Кровавый Бриллиант

Возглавлять отряд не-Бриллиантов выпало Саре и Лоурейту, а Аластор тащился в конце, за ними, приглядывая за тем, чтобы никто из едущих перед ним не попытался сбежать. Задача была нетрудная, надо было только составить в голове цепочку из следующих впереди людей и не-людей, а потом поддерживать ее, временами проверяя на пропажу звеньев. Сара-Лоурейт-Грегор-Джек-Пола-Ид и Энджел Д., замыкающий процессию. Если посчитать, что Сара и Лоурейт никуда бы не делись, то приглядывать Аластору надлежало лишь за пятерыми. Не такая уж и сложная работенка. Во избежание всяческий неприятностей Джулиетт предложил им выехать первыми, в то время как сам с Бриллиантами еще задержался во дворе на неопределенное время. Спорить с ним было бесполезно, а все предложения сопровождать их даже в самом начале пути он отвергал с очаровательно улыбкой, так что вскоре недовольная компания отвергнутых была собрана и они отправились в лес. Аластор не услышал ничего путнего о том месте, куда они направлялись, но не задавал никаких вопросов — если Джулиетт считал логово Энджела Д. надежным убежищем, не было никакого смысла с ним спорить. Энджел Д., едущий прямо перед Аластором, выглядел слишком удрученным, чтобы задавать ему какие-либо вопросы, так что Аластор благоразумно от них воздержался. Приедут — сам все увидит. Всем досталось по лошади, кроме Ид, распугавшей всех животных, так что она шла пешком рядом с лошадью Джека, позади которого поперек седла перекинули связанную Полу. Она уже пришла в себя и яростно пыталась освободиться, но у нее ничего не выходило. Аластор хотел было предложить услуги своего гнома, но кобылка Джеку досталась спокойная, и дополнительный вес в виде Полы удерживал ее от резких рывков достаточно стабильно. Привыкнув к присутствию Ид и поняв, что вреда от нее не будет, лошадь даже перестала вздрагивать, когда Ид неосторожно наступала на какую-нибудь ветку и та ломалась или скрипела под ее ногами особенно громко. Так Аластору удалось сохранить гномика для себя, хотя особенно пользоваться он им не собирался. Впрочем, с иногда шебуршащимся в кармане Лапочкой ему было веселее. Джулиетт и остальные Бриллианты провожали их взглядами до тех пор, пока они не скрылись за деревьями: Аластор тогда развернулся в седле, предоставив коню следовать за остальными без указки, и махал рукой, пока дом не перестало быть видно. Настроение после этого можно сказать что умерло, но он постарался сохранить в себе подобие позитивного настроя. Последний поцелуй с Мэттом все еще словно бы присутствовал на губах, согревая их, и Аластор впервые завидовал тем, кто оставался. Как бы ни было сложно и опасно, вместе они чувствовали бы себя увереннее… На счет холодного света он нисколько не ошибся: весь лес был пропитан мраком и безнадежностью, а солнечные лучи совсем не грели. Они пробивали раскидистые лиственные кроны и падали пятнами на одежду, лицо, руки и на головы лошадей, но Аластор, подержав ладонь в пятнышке такого света не ощутил на коже никакого тепла, будто имел дело не с одним из солнц, а с бездушной электрической лампой. Кроны деревьев, словно подстраиваясь под общее состояние, сменили обычный зеленый цвет листьев на темно-зеленый, так что мрак от них сгущался еще больше, чем обычно. В той ситуации, где от света не было никакого толку, Аластор предпочитал темноту, но темнота сегодня была ничуть не теплее, а в некоторых местах даже обжигала холодом. Пока жеребец двигался вперед, Аластор попадал из одного цветового пятна в другое, но ни свет, ни тень не приносили ему удовлетворения. Переговаривались только Сара и Лоурейт, да и то, быстро и тихо, словно им не хотелось нарушать благоговейное молчание, висящее над их унылой процессией. Аластор подумал было развлечься кровяной магией, хотя бы по мелочи, но птицы, иногда выдающие свое местоположение резкими голосами, находились слишком высоко, маленькие животные, вроде кроликов, в основном попадались уже мертвыми, как видно, не пережившими первое использование Аластором своего защитного поля, а живые прятались сразу же, как слышали поступь лошадиных копыт. Когда же из-под корней одного из деревьев выглянула скромная лисья мордочка, Аластор упустил момент, задумавшись, нет у животных души, и не причинит ли он дополнительные неприятности иному миру своими развлечениями, — так что лиса успела спрятаться обратно и больше не показывалась. Тропы, как таковой, не было, поэтому Сара и Лоурейт иногда принимались спорить вполголоса, но подземная лаборатория на самом деле находилась не так далеко, чтобы они смогли заплутать или спутать дорогу. Такое недоразумение, разумеется, являлось бы шансом для всех, если бы кто-нибудь предложил вернуться, но в самый решительный момент, уже в самом конце пути, когда Сара и Лоурейт особенно крепко сцепились по поводу того, куда же им ехать — вправо или влево, подал голос Энджел Д.: — Прямо, а потом немного левее. Аластор, всю дорогу ожидающий от него бунта, потому что он выглядел удрученнее всех и действительно потерял от расставания очень много, позволил себе немного расслабиться. По спору их проводников стало понятно, что они уже почти приехали, так что терпеть мрачность леса и холодность солнечного света осталось совсем немного. Это не могло не радовать, хотя Аластор даже не знал, какое время займет у него овладение своими способностями, достаточное, чтобы избавить мир от покрова защитного поля. Вполне возможно, что место, куда они приехали, станет для них тюрьмой или могилой. Энджел Д. сразу же взял командование на себя, стоило им подъехать к люку в земле достаточно близко, и объявил, что есть другой ход, через который он может пробраться со своей тростью, а Аластор с парнями — то есть с Лоурейтом и Джеком, — затащить все барахло, что они взяли с собой и занести связанную Полу. «Другой ход» находился на самом деле недалеко, надо было только объехать возвышение с люком по кругу и спуститься в низину, откуда горка с люком казалась настоящим холмом. Там же, в стене холма, обнаружилась дверь, старательно заваленная ветками и листьями, откопанными откуда-то из-под земли с прошлой осени или сорванными с деревьев. Дверь открывалась специальным ключом, спрятанным в трости Энджела Д. со множеством других разнообразных вещей. Аластор бы предположил, что сподручнее носить ключ на шее, но там хозяин трактира все еще носил свою половинку медальона, возвращенную ему Батери после пристального осмотра. Разгребать листья и ветки выпало Лоурейту и Джеку — Аластор, спрыгнувший с седла, прикинулся, что засмотрелся на какую-то птичку, так что просительные взгляды в свою сторону проигнорировал. Сара, которая могла бы помочь с помощью своего защитного поля, спешилась и