Warped and Bewitched

И сдохнуть на самом деле хотелось. Но ноги как-то ненароком привели в студию в пять утра, руки потянулись к остаткам «снежинок», пальцы расчертили дорожку… Давно Мэтт не пачкал нос. Видимо, тоже берег прежде, как Хоуп. Которой он изрядно осквернил личико и глотку. Но об этом позже, ведь оставалось главное. Упомянутый триггер. – Огоньку, Томми. И мальчик в кресле напротив был готов на все – так профессионально ему промыли мозги. Страсть, огонь, щелчок зажигалки. Мэтт курил обычный табак; без примесей. Было здорово. Порошок ещё оказывал влияние. Мозг воображал себя умнее, представляя мир четырехмерным пространством. И звуки были приятнее. И пробило на поговорить. – Твоя жизнь в безопасности, как думаешь? – задал вопрос Беллами. – Относительно, да, – довольно уверенно промычал Кирк. – Но ты не уверен? – Ты научил меня, что ни в чем нельзя быть уверенным. Отличный урок. Мэтт мог бы выйти неплохим учителем, но судьба распорядилась иначе. Он хотел прибегнуть к грубости, жестокости, но всего лишь посмотрел Тому в глаза. С какой-то жалостью, даже печалью. Махнул рукой. Бог с тобой, будто. Не станет он терроризировать друга лишний раз. Его мозг достаточно промыт. – Что думаешь обо мне? Глаза Кирка округлились. – Нет, правда. На чистую, давай. Хочу послушать о себе. Мэттью откинулся на диван и уставился в потолок. Сигаретный дым сейчас казался чем-то невероятным: такой лёгкий. Вот бы жизнь внезапно стала подобна дыму. Но разговор о безопасности? Томас молчал. Ничего нового о себе Беллами не услышит – оба были уверены. Однако… – Ты очень добрый, – улыбнулся Кирк. – Без нежностей и прелюдий… Хотя-я… О, дым, ты такой классный! Такой заебатый дым! – Несмотря ни на что, правда, добрый. Чаще всего хороший друг, хотя из-за тебя мы вдобавок в полной жопе. Ты меня защищаешь, через боль, но защищаешь. Я с тобой сильнее. И увереннее. – Я просил о себе-е, глупый Томми… – Прости. Да. Заветный порошок был Тому недоступен. Он уже не имел права принимать без разрешения Беллами – контроль. Хотя Кирк имел привилегии, он оставался собачкой Мэтта. Скажут занюхнуть хоть весь пакет подряд, дорожками, – сделает. Скажут загнуться от ломки, изувечить себя, пойти на преступление – да, Томас тут как тут. – Я закурю? – спросили осторожно. – Пожалуйста, – усмехнулся Мэттью. – Дым такой красивый. Ты посмотри-ка! Но Кирк не видел. Он продолжал. – Ты умный, думаю, пойдёшь далеко. Если закончишь все, тебя возьмут. – Куда? – Куда угодно! Мэтт, ты многого достигнешь… Однажды. – А если однажды не наступит? – Тогда ты останешься хорошим другом. Мне и ребятам. И братом Энтони. – Черт, чувак… Я слишком какой-то гиперчувствительный сейчас. Не надо о семье. И о семье замялось. А после Томас еще минут десять выклянчивал из себя приятные слова в адрес Беллами, пока запас не кончился. Кирк был тупым, как пробка. Может, в каких-то предметах отличился в колледже, но это лишь удача, случай. А так… На телефон Мэтта пришло сообщение. Он вальяжно поднял экраном к себе, чтобы разглядеть, и улыбнулся мобильнику. – Чего там? Смешок. Такого Кирк от Беллами не слыхал, не видел подобных эмоций. Может, действие эйфоретика? Или что там принял Мэтт? Метадон? Да вы цены видели?! Откуда у подростка… – Да я тут познакомился кое с кем… Даже не «подцепил». Успех! Идём вверх! – У-ух… – почти засвистел Кирк. – И кто она? Если она… – Она. Был бы Мэттью трезвым – врезал бы без раздумий. Но такое любвеобильное состояние! Вау! – Знаешь, думаю, это прикольно. – Что именно? – Забыть о глобальных проблемах и создать себе свою… Новую, – улыбнулся Беллами. Он печатал сообщение Хоуп. Она проснулась. «Доброе утро». – Доброе утро, – прошептал он себе под нос. – Как же тебя вставило! Я тоже хочу! Бдительности конец? А как же контроль? Все должно быть в рамках… Ситуация… – Бери. Только… Не переборщи… И Мэтт засмеялся самому себе. – А!.. Плевать! Бери сколько влезет. Сегодня праздник! – Какой? – потешался Кирк, медленно выискивая пакет. – День дня! И они оба закричали в голос. Так весело. Вполне может быть, в последний раз весело… – С днём дня! – скандировал Мэтт. И кинулся танцевать, отбросив телефон. Он посмотрел, как Кирк принял дозу. Подождал друга – минуты три, чтобы пошло. И вот они танцевали вместе. Как ни в чем ни бывало. Безопасно. Но это Мэттью учил: ни в чем нельзя быть уверенным.

