Городские сказки

Трюмо стояло в темной узкой прихожей, на его полках оседали вместе с пылью зонтики, перчатки и ключи. Зеркало было старым. Эля, с тех пор как подросла выше полки, любила заглядывать в него из-за маминого шарфа, который пах духами и осенним ветром. Было что-то загадочное в пятнах патины на поверхности зеркала и в том, как ее лицо в отражении бледнело, искажалось и становилось немножко чужим. Эля знала, что если смотреть в зеркало долго, то можно увидеть… Но стоило ей заприметить движение в тусклой глади, похожей на поверхность тенистого пруда, как она тут же убегала в светлую, предельно этомирную кухню, попутно ударяясь всей левой частью себя о незакрытую дверь в ванную. Не закрывать ее было в Элиной семье традицией, бестолковой, но объединяющей. Эля всегда возвращалась: трюмо влекло ее, как магнит. Где-то в нем была спрятана дыра в потусторонний мир, и Эля шла на запах волшебства, как собака, учуявшая зайца. В полках трюмо лежал запасной зонт, ворох перчаток и средство для обуви. Перчатки Эля все перемеряла и потеряла к ним интерес, решив вернуться к этому вопросу, когда вырастет, зонт открыть не смогла. Средство для обуви отвратительно пахло. Лучшим жителем трюмо был мамин шарф, Эля любила заворачиваться в него так, чтобы вышитые алым хвосты волочились по полу, и проходиться до кухни с гордо поднятой головой, представляя себя средневековой королевной в плаще. То, что жило в трюмо, пряталось за отражением черного маминого пальто, повисшего на крючке напротив. Эля любила вглядываться в тусклую зеркальную глубину долго и упрямо, разглядывая таинственную неподвижность мира по ту сторону, дожидаясь вкрадчивого, осторожного движения за оттопыренным рукавом пальто. Тут она вскакивала и неслась привычным маршрутом на кухню, к свету, к запаху кофе, к маминому шершавому переднику с нарисованной собакой. От двери в ванную она научилась уворачиваться. Только однажды Эля осталась. Темная женская фигура показалась из-за мутного силуэта пальто. Сердце у Эли отчаянно колотилось где-то в горле. Фигура подплыла к самому зеркалу. Присела напротив Эли и поглядела на нее безмолвно. Она не представилась, но, оглядев ее спокойно сомкнутый рот и прямой взгляд, Эля нарекла ее тишиной. Так они замерли друг напротив друга, два очень похожих лица, разделенные стеклянной толщей. Разноцветными звездами поплыли над полочным горизонтом зазеркалья перчатки, изогнулся рекой зонт, надулся силуэтами гор мамин шерстяной шарф. Над горами и рекой, над садами в белом весеннем пухе, над морем и рыбами, над кухней и прихожей, над звездным небом большого города стало тихо. Потом хрустнуло ссохшимися рамами окно, впервые открываемое навстречу весне, зашагал кто-то по тротуару на улице, зашумела в кране вода, наполняя чайник. Жизнь по эту сторону зеркала потекла, полилась, побежала своим чередом. За запыленной стеклянной толщей старого трюмо осталась, дожидаясь своего часа, Элина тишина.