сосредоточенно копалась в седельных сумках, хотя ничего оттуда, в итоге, и не достала. Когда парни кое-как расчистили дверь, и Энджел Д., с трудом слезший с лошади, приблизился к ней с ключом, Аластор почувствовал что-то вроде предвкушения. Ему было не очень много известно по поводу того, что из себя представляла подземная лаборатория, так что он с большим вниманием следил за тем, как Энджел Д. несколько раз повернул ключ, щелкнув замком, и распахнул дверь как можно шире. — Лошадей мы внутрь не потащим, — сразу же предупредил он. — Лучше всего будет потом отпустить их, чтобы не оставлять на верную смерть. Может быть, они сумеют убежать достаточно далеко. — судя по безучастному выражению на пересеченном шрамом лице, Энджела Д. не слишком-то волновала судьба лошадей, но он правильно поступил, разъяснив этот вопрос прямо сейчас. Аластор оглянулся на Полу, что-то несогласно замычавшую — рот ей тоже перевязали, чтобы она не угрожала расправиться с теми, кто подверг ее унизительному связыванию. — Будем держать ее в таком виде все время? — осведомился Аластор, ни к кому конкретно не обращаясь. Сара и Лоурейт переглянулись, словно знали что-то такое, чего он не знал, но прежде, чем Аластор успел повторить свой вопрос, снова заговорил Энджел Д., не удостоивший связанную девушку ни одним взглядом, но остановившийся на пороге своего убежища: — У меня есть хороший способ убеждать людей. Такая расплывчатая формулировка хранила в себе какую-то угрозу, но мужчина скрылся в темноте прихожей прежде, чем Аластор успел стребовать с него ответ подробнее. — Ничего здесь не пей, — сказал Лоурейт, приблизившись к нему, чтобы помочь отцепить от седла внушительный тюк, включающий в себя все необходимое для более-менее уютной ночевки в чужом доме — забота Мэтта трогала, ничего не скажешь. Отцепить тюк от седла у Аластора не удавалось, а когда, с помощью Лоурейта, это все же произошло, он оказался таким тяжелым, что справиться с ним в одиночку Аластору оказалось не под силу. Лоурейт, еще не успевший отойти далеко, помог ему дотащить тюк до дома, не добавляя больше ничего к сказанному и не мешая мысленно проклинать Мэтта за его излишнее беспокойство. Оказавшись внутри Аластор был неприятно удивлен отсутствием солнечного света — нечего было удивляться, учитывая, что лаборатория пряталась под холмом и уходила дальше под землю, — но заранее об этом он как-то не подумал. Без солнц было немного уныло, но ламп в лаборатории хватало с достатком, так что беспокоиться об освещении не приходилось. Еще одним неприятным сюрпризом стали размеры лаборатории — она включала в себе всего пять комнат, так что остаться в одиночестве было почти невозможно, при том что все время от времени искали этой возможности. Иллюзорное многообразие помещений смущало только по началу, а потом Аластор заметил, что встречает в комнатах одних и тех же, так что магия скоро рассеялась и перестала иметь над ним власть. Пола совершенно смирилась с тем, что ей приходится находиться в убежище вместе со всеми. Аластор не успел увидеть, что такого Энджел Д. с ней сделал, чтобы она переменила свое мнение на счет заточения, но способ действовал, а большего было и не надо. «Ничего не пить» было невозможно в условиях постоянного нахождения в пределах лаборатории, но со временем Аластор убедился, что Сара и Лоурейт и сами забыли о своем запрете, очевидно, положившись на удачу. Это сразу же успокоило его. Заняться в лаборатории было особенно нечем, исключая изучение веществ и материалов, оставшихся от маркиза Ли и тех, что принадлежали самому Энджелу Д. Целый день после приезда они раскладывали вещи и изучали обстановку. Аластор понимал, что, когда новизна притупиться, будет готов буквально выть от скуки, так что посвящал все свободное время тренировкам. От его усилий, впрочем, не было никакого толку, даже советы Сары не помогали. То чувство давящей на него глубины, где изменялось зрение, позволяя видеть все так, будто он сам сделался частью чуждого мира, не приходило, и все. Оно нисколько не повиновалось Аластору, и с каждой безуспешной попыткой вызвать его к жизни он все больше понимал, какую ужасную ошибку Джулиетт совершил, не доверив ему тайну раньше, не дав ему больше времени, чтобы изучить себя и свои способности. Никто из всей компании не мог дать ему дельного совета, даже когда Аластор рискнул и рассказал им о том, как меняется мир в те редкие моменты, когда защитное поле приоткрывает для хозяина свои границы. Энджел Д. посоветовал ему вспомнить, при каких обстоятельствах происходило погружение, и записать их, а потом продолжить наблюдение, чтобы сделать выводы и научиться вызывать нужное состояние самостоятельно. Аластор сделал, как он сказал, потому что ничего другого ему не оставалось, но не нашел никакой закономерности, словно каждый раз все происходило по чистой случайности. Грегор усиленно и очень умело избегал общества Аластора, так что у них никак не получалось остаться наедине и по-настоящему поговорить. Это было бы возможно, если бы принц сам прилагал усилия для этого, но Аластор больше пугался возможного взаимодействия со своим первым отцом, так что не шел на контакт самостоятельно. Это сделало их редкие встречи неловкими, так что Аластор старался не обращать внимания на Грегора, если они находились в одной комнате. Это было глупо, потому что он всегда мечтал наладить отношения со своим отцом, и если бы с Форестором ничего не вышло, Грегор вполне сгодился бы как запасной вариант. Проблема состояла в том, что Аластор очень боялся все испортить. Потерять связь с еще одним отцом, разочаровать еще и его — он не был уверен, что сможет справиться с таким ударом, а потрясения в такое неспокойное время, как сейчас, им были нужны меньше всего. Грегор ничуть не мешал ему поддаваться своим страхам и почти не попадался на глаза. Заскучать, несмотря на опасения, не удалось: уже на третий день, когда Аластор готов был биться головой об стену от своей бесполезности и порадовался бы любому занятию, в чем бы оно не состояло, к ним пожаловал Джулиетт. Он пришел без всякого предупреждения, хотя Сара, очевидно, знала о его приходе — она с самого утра была недовольной, а Джулиетт явился к завтраку. Время суток в подземелье было достаточно условным: выглянуть наружу мог только Энджел Д., сразу же, по их прибытию, заперший оба входа, или кто-то под его присмотром, высказав вескую причину. Выходить наружу не рисковали, решив удовольствоваться пока теми продуктами и вещами, что привезли из дома. Считалось, что Аластор в любую секунду мог овладеть своей силой, и тогда всех, кто отошел бы от лаборатории слишком далеко, ожидала бы смерть. Аластор мог бы до колик ухахатываться над этим предположением, потому