взрыва, и тебя вырубила Пола, чтобы ты не мешался. Ты же знаешь, как она умеет давать по голове… Тем более, что в этом мире путешествие за пределами тела является обыденным делом… – Короче, Пола вытрясла из меня душу, а потом ты меня еще и попинала, – сказал Аластор, отпуская колени, чтобы потыкать пальцем бок, отзывающийся такой болью, словно на нем появился синяк. – Возможно, – согласилась Эйлин. – Но объясни мне вот что – я прибыл на дуэль с отцом, – последние слова он особенно подчеркнул, но обе девушки сделали вид, что этого не заметили, – Чтобы достать один цветок, который растет только в этом мире. Я не могу этого сделать по понятным причинам… – он не стал кивать в сторону пропасти за границей бывшего амфитеатра, но все было понятно и так, – Что же теперь? – Советую посмотреть в карманах, – беззаботно сказала Эйлин. – Пока мы тебя били… я хотела сказать, пока ты тут валялся без сознания, происходили самые разные вещи. Я хочу сказать, мой друг, который придумал весь план, предупреждал нас, что ты можешь получить за все свои страдания какой-нибудь приятный подарок. – И потому вы решили меня избить, чтобы страдания точно были? – Не умничайте, господин Аластор, – ответила Пола. Тон у нее был неподобающий для служанки, но одного взгляда на ее суровое лицо и не слишком-то женственное телосложение хватало, чтобы простить ей эту жесткость. – Ладно, не буду, – Аластор пошарил по карманам рубашки. Во время этой процедуры выяснилось сразу несколько любопытных вещей: гном исчез, осколок вампирского глаза был на месте и уколол ладонь, а рядом с осколком обнаружился непонятный твердый предмет. Аластор вытащил его и внимательно рассмотрел. Гардолак не походил не только ни на один из известных ему видов цветов, он вообще не выглядел, как цветок. Маленький череп размером с две фаланги пальца был твердым и блестящим, словно его отлили из серебра. Несмотря на размер, он был достаточно тяжелым, чтобы ни один стебель не смог выдержать его – впрочем, ничто в нем не напоминало об естественном происхождении. Провалы глаз, носа и рта, повторяющие расположение их на настоящем черепе, были непроницаемо черными. Аластор подумал о том, пустой ли череп внутри, но проверить это никакой возможности не было. Осмотрев находку со всех сторон, и, в общем-то, оставшись ей довольным, Аластор сунул череп обратно в карман и поднял взгляд. – Куда вы дели моего гнома? Эйлин сначала отвела взгляд, очевидно, пытаясь прикинуться, что ничего не знает, но выражение, промелькнувшее на ее лице, выдало ее. – Лапочка! – позвал Аластор. Он не надеялся на то, что гномик отзовется на свое имя, но питомец мог бы узнать громкий голос хозяина и хотя бы выглянуть, чтобы поинтересоваться, как у него дела. Так и оказалось: зубастые глаза высунулись из кармана на платье Эйлин, и хотя сестра почти мгновенно встряхнула подол, чтобы гномик завалился обратно в карман, Аластор все равно его увидел. – Это непорядочно, – сказал Аластор, поднимаясь на ноги. – Воровать у людей гномов. – Он мне понравился, – сказала Эйлин, таким тоном, словно это все объясняло. Когда Аластор сделал к ней шаг, Пола заступила ему дорогу. – Господин Аластор… – негромко, но предостерегающе сказала она. – Если тебе так хотелось гнома, ты могла бы попросить его у меня, – сказал Аластор, наклоняясь, чтобы взглянуть на сестру из-под руки Полы. – Я бы его тебе отдал. – Не отдал бы, – надулась Эйлин. – Ты бы никогда мне его не отдал! Аластор не стал с этим спорить, а распрямился и посмотрел на Полу. – По-твоему то, как поступает твоя госпожа – справедливо? – Я не берусь судить поступки моей госпожи, – сказала Пола. – Гном – мой, – заметил Аластор. – Хотите его обратно? – спросила Пола, приподняв бровь. – Было бы неплохо. Я привык к нему, – Аластор снова наклонился, чтобы взглянуть под ее рукой. – Эй, Эйлин! Я понимаю, что гномик тебе понравился, но ты готова к тому, что он будет просить есть, пить, а еще станет