Городские сказки

С моего балкона видны кораблики: рыболовные, тянущие за собой сети; грузовые, с их контейнерным супрематизмом; белые туристические катера, стремительные, как чайки. Я смотрю на южное море за ушастыми пальмами сквозь свою северность — всё здесь слишком яркое, золотистое, веселое, телесное, всё подавляет меня своей витальностью. Я — бледное болотное растение, я держусь в тени. Кофе жарким утром стынет бесконечно долго. Время его остывания — время моего молчания, моей подготовки к новому дню. Я смотрю с балкона на кораблики, и с расстояния они кажутся маленькими, почти игрушечными. Такие были у меня в детстве — разноцветные кусочки пластмассы корабельной формы сантиметра по полтора в длину. Иногда бабушка говорила: «Не трогай маму, мама устала. Иди сюда, поиграем в кораблики». Так наступало время чудес. Бабушка всегда лежала. Взрослые объясняли: она болеет. Но мне не нужны были объяснения: в детстве мир принимаешь таким, каков он есть, и бабушка была для меня человеком, который по природе своей лежит, как накренившаяся над рекой осина. Она была женщиной-деревом, волшебным существом, к которому я шла в поисках мудрости, как к Дельфийскому оракулу, поднося дары — чай с сахаром, ягоды с огорода, печенье, уворованное из огромной керамической супницы в кухонном буфете. Бабушка лежала на диване, на высоких подушках, в узкой комнатке, которую называли «кабинет», и была не такой уж старой. Но я этого не знала. Семьдесят лет, когда тебе шесть — это океан времени, и казалось, что росток бабушки появился на этом вот диване где-то еще во времена динозавров. Кабинетом комната называлась потому, что когда-то именно здесь за большим письменным столом у окна бабушка и дедушка, учителя, проверяли тетрадки. Я садилась напротив дивана, и бабушка раскрывала на журнальном столике между нами карту мира, огромную, с потертыми краями, с зелеными долинами, желтыми пустынями и землисто-красными горными хребтами. По этому пространству имен и условностей плыли мои разноцветные кораблики. Желтый, минуя Гибралтар, заходил в гавань Танжера, золотился осенним листочком где-то между синим-синим морем и синим-синим небом Африки, и вздымались в порту длинные шеи подъемных кранов. Голубой стоял у входа в Босфор, прислушиваясь к песне муэдзина и запахам восточных сладостей. Красный огибал мыс Доброй Надежды, и у меня замирало сердце от собственной доброй надежды — предвкушения будущего, всех его нехоженых дорог, городов, полных древностей и новшеств, всех тех сказок, которых я пока не знала, и снов, которых еще не видела. Узкая комната распадалась, стены рушились. Мы с бабушкой стояли на палубе корабля, и брызги морской пены под нашими ногами были белыми, как чайки, а чайки белыми, как брызги, и всё это смешивалось над по-грозовому сизыми океанскими волнами. Бабушка рассказывала про Васко да Гаму и Кейптаун, про Копенгаген и Лиссабон («А ну-ка, это столица какой страны?»), про царственный Нил и его верный Египет. Грохотало море, скрипели на ветру мачты, я путалась с названиями стран и столиц. А где-то далеко-далеко за окном узкой комнаты-кабинета опускались сумерки, и волновались на ветру старые березы, и в их бушующей, как волны, черной листве зажигались звезды северного полушария: Вега, Арктур, Бетельгейзе. Мне было семь, когда бабушка умерла. Она предупреждала, что однажды — скоро — уснет и будет спать вечно, я понимающе кивала, такое поведение было естественно для волшебной женщины-дерева, удивительнее было то, что прямо сейчас она не спала и говорила со мной про Чили и Эквадор. Я осознала смерть в ее необратимости только после похорон, когда не нашла бабушку на привычном диване. То есть как она будет спать не здесь? Так узкая комната-кабинет лишилась чуда, которое жило в ней так долго, примерно со времен динозавров, с глубокой и страшной древности. Как далеко сейчас та комната. Я уже не могу в нее вернуться. Но рисунок звезд северного полушария в моем окне почти тот же. По утрам, когда стынет кофе, я смотрю с балкона на кораблики: вот тот желтый наверняка идет из Танжера, а белый — из Лиссабона (это столица Португалии, бабушка).