что сила вовсе не спешила отдаться ему «в любую секунду», однако повышенные меры безопасности его устраивали, так что он не протестовал. Джулиетт явился в виде змея и был слишком большим, чтобы пролезть в подземелье и свободно там передвигаться, однако он привез того, кто сможет: рыжеволосая девушка с огромными зелеными глазами, явно испуганная до полусмерти, сидела на его белой спине, крепко уцепившись за перья. Она была слишком напугана, чтобы постучать, так что Джулиетт был вынужден постучать сам, заставляя комья земли и пыли сыпаться с потолка, а всю лабораторию подрагивать в мелких судорогах после каждого удара мощным хвостом. Аластор, пытающийся без всякого аппетита запихнуть в себя завтрак, с большим энтузиазмом отнесся к тому, чтобы отложить еду на потом. Быстрее него свое место покинула только Сара, суровая и молчаливая последние дни — из нее едва можно было вытянуть пару-другую советов, да и то с боем. Энджел Д., торопливо выйдя из своей тайной комнаты, куда никого не пускал, постукивая тростью добрался до двери заднего хода, откуда они все заходили, и быстро крикнул, что уже идет, чтобы Джулиетт не вышиб дверь или не выломал стены. Его опасения были напрасны, поскольку Змей-младший ограничился первыми двумя стуками и повторять их не собирался, а девушка на его спине находилась не в том состоянии, чтобы стучаться в двери. Стоило Энджел Д. открыть проход в лабораторию, как Аластор протолкался мимо него и Сары на солнечный свет, просто радуясь тому, что видит внешний мир. Громадная фигура змея заставила его на секунду оцепенеть, но он быстро вспомнил, что змей не опасен и подбежал к нему, с размаху впечатавшись в мягкий перьевой бок. Джулиетт повернул голову и лизнул Аластора в лицо, заставив его рассмеяться и отскочить от щекочущего ощущения. Этот маневр помог ему заметить девушку, сидящую на змеиной спине, и уставиться на нее с неприличным интересом. — Доброе утро, принцесса, — сказал Аластор, внезапно обнаружив, что позабыл имя. Девушка его и вовсе видела впервые в жизни, а потому нисколько не наполнилась к нему доверием. Аластор было протянул ей руку, предлагая помочь спуститься, но она не коснулась его ладони. Еще немного позже прибежал Лоурейт, которому легко удалось снять сестру со спины Джулиетта, после чего он принялся задавать ему вполне логичные вопросы. Джулиетт только качнул хвостом и уполз, так ничего и не ответив. — Всегда приятно общество милой дамы, — сказал Аластор, дружески подмигивая Тее. — Пусть даже и молчаливой. Предположение о том, что этим все дело не ограничится, полностью оправдалось: к вечеру Джулиетт привез Кейл вместе с несколькими чемоданами вещей, тоже напуганную, но способную, по крайней мере, рассказать, что происходит. — Твой друг, — сказала она после объятий с Аластором, — Заявился ко мне среди ночи и сказал, что я должна немедленно начать собирать вещи. Насколько я понимаю, он рассчитывает, что мы здесь будем проводить какие-то эксперименты, поскольку сказал, чтобы я взяла с собой как можно больше веществ и материалов, хотя приборов и инструментов не потребовал… Говорили они на пороге, так что Аластор поспешил провести Кейл внутрь. — Ты еще не поняла, где оказалась. Сара постаралась быть милой с Теей и Кейл, насколько она умела, так что атмосфера в лаборатории приобрела оттенок дружелюбного лицемерия — в таких условиях Аластор чувствовал жуткую ностальгию по дому, но она немного отвлекала его от обычных тревог, так что он был этому благодарен. Пока они разбирали вещи Кейл, сопоставляли их с теми, что уже есть в лаборатории, и привыкали к молчаливому присутствию Теи, шатающейся по комнатам, как призрак, иногда принимающийся очень неожиданно и живо показывать что-то на языке жестов, слишком быстрых, чтобы Аластор мог понимать их значение, — но в основном, спокойной, — и прошел остаток третьего дня. Аластор, слишком увлекшись неожиданными гостьями, больше не искал способа нагнать на себя невидимую глубину, однако то и дело отмечал, что она будто бы стала ближе, поджидает его за каждым поворотом и только и ждет, когда он снова войдет в нее и начнет погружаться все глубже и глубже. Стоило, впрочем, пожелать погружения, как всякие неясные ощущения и намеки сразу же исчезали, словно спугнутые его желанием. Аластор решил дать себе время привыкнуть к этому, потому что насилие над собой в этом случае ничего не решало. Они подозревали, что на четвертый день Джулиетт придет, чтобы все объяснить им, а потому полночи просидели, строя догадки: Аластор, Пола, Ид, Кейл, Лоурейт и Тея, иногда вставляющая фразы, которые переводил либо ее брат, либо возлюбленная. Сара ушла спать, сказав, что они идиоты, Энджел Д. не высовывался из своего тайного кабинета, а Грегор и Джек успешно прятались по свободным комнатам и о себе не заявляли. Ид вскоре заснула, обнимая Полу за талию, но от нее все равно не было никакого толку. Кейл и Тея были посвящены в историю об устройстве обоих миров и их скорой гибели — Аластор не делал из этого тайну, а девушки были не из тех, кто бы потерял от страха голову или стал бы метаться в панике. Лоурейт и Кейл, в свою очередь, посвятили его и Полу в давнюю историю о маркизе и проклятьях, так что теперь все могли говорить и предполагать свободно. Они сидели вокруг небольшого стола, поставив в его середине лампу, и тени плясали на лицах, делая их черты неузнаваемыми или нелепыми. — Что если мы должны будем изготовить взрывчатку, чтобы забросить ее в брешь и отпугнуть Змея вместе с Бриллиантами? — предположила Пола. — А может быть, мы изобретем какой-нибудь эликсир бессмертия и сможем прийти к месту пролома и чем-нибудь помочь там? — высказала догадку Кейл. — Или это поможет избавиться от моего поля, — сказал Аластор, не сумевший придать своим мыслям иного направления. «– Или это будет что-то для защиты этого места», — показала в воздухе Тея. — Или это будет яд на тот случай, если у Бриллиантов ничего не удастся, — сказал Лоурейт. Когда все посмотрели на него, он пояснил: — Чтобы подарить нам милосердную смерть. — Тьфу на тебя, — сказала Пола, поглаживая спящую Ид по голове. — Не думаю, что Джулиетт такой же пессимист. Аластор хотел бы согласится, но вспомнил, каким усталым Джулиетт выглядел в их последний день в особняке, и не нашел слов. Он не хотел подпускать к себе даже тени мысли, что они проиграют, хотя такие картины постоянно лезли ему в голову. Думать о том, что остальные так же представляют себе нечто подобное, было ему неприятно. — Давайте еще предполагать, — сказал Аластор. Он не мог заснуть ночью, не пролежав перед этим несколько часов с открытыми глазами, безуспешно пытаясь отогнать от себя мысли о смерти. Уж лучше просидеть до рассвета, болтая о