***

Детсад, школа, работа – где бы пропасть еще? Если не колледж, у Беллами не было «высоких» мест для времяпровождения. Да и ПТУ становился таковым в его жизни лишь за счет общего уровня остального. Разъебанная квартира в многоэтажке, просыревшее все, плесень, наркотики, спившиеся с рождения товарищи. Что же до Ховарда? О, у него даже образование было в сотню раз престижнее, чем все нажитое Мэтта. Которого, к слову, нотариально даже и не было. – Мэрилин, это серьезно. Вздыхали. Конечно же серьезно. Дело-то шло об одержимости и психических отклонениях… Доминика. – Да, я понимаю, – отвечали погодя. – Но… Слушай, ты пойми меня, я же погорячилась. Ты… Тебе не понять. – У меня тоже есть дети. Тоже двое. Мэрилин молчала. – Но ты никогда не испытаешь именно материнского чувства к ним. Отцы – они же другие, они о другом. – И тем более нам хочется быть им защитниками. Ты все правильно сделала. – Доминик… У меня не было отца, я его даже не знала, даже имени… Женщина всхлипнула бы, если бы не заела (не запила) всю боль еще в подростковом возрасте. Неосознанно. – И, поверь, я бы не простила его, сдай он меня в органы. И мать… – Мать у тебя была, я ее помню, – вдруг захотел вставить Ховард. – Дура дурой. Уверена, однажды так про меня скажут и мои мальчики… Доминик молчал. Трубка потела, телефон в руках скользил. Как же, как же ему выманить мальца к себе поболе, поближе! Ах-х! Зараза! – Ты отказываешься давать показания? – повторил вопрос Ховард. В третий или четвертый раз за пару минут. – Я сглупила. Дура дурой, говорю же. Погоряч… – Ты понимаешь, что нам придется обратиться к высшим органам? И тогда это будет чересчур серьезной суетой для всех нас. Понимала. – Адвокат, – только и вышептала Мэрилин. Сорвалась. Добыча сорвалась. Но это ничего. Ни-че-го. У Доминика была информация. И хорошее образование. А еще он был упрям как баран и добивался целей, когда они нескромно переплетались с обсессиями. Кто ж здесь еще дура дурой? Истинно Ховард. – Миссис Беллами отказалась, – передал Доминик. – Делать тебе, что ли, больше нечего? – уже нагло смеялся над ним начальник. – Дом, я же всего-то выписал план… Сколько ж поросят пускают по венам за гаражами Уотфорда? Десятки. Их и лови. – А эта мелюзга? – В покое его оставь… – Я должен… – Ты должен, Ховард, выполнить план, – строго высказался тот. – Парочку в тюрьму. До середины марта. Сказано было – выполняй. – Мне нужен именно этот в тюрьме, как ты не пон… – Тебя отстранить? Щелк-щелк. Только не это! А зубки-то уже скрежетали, гнев и ненависть подходили к самому горлу. Щекотали нерв, ныли, плескались. Кричи, Доминик! Вопи, ори, ной! Давай-давай, покажи нам всем, как ты болен! – Изначально ты преподнес мне эту шушеру как потенциального психопата. Я поверил. Я доверяю тебе, Дом, ты понимаешь? – давили умело, колко. – Да… – И я доверился в этот раз, потому что услышал веские причины. Социальная безопасность, попадание под статьи, наш типаж. Не забыл, где работаешь? До-ми-ник мол–чал… – Где ты работаешь, Ховард? – потребовали жестко. Стискивали. – Психиатрическая клиника для осужденных преступников, – кивнул Доминик. – Кем? – Начальником охранного отделения. – И почему мы занимаемся такими привлечениями со стороны, помнишь? – Потому что… Это все секретные спецоперации. Практически