гадить в твоем кармане? – гномик никогда не гадил у него в кармане, словно вся полученная пища перерабатывалась им без остатка, но сестра не могла этого знать. Она брезгливо скривилась, но к карману с гномом не притронулась. Аластор знал, что она ни за что не сдастся без боя, какие бы ужасы он не рассказывал. Однако это было ему на руку. – Давай поменяемся. Аластор достал из кармана осколок синего кристалла и продемонстрировал его Эйлин. Вероятность, что осколок как-то повлияет на Бриллиантовые силы Эйлин была минимальной, ведь он же не блокировал кровяную магию Аластора, пока он носил его в кармане – однако ничего нельзя было знать точно. Если целый камень работал снаружи, а осколок – только изнутри, это означало, что глаз, даже расколотый, не лишался своих свойств. А если части обладали такими же частями, как и целое, единственное, в чем они проигрывали – в размере и весе. Может быть, им просто не хватало объема. Эйлин, однако, больше всех прочих, кого Аластор знал, походила на ребенка. Если уж на ком осколок мог бы сработать, то только на ней. В конце концов он все равно был бесполезен для Аластора, так что обменять его на гнома не казалось такой уж плохой идеей. Эйлин кристалл понравился, но Аластору пришлось очень долго уговаривать ее, чтобы обменять его на гнома. В итоге обмен был совершен, и оба спорщика, невероятно довольные результатом, решили договориться о хрупком мире. – Послушай, Эйлин, – сказал Аластор, пока Пола возилась с альтернативными способами открытия портала, не предполагающими жертв ничьей крови – какую технологию она для этого использовала, Аластор не знал, но у него были и более важные дела, чем упрашивать ее поделиться секретом. – Я собрал в свою компанию уже всех Бриллиантов, кроме, собственно говоря, тебя. Хочешь отправиться со мной далеко от скучного замка и родителей? Я уверен, мои друзья тебе понравятся. Эйлин, похоже, ничуть не вдохновляла перспектива длительного путешествия в неизвестность. – Твои друзья наверняка все ужасные, – капризно сказала она. – Почти половина из них меня ненавидит, – с подчеркнутым безразличием сказал Аластор. – Правда? – Эйлин даже не стала стараться скрыть блеск своих глаз. На пару минут она даже снова стала красивой. Аластор небрежно повел плечом, словно бы соглашаясь, или, по крайней мере, не подвергая это утверждение сомнению. На самом деле ему хотелось закричать что-то вроде победного: «Заинтересовал, да? Признайся, заинтересовал», но сохранение невозмутимости могло бы обеспечить большую удачу его плану, чем такая открытая радость. – Ну… Кто вообще есть в твоей компании? – спросила Эйлин, тоже пытаясь притворяться спокойной, хотя это у нее мало выходило. – Если хочешь узнать, придется поехать и самой посмотреть, – сказал Аластор. Он смотрел в сторону, в спину Поле, занятой ее таинственным делом. Когда Эйлин вздохнула, Аластор вернул взгляд к ней. – Ну так? – Ну ладно, – с наигранным нежеланием согласилась она, так, словно ее заставляли обстоятельства, которые невозможно было изменить. – Прекрасно, – одобрил Аластор. – Сейчас выберемся отсюда и сразу же поедем туда. – Сразу же не получится, – сказала Пола. Когда Аластор повернулся, перед девушкой уже переливался портал, отличимый от кровяного только своим цветом – вместо алых капель крови внутри него скользили серебряные искры. Если наблюдать за ними больше десятка секунд, не прерываясь, начинали болеть глаза, и блестящие искорки еще долго появлялись перед взглядом сами собой. – Почему? – спросил Аластор. Он посмотрел на сестру, но она не пожелала ему ответить, совсем отвернув лицо. – Потому что ваш отец не намерен выпускать вас из замка, раз уж вы здесь. Тем более он не позволит вам забрать еще и вашу сестру, – спокойно сказала Пола. Она стояла около портала вполоборота, чтобы не смотреть в него непрерывно, и никак не поторапливала королевских наследников внутрь него. – Значит, придется потолковать с отцом, – Аластор