всякой чуши, чем снова остаться в темноте один на один с гнусными голосами страха, нашептывающими ему о том, что у них нет никаких шансов на спасения. Шансы были. Аластор сам являлся таким шансом. Успеха это, впрочем, не гарантировало. Ко времени позднего завтрака — а именно тогда, когда из комнаты выходил Энджел Д., чтобы создать видимость своего присутствия и посмотреть, ничего ли не попортили гости его логова, Джулиетт постучал в дверь снова. На этот раз это был настоящий, человеческий стук, так что Энджел Д. вооружился тростью, а все остальные, кто пошел за ним, переглядывались друг с другом и были в явном напряжении. Никакие враги им не угрожали — попробуй-ка столкнись с Сарой, — но они все равно сохраняли бдительность и осторожность. Дверь закрывалась наглухо и не имела в себе ни одного смотрового окошка, так что узнать, кто за ней, не открывая, было невозможно. Энджел Д. повыше поднял трость, перенеся вес на ноги, отчего его лицо на секунду судорожно дернулось, а потом приоткрыл дверь и выглянул в щель наружу. Джулиетт стоял в своем человеческом обличье, одетый и улыбающийся, как обычно. Рядом с ним застыл бледный мужчина со связанными руками. Вид у него был такой растрепанный и злой, что сразу же становилось ясно: его притащили против воли. В темных волосах притаились седые пряди, более распространенные, чем пряди естественного цвета, хотя этого и не было заметно поначалу. На лице, особенно при какой-нибудь гримасе, сразу же появлялось множество морщин, которые потом не желали уходить так же просто, как образовались. В глазах, когда-то синих, а потом выцветших до темно-голубого, пряталось упрямство и очевидное нежелание к сотрудничеству. — Вильям? — Энджел Д., выронив трость, открыл дверь нараспашку, неверяще глядя на своего давнего друга. Тот посмотрел на него нахмурившись, но с явным недоумением, не узнавая. — Ты еще кт… — его взгляд упал железные кончики пальцев, которыми Энджел Д. сжимал распахнутую дверь за ручку, загораживая проход всем, кто находился позади него в лаборатории. — …Кайлер? — неуверенно предположил маркиз, разглядывая совершенно незнакомого ему человека: за те годы, что они не виделись, мужчина поменял в себе множество частей и несколько раз делал новое лицо, так что узнать его можно было только по взгляду, такому же цепкому, как и прежде, пускай глаза и стали другого цвета, да по кончикам пальцев, которые они вместе когда-то собирали и подбирали лекарства, маленькие пузырьки которых должны были прятаться внутри каждой пустой фаланги. — Это я, — согласился Энджел Д., вываливаясь из-за двери и направляясь к своему старинному другу медленными, неуклюжими шагами, переваливаясь на подводящих болью и слабостью ногах. Он выглядел так, словно взаправду собирался обнять его, так что Вильям сделал шаг назад и выставил перед собой связанные руки. — Приятель, не горячись, тебе не стоит перенапрягаться. — Вижу, встреча двух друзей прошла отлично, — сказал Джулиетт, отвлекая их внимание на себя. — Господин Кайлер, вы же позаботитесь о том, чтобы Вильям устроился у вас с максимальным комфортом? Сейчас я расскажу вам, зачем привез его сюда. Лоурейт окаменел около двери, уставившись на маркиза. Руки у него сжались в кулаки и теперь дрожали. Говорить Лоурейт не мог — только хватать ртом воздух и смотреть на человека, которого всегда считал виновником самых больших бед, случившихся в его жизни. Кейл, тихонько вскрикнув, закрыла рот рукой и стояла там же, где ее застал отцовский голос — на подступах к выходу, едва отойдя от середины комнаты. Она не так часто виделась с отцом после его почти добровольного заточения на верхнем этаже их общего дома, — все необходимое ему доставляли служанки, с дочерью он если и общался, то только через дверь, — и была бы удивлена, каким побледневшим и поседевшим он выглядит, но у нее не было сил его видеть. Тея, единственная, кто из всей троицы сохранил способность двигаться, решительно направилась к маркизу, но Сара перехватила ее у двери и прижала к себе, чтобы она не смогла сделать ни шагу. Толку от Теи в переговорах все равно было бы маловато. Принцесса попыталась освободиться, но не смогла перебороть эльфийскую силу и вскоре обессилела на руках у Сары, как маленькая девочка, уставшая после целого дня игр. Аластор удержал за локоть Полу, чтобы она не вытворила глупостей — догадавшись о личности прибывшего гостя она приняла достаточно грозный вид, и можно было подумать, что маркизу теперь грозит вызов на дуэль или просто избиение, немного несоответствующее статусу «желанного гостя». — Я привез господина Ли сюда, чтобы он поделился с вами своими знаниями и помог приготовить зелье, которое избавит господина Лоурейта и госпожу Тею от их проклятья, — официальным тоном сказал Джулиетт, такой невозмутимый, словно объяснял правила игры перед началом турнира, а вовсе не сталкивал двух заклятых врагов, отчего-то надеясь, что они станут работать вместе. — Я не буду этого делать, — сказал Вильям, упрямо мотнув подбородком. — Еще как будешь, — мягко ответил Джулиетт, сжимая его плечо. В светлых глазах мальчишки на мгновение расползлась тьма, такая жгучая и огромная, что маркиз невольно отшатнулся, вырвавшись из-под его руки. Когда тьма исчезла, обернувшись всего лишь минутным видением, имеющим мало общего с реальностью, Вильям встряхнулся и вернул себе уверенность. — Все, что ты говорил мне, нисколько меня не убеждает. Это… Джулиетт, не дослушивая, развернулся с таким утомленным видом, словно успел устать от его болтовни за всю дорогу, что они преодолели вместе, и посмотрел на стоящих за порогом людей и не-людей. — Я думаю, вы знаете, что с ним делать, — сказал он, не обращая внимания на то, что Вильям все еще говорил ему что-то. — Он ваш. Думаю, вместе вам удастся достичь успеха. После этого, не дожидаясь ни от кого слов прощанья, он отвернулся и зашагал прочь, не собираясь превращаться в змея у всех на виду. Аластор послал ему вдогонку воздушный поцелуй, но Джулиетт не оборачивался, так что его жеста, скорее всего, не увидел. Вильям со связанными руками остался стоять перед открытой дверью, глядя мальчишке вслед до тех пор, пока тот не выбрался из низины и не скрылся за стволами ближайших деревьев, пропав из виду. Энджел Д., пользуясь тем, что старый друг отвлекся и не смотрит на него, поймал трость, подобранную с земли и переброшенную ему отмершим Лоурейтом от двери. Вильям, заметив резкое движение, развернулся, но Энджел Д. одним ударом трости повалил его на землю, заваленную сухими листьями и ветками, разбросанными по всей низине после отгребания их от двери. Подняться со связанными руками было не так-то просто, но к тому времени, как Энджел Д. извлек из глубин своей трости