Городские сказки

Было утро, но Н. уже устала: работа, звонки, банковские переводы. Жизнь требовала от человека бойкости, подвижности, остроты ума. А за окном бледнел осенний день, беззвучно, как желтые рыбки, облетали с деревьев листья, и взгляд влипал туда, в это медленное, тягучее движение, в плавное и потрясенное шевеление угасающего мира. “Что, опять?” — удивлялась, казалось, осина у подъезда. “Что ж ты все ноешь, — шевелилась на ветру лохматая елка. — Соберись. Берешь и не опадаешь, вот что я тебе скажу”. Туман оседал на траве, на крыльце, на белой собаке, которая лежала во дворе и поводила ушами. Н. хотелось быть этой собакой и чувствовать влажное прикосновение воздуха к густой шерсти, и втягивать носом запах перепрелых листьев, и чувствовать телом сырой холод земли, грозный, напоминающий о зиме и о хрупкости, недолговечности любого тепла. Стоило Н. на пару минут сосредоточиться на работе, как взялся за сверло сосед. Подумалось, как хорошо было бы зажать руками уши и закричать. Звуки будто липли к ней, как залитый сладким пол к стопам, хотелось встряхнуться и сбросить их, и кожей почувствовать оглушающую осеннюю тишину. Она могла бы зажечь свечи, приготовить кофе, ненадолго, с добрососедской вежливостью связать того, кто сверлил, заткнуть ему рот кляпом и сесть на крыльце с ним и собакой, и стать частью потока времени, текущего неповоротливо по своему каменистому руслу, частью вот этого вот одного дня в октябре. Потом был рабочий созвон, и коллеги показались ей невероятно быстрыми, будто кто-то ускорил их, как видео на ютьюбе. Тогда Н. подумала, что человеческая жизнь как будто грубо, криво оторвана от жизни всего остального мира, связанного и взаимозависимого: облака, деревья, асфальт и собака, и даже качели на детской площадке были одним совершенным кадром, фиксирующим течение времени, но только не она, не ее ноутбук, не ее созвон, не ее проблемы с банком. Как это странно — быть человеком. Неотлаженный, то и дело сбоящий процесс. А где-то над городом было солнце, его свет проходил сквозь облака и ложился белой безмятежностью на крыши домов, собаку, качели и проникал в окно Н., и касался тыльной стороны ее ладони. Ей необходимо было сдаться, ненадолго опасть, осыпаться жухлой листвой, и она захлопнула крышку ноутбука со всей неповоротливой работой, вложенной в него, как все на свете в сумку Гермионы. Вскоре она пила кофе на балконе. Она была восприятие, обнаженное до костей, взгляд, превращающий волну в частицу, тишина, созданная для звука. Она была кувшином, до горлышка наполненным осенним днем, запахом прелой листвы, белизной собаки и поскрипыванием качелей на детской площадке. Она была белым листом, и мир оставлял в ней свои письмена. И может быть — так подумала Н. — это и значит быть человеком. “Прохладно”, — думала собака.