подумал о несостоявшейся дуэли и почти сразу же почувствовал желание устроить ее где-нибудь в коридорах дворца. Убивать отца он не намеревался, но вот преподать ему урок о том, что жульничать – это нехорошо, а жульничать в игре с Аластором Блоу еще и наказуемо, определенно стоило. – Так он к тебе и выйдет, – сказала Эйлин, но Аластор услышал в ее голосе хорошо замаскированное восхищение. – Ладно, пошли, – Аластор пропустил сестру вперед себя, чтобы она прошла в портал первой. Когда серебристая гладь поглотила ее, он на какое-то мгновение остался наедине с Полой. Она смотрела на него с таким выражением, словно он был всего лишь искоркой, вспыхнувшей перед глазами. – У тебя парень есть? – спросил Аластор. Пола ему ничего не ответила, но ее дружеский пинок под зад вытолкнул его из портала раньше, чем он успел самостоятельно сделать шаг. Во дворе, как и стоило ожидать, создался целый заслон из стражи. Почти всем из этого заслона было не по себе, потому что Аластору ничего не стоило разделаться с ними, но они все же стояли, пытаясь следовать приказу. Увидев, как Кровавый Принц с немного большей скоростью, чем следовало бы, вылетает из портала, ряды заслона немного дрогнули, но, получив строгий оклик командира, спрятавшегося где-то в безопасном месте, устояли. Аластор, потирая ушибленную задницу, осмотрел заслон, преграждающий ему путь к воротам из замка. Никто даже не подумал загородить вход в сам замок, так что он мог совершенно свободно войти туда и отправиться на поиски отца. Конечно, если бы Аластор желал избежать этой хлопотной встречи, ему достаточно было бы только приказать кровяной магии уничтожить отряд, перекрывающий путь к отступлению, но после всего, что стало ему известно, пользоваться магией сильно не хотелось. Нет уж, пусть лучше стражники в свое время умрут естественной смертью, чтобы отдать всю накопленную ими энергию миру Змея, а не останутся запертыми в этом, болтаясь неупокоенными душами. Мэтт стоял рядом с порталом, держа руку на рукояти меча, но не ввязываясь в противостояние со стражниками. Эйлин с любопытством разглядывала его, думая, что он этого не замечает. Мэтт благородно игнорировал ее интерес. Заметив Аластора, он немного расслабился и улыбнулся. Аластор подумал о том, сколько времени заняло его отсутствие, а потом решил, что не станет рассказывать, как прошла его экскурсия в мире мертвых. Мэтт, похоже, и так многое знал о связи обоих миров, и впечатлять его повестью, как Аластор повстречался с владыкой чуждого мира, не следовало. Все-таки, пускай это путешествие было запланированным и безопасным, оно таковым не выглядело. – Мэтт, это Эйлин, моя младшая сестра, Эйлин, это Мэтт, мой возлюбленный, – представил их Аластор, подойдя поближе. Он хотел поцеловать Мэтта, но Эйлин продолжала смотреть с таким интересом, что это, пожалуй, было бы ему неприятно, поэтому Аластор просто коротко сжал руку главаря мятежников. – Теперь, когда все познакомились, пора приступать к делу, – сказала Пола, явившаяся из портала последней. Аластор как-то проглядел, закрылся тот за ее спиной сам собой, или она предприняла для этого какие-то меры, но быстро перестал думать об этом. Не самое важное из всего, о чем ему предстоит поразмыслить. – Мэтт, это Пола, служанка-телохранительница Эйлин, Пола, это Мэтт, мой парень. – Приятно познакомиться, – сказала Пола, протягивая Мэтту руку. Если он и был удивлен тем, что она хотела рукопожатия, как мужчина, то ничем этого не выдал и просто пожал ее ладонь. – Приятно познакомиться с вами и вашей госпожой, – сказал он. – Взаимно, – улыбнулась Пола. – Вы кажетесь достойным человеком. – Теперь давайте определимся с планом действий, – предложил Аластор, переключая общее внимание на себя. – Я вместе с Мэттом пойду поговорить с отцом, а Эйлин с Полой отправятся собирать вещи. – Нет, – почти сразу же возразила Эйлин. Когда все, включая Мэтта, посмотрели на нее, она немного смутилась. – Я