один из шприцов, наполненных водой из Большой Реки, Вильям успел отползти от него и приподнялся, почти приняв сидячее положение. — Ты пожалеешь об этом, — прошипел маркиз, когда Энджел Д. прихромал к нему, снова опираясь на трость, и наклонился, зажимая в руке шприц. Вильям мог, при незначительном усилии, выбить шприц и снова попытаться уползти, но неожиданно оказалось, что Энджел Д. только притворялся усталым и медлительным, чтобы усыпить его бдительность и получить возможность для нападения. Он наклонился так быстро и так резко воткнул шприц, тут же выплеснув его содержимое, что Вильям не успел помешать ему. После того, как дело было сделано, Энджел Д. отшатнулся и сделал шаг назад. Вильям пнул его, в чем сейчас не было особенного толку, поскольку маленькие частички Большой Реки уже находились у него в плоти и двигались в ней, постепенно подчиняя себе все большие участки. Маркиз обычно употреблял только тщательно прокипяченную и профильтрованную воду, так что у нее не было никакой личности — подчинить себе ее безвольные частицы не составляло для помощников Кайлера никакой трудности. Безвольные остатки сущностей восприняли появление своих сородичей как зарождение нового мозгового центра, отдающего не те же приказы, что и человеческий разум, но, по крайней мере, на понятном им языке. Энджел Д. упал, не сумев устоять на ногах, после первого же пинка Вильяма, и резво отполз в сторону, чтобы удара не повторилось. Достигнув безопасного места, он прекратил двигаться и уставился в небо, тяжело дыша, пытаясь восстановить баланс энергии в своем странном, наполовину искусственном теле, не подчиняющимся обычным биологическим законам. Вода, бегущая по его жилам вместо крови, штурмовала голову громким пульсом, похожим на ритм прибоя. Лоурейт подбежал к нему первым и навис сверху, закрыв своей головой холодный свет солнц, разливающийся вокруг прохладным сиянием. Энджел Д., до этого смотревший в пустоту, в абстрактную даль расколотого трещинами неба, сосредоточил свой взгляд на нем. — Вам нужна помощь? — спросил Лоурейт, будто полагал, что он валяется тут чисто ради своего развлечения, чтобы немного подзагореть в негреющих солнечных лучах, а не потому, что просто не может подняться. — Если ты будешь так любезен, — в своей обычной манере проговорил Энджел Д., ощущая в горле вязкий вкус не то воды, не то слизи — в заживо гниющем, сшитом по частям трупе, который он привык называть своим «телом», не стоило ожидать ничего хорошего от перенагрузки. — Вы могли бы попросить нас, мы бы справились с ним, — сказал Лоурейт, кивнув в сторону маркиза, но даже на него не глянув. Энджел Д. протянул что-то невразумительное, но спорно-согласное, и позволил усадить себя, а потом и поднять на ноги. Тут же рядом оказалась и Пола, чья поддержка принесла гораздо большую пользу. Вдвоем с Лоурейтом они полудотащили, полудонесли Энджела Д. до порога лаборатории и оставили его внутри, усадив на ближайший из найденных стульев. Потом они хотели приняться за Вильяма, но Энджел Д. предупредил их, что понадобится какое-то время, чтобы вода начала действовать, так что пока с маркизом надо быть поосторожнее. Аластор великодушно предложил помочь и создал тонкую веревку с острыми шипами, пожертвовав немного крови. Веревка, несмотря на обманчивую тонкость, оказалась очень крепкой и самостоятельно обвила руки и ноги маркиза сразу же после своего создания. Аластор быстро зарастил образовавшийся на руке порез, сказал, что веревка продержится еще минимум полчаса, а потом ушел в дом, чтобы не свалиться где-нибудь за пределами лаборатории — сбитый режим сна и потеря крови добавляли ему неуверенности, когда он пытался держаться на ногах в таком состоянии. На следующий день маркиза стало не узнать: он сделался приветливым и послушным, поскольку Энджел Д. приказал ему не глупить и никого не оскорблять. В отсутствии Энджела Д. Вильям, конечно, выдавал по паре ругательств и срывал злость на тех, кто оказывался поблизости от него, но навредить он мог только словами, потому что никакого враждебное применение силы ему не давалось — это воде блокировать было легче, чем связать ему язык. Аластор, в первое же утро обозванный «смазливым коротышкой с наглой мордой» быстро сделался у маркиза любимцем, поскольку воспринимал его обзывательства без возмущения и нисколько на них не обижался — стоило Вильяму перегнуть палку и сказать что-нибудь совсем уж ужасное, как Аластор просто напускал на него кровяную блоху и громче всех смеялся, наблюдая за попытками мужчины избавиться от кусучей твари. Благодаря чудесной «способности» Энджела Д. к «убеждению», маркизу пришлось признаться, что он занимался разработкой нужного им зелья, но еще не закончил экспериментировать, а потому требуется еще поработать над составом, поискать нужные ингредиенты. Аластор сразу же загорелся идеей помочь ему, пускай отец Кейл ему и не нравился, как личность. Он находил его вспышки злости слишком грубыми и порой опасными для общего дела: за маркизом требовался присмотр. Кейл с большой неохотой согласилась помогать отцу, а Сара не изъявила никакого желания, оставив эту честь для Аластора и Энджела Д., все еще неплохо разбирающегося в изготовлении всяческих магических смесей. То, что Сара отказалась помогать в приготовлении зелья вовсе не означало, что она уходила и оставляла все дело на самотек — чаще всего девушка-эльф присаживалась где-нибудь в углу комнаты, нарочно выбирая себе место с полумраком, куда не доставал свет ламп, и наблюдала за работой оттуда. Аластор догадывался, что она хочет подстраховать их с помощью своего защитного поля, если маркиз каким-либо образом сможет избавиться от сковывающей его власти Энджела Д. и начнет крушить все вокруг или угрожать им всем. Защитное поле Сары было быстрее, чем кровяная магия Аластора. Аластор каждый день пытался наладить связь со своим собственным полем, прилежно заполняя тетрадку, выданную им Энджелом Д. для записывания успехов и наблюдений. Успехов пока что не наблюдалось, а на многих страницах Аластор начеркал поверх написанного так, что уже не мог прочесть, что писал там ранее, но он все равно не терял надежды и продолжал вести свои запутанные, бессвязные и часто бессмысленные записи. Ощущение глубины подступило ближе, словно постепенно привыкая к мысли, что у него снова есть хозяин. Оно не собиралось так просто сдаваться, но уже начинало показываться, пока что как играющий в прятки звереныш, постоянно убегающий в кусты, но уже гораздо увереннее, чем раньше. Аластор не мог понять, каким образом связаны все моменты, когда его швыряло под давление невидимой глубины, и провел много часов в раздумьях, почти до основания сгрызя перо, которым писал, заплевав весь пол вокруг себя белыми ниточками и отгрызенными кусками стержня, так что ему выдали карандаш, чтобы он давился деревом и разбрасывал вокруг себя щепки. Ответ, в конце концов, был им найден, что спасло четвертый карандаш от изгрызания — Энджел Д. дал его Аластору очень неохотно, явно жалея о таком бездарном переводе ресурсов. Идея пришла к Аластору, когда он чертил непонятные рисунки на одном из чистых листов тетради, и прикидывал, какие предположения еще не успел проверить. Он изучил уже все возможности, какие только пришли ему в голову, так что теперь чувствовал себя опустошенным и упершимся в стену. То, как поле играло с ним, походило на чистейшее издевательство, не свойственное простым явлениям. «Как будто оно живое и у него есть своя собственная воля, — подумал Аластор, едва не рассмеявшись от нелепости собственных мыслей и продолжив бесцельное рисование линий и зигзагов. — Это бы, конечно, все объясняло». Лишь через несколько минут до него дошло, что предположение может быть не таким уж и бредовым. Если подмешивать во все теории собственную волю поля, тогда получалось, что никакой особенной закономерности и не было — оно просто привлекало внимание Аластора, как ему хотелось. Думать о поле, как о чем-то живом, было очень странно. Аластор спросил у Сары, могло ли его поле «одичать» за все то время, что он не управлял им, но она просто посмотрела на него, как на идиота. Аластор думал уже отказаться от этой мысли — хотя у него не было ничего ей на замену, но Сара той же ночью растолкала его из беспокойного сна и сказала, что подумала над его словами получше и признает, что погорячилась. Никто ничего не знал точно о полуэльфах, потому что Аластор пока что был единственным известным представителем своего вида, так что его поле могло обладать невероятными свойствами, такими, какие даже нельзя представить — даже своим собственным разумом. — И что же мне теперь делать? — спросил Аластор у Сары. — Это же не дикий пес, его нельзя покормить или погладить за ушком. Как можно приручить что-то такое нематериальное, как воздух в комнате? — Наверное, оно слышит все наши желания и мысли, — предположила Сара. — Это единственное, чем ты можешь повлиять на него. Когда убедишь себя, что готов, и оно это почувствует, вы войдете в контакт. Наверное… — Если бы ты не добавляла «наверное», я был бы более мотивирован, — упрекнул ее Аластор. После этого они еще какое-то время посидели, толкаясь, а потом оба посмеялись. Это не было настоящим примирением, и Аластор не был уверен, что они с Сарой когда-нибудь станут так же близки, как она близка с Мэттом, но его устроил даже этот маленький разговор, когда Сара больше не притворялась его врагом. Приготовление зелья продвигалось медленно, но намного быстрее, чем успехи Аластора в приручении поля, так что никто не жаловался. Выходить по прежнему не рисковали, а продукты, если они заканчивались, приносил Джулиетт, способный перевозить на себе невероятные тяжести, пока находился в форме змея. В человека он не превращался и ни с кем не заговаривал. О своем прибытии он уведомлял только Сару, являясь к ней во сне, и она всегда сообщала об этом только за несколько минут до его явления, заставляя Энджела Д. открывать дверь заранее, чтобы удары Джулиетта не вышибли ее или стены. Уходил Джулиетт так быстро, что преследовать его было невозможно, а потому о местоположении лагеря Бриллиантов от него никто не узнал. Лоурейт вызвался тестировать на себе, действует зелье или нет, а Сара его лечила, когда что-то шло не так. Зелье не действовало. Опыты по его совершенствованию продолжались. Аластор, отчаявшись уговорить поле простыми словами, стал составлять маленькие ловушки-желания, которые раскладывал в своем разуме перед сном, как капканы. Если бы мы были вместе, все стало бы иначе. Надо спасти мир, но мне требуется твоя помощь. Я собираюсь подшутить над Сарой, хочешь со мной? Он обнаружил, что имеет почти неиссякаемый источник вдохновения, когда дело касается уговоров, а потому к старым ловушкам каждый день добавлялись новые, так что в мыслях Аластора вскоре стало так тесно, что он и сам не мог подумать о чем-нибудь, не натолкнувшись и не захлопнувшись в одном из капканов. «А если оно не придет? А если не согласится?» Бессонные ночи, тем не менее, пододвигали к нему свидание с защитным полем, поскольку оно чувствовало его слабость и подходило ближе, видя, что он становится неопасным. Пару раз Аластору удавалось заныривать в него, но ничего, кроме своего измененного зрения, он не добился. Стоило попробовать воздействовать на поле как-то иначе — пожелать изменить погоду, подставить подножку Лоурейту, отправить сообщение Джулиетту или шепнуть что-то на ухо Саре, находясь при этом в другом конце комнаты, — как давление немедленно исчезало, Аластора выбрасывало в реальность, заодно наградив еще и головной болью на оставшуюся половину дня. Поле словно возмущалось тем, что им пытаются манипулировать, так что Аластор быстро оставил эту стратегию и позволил ему просто распоряжаться собой, как вздумается: захочет оно совершить какое-нибудь чудо, пусть совершает, а не захочет, так он заставлять не станет. Поле ему еще не доверяло, но стало приходить охотнее, так что Аластор, бывало, по полчаса просиживал со своим странным зрением, лишающим предметы внутренних линий. Работать в таком состоянии становилось безумно сложно, поскольку он переставал различать, где Кейл, а где маркиз — они оба казались просто красными пятнами почти без различия в телосложении и росте, и голоса их булькали где-то так невыносимо далеко, что Аластор не разбирал ни одного слова. Он старался не показывать своей слабости и неловкости, но от коллективной работы все равно отстранялся, отговариваясь желанием посмешивать вещества в одиночестве — неживые предметы нисколько не изменялись, так что он мог не бояться насыпать порошок мимо пробирки или спутать два полуготовых вещества из-за цвета. В один из разов, когда его накрыло прямо посередине эксперимента по добавлению дополнительных ингредиентов в уже готовое зелье, и отпрашиваться было бы глупо, он вдруг почувствовал, что его рука поднялась и сделала какой-то знак словно бы сама собой, прося тишины, а потом он потянулся к колбам, к которым не собирался тянуться, взял несколько из них и довел эксперимент до конца. Кейл и Вильям что-то говорили ему, очевидно, советовали, потому что один раз рука Аластора остановилась, так и не донеся колбу до общей смеси, и вернула ее на место, чтобы взять другую. Аластор чувствовал себя марионеткой, оказавшейся во власти начинающего кукловода, а потому не сопротивлялся — разве что когда его пальцы оказались в непосредственной близости от огня зажженной горелки и сами