хочу пойти с тобой и тоже поговорить с папой. А Пола пускай идет и собирает мои вещи. И отыщет Джека, – она не стала уточнять, кто такой Джек, но Пола слегка кивнула, соглашаясь с ее словами. Аластор решил, что узнает об этом позже, хотя ему почему-то показалось, что речь идет о какой-то плюшевой игрушке, с таким капризным выражением Эйлин сказала о нем. Впрочем, он был уверен, что она уже выросла из игрушек. – Отлично, – сразу же согласился он, пока Эйлин не придумала еще какой-нибудь повод задержать их. Время было дорого. Чем быстрее им удастся разобраться с родителями, тем быстрее они вернуться в штаб и приготовят последнее зелье. Пола не стала возражать и навязывать свое сопровождение, отчего Аластор почувствовал себя почти что польщенным. Пола доверяла ему и Мэтту жизнь своей госпожи – может быть, самый широкий жест, что Аластор когда-либо видел с ее стороны. В замок они вошли вместе, разойдясь на втором этаже – Пола отправилась к покоям Эйлин, а Аластор повел всех к тронному залу. По пути он передумал, потому что отец наверняка уже узнал о его возвращении и вряд ли выбрал бы для пряток такое очевидное место. Нет, от Форестера Блоу стоило ждать изобретательности и изворотливости; вот только Аластор не собирался подыгрывать ему и носиться по всему замку. Существовал иной способ. – Эйлин, хочешь отправиться к маме? Ее величество Рошель Блоу обитала в восточном крыле. Вход в него охранялся строгими стражницами, закованными в доспехи и ничуть не менее внушительными, чем воины-мужчины. Они остановили Аластора и Эйлин, чтобы доложить своей госпоже о прибытии детей и спросить, угодно ли ей принять их. Пока стражницы передавали служанкам поручения и ждали ответа, Аластор заметил, что Мэтт внимательно разглядывает стены коридора, в котором они оказались. Стены и в самом деле были удивительные: когда-то мать заказала их оформление у известного художника, и он расписал все прекрасными пейзажами лугов, полей и лесов. Вид получился бы очень мирный, если бы матери не приглянулась жена художника. Вся эта история произошла задолго до рождения Аластора, так что подробности были ему неизвестны, но он знал, что мать отбила у художника жену, а тот, в отмщение, проник во дворец однажды ночью и запачкал все свои картины красной краской, напоминающей разводы крови. Краски у него было немного, но он размазал ее, как мог. К удивлению придворных, мать приказала не трогать красные пятна. Слухи гласили, что она назвала их «Напоминанием о том, с какими потерями нам иногда достаются красивые вещи». Аластор пересказал эту короткую историю Мэтту, пока они ждали ответа от королевы. Мужчина выглядел удивленным, но никаких вопросов задавать не стал – явилась посланница и объявила, что они могут пройти. Стражницы пропустили их, а новые девушки, на этот раз в одежде служанок, сопроводили до покоев матери. Рошель Блоу проводила в своих покоях большое количество времени, но не за плотскими утехами, а за решением сложных дел: супруг доверял ей крупную часть правления, а думалось королеве лучше всего в своей обители. Служанки, сопроводив посетителей до комнаты, не отходили от них до тех пор, пока широкие двери не распахнулись, и гостей не пригласили внутрь. В покоях, передав Аластора и его спутников в новые руки, служанки наконец откланялись и удалились. В комнате не было избытка мебели: письменный стол, несколько мягких пуфиков, кресло для хозяйки и несколько для посетителей. Гардеробная находилась за одной из дверей, так же, как и личная библиотека. Присутствовала и дверь в кабинет, где обстановка была более деловой и подходящей для принятия гостей. Своих детей, однако, королева решила принять в спальне, напоминающей о своем назначении лишь широкой кроватью, заваленной шелковыми одеялами и подушками. Если не считать постели, комнату вполне можно было считать приличной. Рошель Блоу сидела за своим письменным столом, таким огромным, что на нем поместилось бы