отдергиваться, вроде, не собирались, — а в остальном не мешался под ногами. Когда приготовление зелья было закончено, Аластора вышвырнуло из давящего нутра иллюзорной глубины, и он оглядел комнату, чтобы убедиться, что никто ничего не заметил. Сара, вышедшая из своего обычно темного угла, вытирала с лица пот, будто совсем недавно ей пришлось заниматься трудным делом. Аластор, решив сразу же прояснить этот момент, спросил у нее, беззвучно шевеля губами: «– Это была ты?» Сара кивнула, прочитав его безмолвный вопрос. «– Спасибо», — ответил Аластор, но она от него уже отвернулась. После этого момента, впрочем, их отношения стали еще лучше, чем прежде, и у Аластора впервые появилась надежда, что когда-нибудь они смогут стать друзьями. В начале второй недели пребывания в подземелье у Аластора наконец получилось попросить у поля выполнить небольшую просьбу, и оно неожиданно согласилось. До масштабных фокусов было далеко, а до полного убирания поля – его дальше, но начало уже, определенно, было положено. Случилось это во время одного из совсем несвоевременных «заныриваний», произошедшего, на этот раз, во время того, как Лоурейт сильно отравился зельем, так и не сумевшим снять с него проклятье, но едва не уничтожившим связь между его душой и телом. Сара применила все свои способности, чтобы ликвидировать последствия, а Кейл и Энджел Д. сделали противоядие на скорую руку, которое помогло окончательно вернуть Лоурейта к жизни. Лоурейт лежал на полу, куда свалился со стула, когда яд начал действовать, а Сара сидела рядом с ним, прощупывая пульс на запястье, держа за руку. Аластор видел все это смутно, цветными пятнами, но все равно подумал, что более романтичного момента трудно придумать – сейчас, когда опасность была позади, и все вздохнули с облегчением и отвлеклись от Лоурейта, занявшись устранением бардака на столе, где спешно смешивалось противоядие, – Сара и Лоурейт были близко друг к другу, как никогда. – Спасибо, – кашлянул Лоурейт, садясь. Он все еще чувствовал себя немного дурно, но еще не до конца понимал, что чуть не умер. Воспоминания обо всем, что с ним произошло, становились расплывчатыми и неясными с того момента, как яд начал действовать и тело пронзила первая судорога боли. Все, что было ему известно – Сара была рядом. – На самом деле, спасибо. – Такого идиота, как ты, еще поискать, – сказала Сара, отвернув голову. – Ты мог умереть. Впредь не глотай неизвестное зелье такими большими глотками, а пробуй маленькими порциями. Еще раз я тебе спасать не стану. Она уже собиралась встать и уйти, закончив, тем самым, разговор, но Лоурейт удержал ее за руку. – Прости, что заставил тебя волноваться. Я не хотел этого. – С чего мне за тебя волноваться? С глупых шуточек Аластора? – неприязненно спросила Сара, дергая руку, чтобы вырвать ее. – Я же сказала, я тебя не… Аластор не загадывал настоящего желания, ничего не требовал у поля и даже не просил. Он просто представил, как чудесно было бы устроить отношения между этими двоими, чтобы Сара наконец стала счастлива, а потом давление глубины внезапно вышвырнуло его, причем так сильно, что он даже упал, чудом не ударившись головой об угол стола, потому что стоял как раз рядом с ним. С пола Аластор отлично видел Сару и Лоурейта – все, кто мог помешать, находились с другой стороны, так что Аластор мог вполне свободно смотреть между ножками стола и видеть парочку, тоже пока сидящую на полу, хотя Сара и собиралась вставать. Сара замолчала, так и не закончив фразы, когда на нос ей приземлилось маленькое розовое сердечко размером с крупную снежинку. Оно, как и снежинка, стаяло, оставшись сияющей искоркой, которую Сара немедленно смахнула с носа на пол. С потолка, будто только того и дожидаясь, начался настоящий сердечкопад, избравший областью своего выпадения именно место Лоурейта и Сары. Сердечки падали густо, словно вознамерились покрыть собой всю поверхность, и таяли уже не так неохотно, как первое. Они были всех оттенков розового и красного, и издалека все выглядело так, словно Лоурейта и Сару просто обсыпали лепестками цветов. Сара смотрела на Лоурейта почти с ужасом. Она несколько раз пыталась встать, но искры, остающиеся от сердечек, превращались в блестки, а те катались как шарики под ладонями, и не давали как следует опереться на пол, чтобы встать. Лоурейт подставил падающим сердечкам руки и собрал целую горсть – они не таяли, так что он смог осторожно ссыпать их сбоку от себя, и они, растаяв, улеглись довольно-таки спокойной горкой и никуда не раскатились. – Не знаю, что это, но прости за это, – сказал Лоурейт. – Чем бы это ни было, тебе не нужно извиняться, – ответила Сара. Она смотрела только на свою руку, лежащую на полу, постепенно засыпаемую сердечками-шариками сверху. Ей нужно было всего лишь дождаться, пока они перестанут падать, чтобы суметь встать и забыть обо всем этом. – В последнее время ты постоянно просишь прощения, – пробормотала она. – Это бесит меня. – Прости, – сказал Лоурейт. – Э-э, то есть… Я вижу, как нелегко тебе дается соседство со всеми и то, что Аластор оказался твоим… И я не знаю, как помочь тебе. Но мне бы очень хотелось, чтобы тебе стало лучше. Я только не знаю, как тебе помочь. – Просто держись от меня подальше, и все. Так будет проще, – Сара слегка подняла голову и все-таки посмотрела на него. – У тебя… сердечки в волосах. – У тебя тоже, – неловко улыбнулся Лоурейт. Его расстраивало, что Сара отталкивает его, но он не хотел навязываться. – Странный случай, да? – он стряхнул со своего лица сердечки, прилипшие к щекам и лбу, и поскорее сбросил их с руки, пока они не принялись таять. – Виноват наверняка Аластор, – выругалась Сара, нетерпеливо отряхивая одежду, хотя в этом не было никакого смысла – сердечкопад все еще шел. – А может, это просто так, – сказал Лоурейт, с задумчивой улыбкой глядя на сердечки, падающие с его руки. – Просто от того, что я чувствую к тебе. – Еще одно слово об этом, и я уползаю, – пригрозила Сара, так что Лоурейту пришлось замять тему. Аластор не узнал, что там было в продолжении их разговора, потому что, стоило им начать болтать о какой-то чуши, как дождь из сердечек немедленно прекратился, и все шарики на полу рассеялись, превратившись в едва уловимую дымку. Позже, когда Сара и Лоурейт расспрашивали об этом остальных, они выяснили, что никто ничего не заметил, словно то, что они видели, было просто галлюцинацией. Аластор не стал говорить о своей причастности. Сара, в итоге, поверила, что все произошедшие было не более чем шалостями ее воображения, а вот Лоурейту каким-то чудом удалось сохранить у себя одно из сердечек, так что он остался при своем мнении. Аластор едва не сошел с ума от волнения, когда понял, что произошло. У него в руках наконец-то оказался ключ по управлению своим полем: все, как Сара и говорила, только раньше ему не удавалось правильно следовать ее инструкциям. Через несколько дней и экспериментов Аластор узнал обо всем подробнее: поле исполняло не все невысказанные желания, а только самые искренние, порой даже не оформленные в образы, присутствующие в разуме только как едва уловимая дымка какого-то чувства. Управлять такими желаниями было сложнее всего, поскольку они ни в коем случае не должны были быть надуманными и созданными специально – как же тогда прикажете контролировать их? По всему выходило, что для снятия поля Аластор должен будет сильнее всего на свете пожелать финального столкновения двух миров, захотеть самого Соприкосновения, которого он до ужаса боялся. Аластор не мог представить, что могло бы заставить его хотеть, чтобы друзья и любимые рискнули своими жизнями, а половина привычного мира была уничтожена – никакая обида, даже самая сильная, не заставила бы его желать ничего подобного. В конце концов он решил поделиться своими размышлениями с единственным человеком, который не стал бы над ним смеяться и никому не рассказал бы о его силе. Тея выслушала внимательно, хотя Аластор знал, что она относится к нему с подозрением, потому что он хорошо ладит с маркизом. Для «разговора», хотя больше здесь годилось бы определение монолога, Аластор выбрал одну из комнат лаборатории, где никого не было. Он поманил Тею за собой тогда, когда почти все спали – она сидела и смотрела на пламя лампы, будто нисколько не нуждалась во сне, а потому поняла его знаки и последовала за ним. Аластор понимал ее язык жестов лишь частично, а потому не разобрал больше половины ответа. – Может быть, тебе надо желать спасения для всех, а не их гибели? – спросил голос Кейл от двери. Аластор даже не слышал, как она вошла, так что появление девушки едва не заставило его вскрикнуть от неожиданности. – А ты что здесь делаешь? – недовольным шепотом спросил он, поглядывая на дверь у нее за спиной, надеясь на отсутствие других посетителей. – Куда Тея, туда и я, – просто ответила Кейл, и без всякой просьбы присоединилась к ним, сев на пол возле лампы, поставленной Аластором в центре комнаты. Тея оказалась справа от нее, Аластор слева – они оба сидели в круге света, чтобы видеть друг друга. Прятать им в темноте было нечего. – Значит, ты все слышала? – спросил Аластор, хотя это итак было ясно. – Что же мне тогда делать? – Для начала – перестать бояться Соприкосновения. Ты никогда не сможешь его начать, если будешь бояться, – Кейл взяла Тею за руку и посмотрела на нее. Свет лампы в сапфировых глазах отразился словно маленький костерок. – Это я понимаю и сам, – проворчал Аластор. – А толку-то? Не думаю, что могу захотеть подвергнуть опасности всех нас. – Ну, если ты этого не сделаешь, мы умрем с еще большей вероятностью, – ответила Кейл. Тон у нее был учительский, но Аластор не протестовал, чтобы ему наконец сказали, что именно надо делать. Точных инструкций у Кейл не имелось, но ее уверенность оказалась достаточно заразительной, чтобы немного взбодрить Аластора, – Давай дождемся, пока зелье будет готово, освободим Тею и Лоурейта от проклятья, а потом ты уберешь поле и все начнется. Если будет Соприкосновение, каким бы опасным оно не оказалось, у Бриллиантов и Древа будет шанс все исправить. Если же его не будет, мы гарантировано все умрем, – она отклонилась к Тее, чтобы коротко поцеловать ее в губы. – Ты же не захочешь лишать нас всех шанса? Аластор согласно кивнул. Аластор уговорился с самим собой, что уберет поле, как только зелье будет готово – это давало отсрочку и время внушить себе, что ему на самом деле хочется начать Соприкосновение. Дела с убеждением шли не очень, и страх никуда не уходил, но в какой-то момент Аластор понял, что это нормально, и он никогда не сможет избавиться от страха. Он собирался сделать кое-что очень важное, и невозможно было не волноваться, думая об этом. Однако у него в самом деле не было никакого права лишать их всех шанса на спасение. Утром последнего дня Сара поднялась за завтраком, оглядела всех собравшихся за столом, ничуть не скрывая бледности и темных кругов под глазами, а потом сказала: – Ночью ко мне в сон приходил Джулиетт. Он сказал, что сегодня последний день. Змей больше не может поддерживать свой мир. Если сегодня Аластор не сможет убрать свое поле, Бриллианты воспользуются своей силой, чтобы проделать в нем дыру и создать брешь самостоятельно. Это не самое удачное решение, потому что лишних трат энергии нам лучше всего избегать, но оно будет лучшей альтернативой. – У нас еще ничего не готово с противоядием, – сказал маркиз, пристально глядя на нее. – Ты думаешь, это на самом деле важно? – спросила Сара, устало приподняв бровь. – Я думаю, нам дали это задание просто для того, чтобы мы тут не померли со скуки. Аластор сидел на своем месте неподвижно. Он чувствовал, как груз ответственности, давивший на него все эти дни, делается все легче и легче по мере того, как до него постепенно доходит смысл услышанного. Бриллианты смогут справиться и без него. Судьба обоих миров вовсе не находится в его неумелых руках, и они все могут быть спасены даже с полностью бездарным полуэльфом. От навалившегося облегчения стало трудно дышать, будто воздуха в легких сделалось так много, что они перестали усваивать его, и теперь просто надулись, как два воздушных шарика. Аластор приложил руку к груди, понимая, что кто-нибудь обязательно заметит его слабость, но никто ничего ему не сказал. Наверное, он всегда знал, что на самом деле не сумеет помочь, что снять поле ему не по силам – так что теперь, когда выяснилось, что это вовсе не требуется, едва мог прийти в себя. Он просидел за столом дольше всех, не найдя в себе сил подняться, но не съел ни кусочка. Его не стали беспокоить, и в комнатке, которую использовали вместо кухни, никто не задержался. Все словно понимали, что сейчас ему нужно побыть одному, окончательно уразуметь все, что случилось, принять отсутствие всяческого участия со своей стороны в будущем спасении мира. Аластор должен был продолжить попытки по снятию поля, но боялся, что так сделает только хуже, что все испортит. Джулиетт знает, что делает, так что его запасной план должен принести успех – кому же, как не Змею, созданному для равновесия между двумя мирами, решать, какой план будет лучше? Уж точно не какому-то там Аластору Блоу. Аластор сидел в кухне до тех пор, пока мысли в голове не истончились и не сделались неясными, словно очертания предметов, спрятанных в тумане. Он чувствовал приближение глубины, но не думал, что она ему снова понадобится. Может быть, в другой раз. Может быть, никогда.