с десяток открытых фолиантов, и что-то писала длинным кроваво-красным пером, явно сотворенным с помощью кровяной магии. Аластор быстро осмотрелся, но никаких признаков отца не обнаружил. Королева закончила с работой достаточно быстро и, отложив перо, посмотрела на своих детей и Мэтта, переминающихся около дверей. – Доброе утро, Аластор, Эйлин, – сказала она. Одета Рошель была в воздушное полупрозрачное платье, так что только Эйлин могла смотреть на нее прямо, не отводя взгляда. – Что привело вас сюда? – глаза королевы, оттенка цветов сирени, остановились на Мэтте. Прекрасное лицо осветила легкая улыбка. – И кто этот очаровательный молодой человек? – Давай сразу же перейдем к делу, – сказал Аластор, не став представлять Мэтта. Взглянув на мать в упор, нарочно глядя только в ее глаза, не опуская взгляда ниже, он продолжил: – Отец не хочет, чтобы я увозил Эйлин из замка, а это – единственный способ спасти мир. – Не могут же все дети сбежать от нас, милый, – улыбнулась мать, не обращая внимания на служанку, забравшую у нее из-под руки бумагу, на которой она писала, чернильницу и кровяное перо. Служанка была в таком же полуприличном платье, как и ее госпожа, и на гостей старалась не смотреть. Мать, повернувшись на стуле, прикрыла ее собой: – Или ты думаешь иначе? – Нам наконец-то стал известен способ спасения мира, мама. Мы наконец можем это сделать, – со всей нашедшейся у него решимостью сказал Аластор. – Способ? Не просветишь? Ему совершенно не хотелось рассказывать матери о своем путешествии и том, что он там узнал. Не хотелось так думать, но вся история походила на выдумку – если только, конечно, не побывать в том умирающем мире, не слышать этой ужасной Тоски, что до сих пор жила, словно паразит, где-то на задворках его мозга. Аластор тряхнул головой. – Долго объяснять, мама. Нам необходимо немедленно начать действовать. – Ах, вот как… – королеву его аргументы явно не убеждали. – Вы в эльфов верите? – внезапно спросил Мэтт, сделав полшага вперед. Рошель рассмеялась. – Нет, разумеется, нет. А что, вы собрались убеждать меня еще и в их существовании? – Мы можем просто показать, – Мэтт переглянулся с Аластором. Аластор неуверенно кивнул. Он еще не знал, до какой степени Мэтт может себя контролировать, когда находится в эльфийском обличье, но решил, что главарь мятежников не предложил бы, не имея уверенности в безопасности своей затеи. На всякий случай, однако, Аластор отступил вбок и оттащил Эйлин туда же. Мэтт отошел от них, сел на пол около стены и закрыл глаза. Аластору уже случалось видеть, как он это проделывает, когда они проводили вместе вечера с эльфийскими танцами, но привыкнуть к этому зрелищу ему не удавалось. Видеть, как что-то выходит из человеческого тела – волнующее и одновременно очень пугающее зрелище. При виде острой эльфийской головы, показавшейся у Мэтта из груди, Эйлин вздрогнула, а когда эльф начал подниматься в полный рост, завизжала и уткнулась лицом в рубашку Аластора. Аластор, поглаживая ее по голове, продолжил наблюдение за представлением. Рошель побледнела и нахмурилась, но не отвела взгляда, даже когда эльф вылез на пол и распрямился в полный рост. У нее были все причины считать остроконечную тень иллюзией или каким-нибудь изощренным фокусом, но Мэтт был предупрежден об этом, поэтому принял меры. Он подошел к столу королевы и позволил своему полю закрутить края нескольких чистых листов бумаги, чтобы они отразили возможности его силы. Рошель протянула ладонь и просунула ее сквозь острую руку эльфа. Его защитное поле, словно предупреждая, кольнуло ее кожу, оставив после себя капельки крови, как после укола иголкой. Королева встала и потрогала эльфа еще раз, но, даже если она ждала обнаружить за пологом невидимости какого-нибудь реального человека, причиняющего ей вред, она его не обнаружила. Наконец, Рошель была вынуждена сдаться и сесть, разглядывая свои руки, усыпанные красными каплями, оставшимися от предупреждений поля. – Убедилась? – спросил Аластор. Мать посмотрела на него без особенных эмоций, но уже далеко не так безразлично, как раньше. – Если эльфы, в которых ты не веришь, на самом деле существуют, то, возможно, моя вера в спасение мира имеет под собой твердые основания. Поверь мне, прошу тебя. Нам нельзя бездействовать. Я позабочусь об Эйлин, так что она будет в порядке. Пока он говорил, эльф вернулся к Мэтту и медленно забрался в человеческое тело. Мэтт открыл глаза, немного посидел у стены, моргая, потом поднялся и вернулся к Аластору и Эйлин. Девушка, чуть отвернувшаяся от груди Аластора, когда он заговорил, передернулась, отметив передвижения Мэтта, но снова визжать не стала. Рошель Блоу пребывала в явной задумчивости. – Пожалуйста, мама, – снова попытался Аластор. – Это действительно серьезное дело. – Я отпущу вас, – сказала она, пристально взглянув ему в глаза, – Если по возвращении ты не станешь устраивать своему отцу сцену и вы нормально поговорите. – Он согласился на дуэль, а потом подсунул вместо себя Эйлин, – сказал Аластор сквозь зубы. Ему следовало бы просто согласиться с матерью и принять ее выгодное предложение, но чем больше он обдумывал случившееся, тем в большую ярость приходил. Все равно, насколько Эйлин настаивала пустить ее на дуэль – отец ни в коем случае не должен был подвергать ее опасности. Он ведь на самом деле вовсе не мог утверждать, что оба его наследника переживут встречу живыми и невредимыми. – Он поступил ужасно, и будет за это наказан. Но ты, в свою очередь, должен понять его. Твой отец иногда… Как бы сказать… Я думаю, иногда он чувствует себя более уязвимым, чем все мы. Возможно, лишним… – Если все дело в твоих девчонках, так он сам позволил тебе развлекаться подобным образом, – перебил Аластор, не желая слушать оправдания в адрес отца. Рошель на секунду растерялась, а потом мягко улыбнулась. – Нет, мои девочки здесь ни при чем. Понимаешь… – она бросила взгляд в сторону своей роскошной кровати, словно искала какой-то поддержки у шелковых одеял и подушек. Они все были сиреневого цвета, в тон ее глазам, но никакой помощи не давали. Рошель вздохнула и посмотрела на Аластора и Эйлин. – Ваш отец благородный человек, и я очень его люблю. В те времена, когда мы еще не познакомились и не поженились, я была в затруднительном положении – из-за того, что я женщина. Так получилось, что у моих родителей не было сына, а наша семья имеет очень строгие порядки, и каждой из ее ветвей полагается иметь наследника. Моя мама, однако, оказалась после родов так слаба, что произвести на свет сына стало ей не под силу. Папа очень любил ее и не позволил рисковать своей жизнью из-за простых предрассудков. Он, однако, знал, что семья не поймет его, а потому сказал всем, что его жена родила сына. Это стало огромной проблемой для меня, пока я росла – родители прятали меня, а если им и приходилось показываться со мной при чужих людях, меня всегда переодевали парнем. Впрочем, мои контакты с обществом происходили очень нечасто. Ваш отец однажды прибыл в наш замок по каким-то делам – он был сиротой, но его взял на воспитание один из преданных рыцарей моего отца, и ему можно было доверить мою тайну. Мы познакомились и полюбили друг друга. Родители нашли в безвестности Фора большую удачу, потому что не могли выдать меня замуж официально. Когда мы поженились, они просто представили вашего отца, как своего сына, а меня – как неизвестную красотку, покорившую его сердце. Свидетели против этого нашлись, но их было не очень много. Всем им заткнули глотки или деньги моих родителей, или я вместе с моим мужем. Прошло уже много времени, и никто до сих пор не явился ко мне, чтобы объявить о разоблачении тайны. Только вы, но, думаю, вы имеете право знать. – Мамочка, неужели это означает, что ты такая же, как мы? – спросила Эйлин, окончательно отцепляясь от Аластора. Она даже сделала несколько шагов к матери, но остановилась, отпугнутая, как и всегда, ее красотой и аурой величия. Рошель раскинула руки, предлагая ей преодолеть свой страх и все-таки приблизиться для объятий. – Значит, отец на самом деле не владеет кровяной магией – ей владеешь ты, – медленно проговорил Аластор, тщательно обдумывая эту мысль. С такой деталью все складывалось – и редкость, с которой отец использовал магию, и то, что он не явился на дуэль, и даже его постепенное отдаление от своих детей тоже можно было объяснить этим. Если Посвящения на самом деле были пустышкой, он мог бы улаживать вопрос с Жертвами заранее, а потом просто ожидать в амфитеатре, пока пройдет немного времени, чтобы никто не заподозрил его в жульничестве. Все же масштабные представления, что он когда-либо устраивал, всегда происходили перед замком, так что Рошель не составляло никакого труда подглядывать в окно и манипулировать магией со своей стороны. Аластор провел рукой по лицу, пытаясь убедить себя, что это утро не является самым странным утром в его жизни. – Это – секрет, – ответила мать, погрозив ему пальцем, – И он не должен выйти за пределы этой комнаты. – Как прикажете, – усмехнулся Аластор, усилием отгоняя от себя усталость. Эйлин все еще обнималась с матерью, и он не хотел слишком поспешно лишать ее этого редкого удовольствия. – Кстати, забыл представить – это Мэтт, мой возлюбленный. Когда-нибудь, когда все закончится, ты будешь часто видеть нас вместе. – Чудесно, – сказала Рошель, одарив Мэтта теплым взглядом. – Ты уж позаботься о моем сыне, ладно? Мэтт заверил ее, что сделает все для достижения этой цели. Эйлин к этому времени с непривычки уже начала чувствовать себя неуютно в объятиях, так что освободилась от рук матери, поцеловала ее в щеку и вернулась к брату. – Значит, мы можем идти? – спросил Аластор, поворачиваясь к двери. – Не возвращайтесь, пока не спасете мир! – весело сказала мать ему напоследок. Аластор усмехнулся, хотя ничего хорошего в услышанном не было. Если бы они не спасли мир, им, вероятно, стало бы просто некуда возвращаться. Рошель дождалась, пока посетители уйдут, а потом снова взглянула в сторону кровати. – Слышал? У них есть действительно важные причины, чтобы уйти. Форестер Блоу, до этого надежно спрятанный под толщей мягчайших подушек и одеял, выбрался на свободу и посмотрел на жену. – И ты в самом деле им веришь? Рошель склонила голову на бок, отчего одна прядь темных волос свесилась ей на щеку. – Да, а ты? Форестер задумался, явно собираясь ответить, но тут двери приоткрылись, и внутрь заглянул Аластор. – Я еще хотел спросить, можем ли мы взять… – его взгляд на мгновение остановился на отце, а потом он ответил, словно сам себе: – Ясно, можем. Пока, пап! Мы отправляемся спасать мир, ты пожелаешь нам удачи? – Удачи, – сказал Форестер Блоу. Он был немного сбит с толку тем, как спокойно Аластор отреагировал на его присутствие, но почти не показал своего замешательства. Аластор кивнул и скрылся за дверью. Мэтт и Эйлин отошли чуть вперед, а потому не слышали короля и не могли заподозрить, что что-то пошло не по плану. Аластор немного постоял, закрыв глаза, не обращая внимания на зовущие его голоса, нашел внутри себя тщательно спрятанное самообладание, распотрошил и снова коротко заглянул в покои королевы. Щель, которой он для этого воспользовался, была такая маленькая, что родители этого даже не заметили. Аластор пожертвовал несколько капелек своей крови, чтобы сотворить кровяную блоху, а потом зашвырнул ее в комнату. Он уже отошел, когда из комнаты послышалась возня, явно созданная резкими движениями на кровати, резкие ругательства отца и смех матери, в котором слышались фразы: «Дай, я уберу», «Постой, не дергайся», «Да замри же!», и все в том же духе, до бесконечности. Аластор не стал подавлять улыбку и вышел в коридор, улыбаясь так, словно произошло что-то действительно хорошее. Но теперь он был почти уверен, что сможет нормально поговорить с отцом, когда вернется.