государственная тайна. Ховардом были довольны сполна. – Наша прерогатива – сажать тех, кто удобен. Изначально твой этот Мэтт был удобным. Теперь я вижу, что, кажется, мальчишка преуспеет… – мужчина рассмеялся, едва удержавшись, чтобы хрюкнуть. – Преуспеет в чем? – переспросил Доминик, оскалившись одновременно с тем, как поднял брови и выпучил глаза. – С тем, чтобы дурачить таких, как ты. Смех перерос в свинство. И в этом была вся картина. Ищите здесь аллегории, метафоры – прочую хуйню – сами. Мне за подобное в лоб прилететь может. А я жить хочу. – Плевать мне на Уотфорд. И на тебя, Дом, если честно, тоже плевать. Ножки подкосились. – Пусть хоть твой Мэтт перережет половину Лондона. Пока он нам неудобен – мы его не тронем. Или думал, что здесь все по-честному? Больше всего сейчас хотелось разорвать себя на куски и хлопнуть дверью за спиной. Но Ховард с уважением в лице удалился, спокойно прикрыв за собой, оказываясь одиноким в коридоре. Только здесь он сжал кулаки, что было мочи, и состроил гримасу. Такой эмоции явно не описать литературным языком. Да и вообще словами. Мне-то похуй. Проблема в том, что и я слов не нахожу. Среда. День тишины, вроде, было обещано такое? Доминик вон вышел с больничного, готовый работать, надышавшись таблетками и духотой квартиры. А его – под зад. Причем, ладно бы, просто так, чисто от начальника, – он бы понял. Не привыкать. Произошло страшное: начальник встал на сторону Мэтта. Сдохнуть-то на самом деле хотелось. Только Ховард не был способен осмысливать ситуацию здраво, воспринимать критику, доводы. Он не был способен компенсировать во вред себе. Такие, как Доминик, – несчастные рожденные в гетто, с клеймом на лбу, выжженные чернухой жизни, – воспитывались иначе. Без воспитания, если кратко. Если в подробностях – через призму насилия. Где любая проблема решается агрессией, жестокостью и… Избиением жены, например. Дороти перекрикивала проснувшуюся Мэдисон, а бедный Джеймс, не находивший себе места, прятался от отца в шкафу. Благополучие? Это оно для вас? Если так… Знаете, даже говорить не буду, жаль мне или же я солидарна с вами. Каждому свое. Родителей не выбирают. Пути Господа неисповедимы, блять. Доминик замазывал водкой кулаки, изуродованные об стены сразу после того, как побывали на лице Дороти. Синхронно с этим вливал спирт в себя. Ни капли не сожалел о содеянном. Пока что? Вряд ли. В соседнем дворе сияла улыбка. Того, кто поганил жизнь Ховарда вновь и вновь, толком ничего не делая. Не подозревая об этом и о многом другом. Счастливый, ударенный какими-то сверхъестественными чувствами – что это вообще такое? Размазня, скажете вы. А я отвечу: да, ну а хули? Мальчишка, всю жизнь скитавшийся по тропинкам судьбы, изрезая себе запястья терниями. Мальчишка, которому выпала доля быть таким неудачливым, но таким сознающим. Естественным в своей среде – способным к мимикрии под единицу блядского общества без усилий и, собственно, без задних мыслей. Это было в его крови. В его генах. Ирония достигала здесь своего апогея. Но хватит этих заумных слов. Я же и сама не далеко ушла от Мэттью. Такая же простая девчонка из провинциального гетто, что с меня взять? Но, знаешь, дорогой мой читатель… Пишу про Беллами, с болью на душе пересказывая его историю, и будто отрываю от сердца часть себя. Будто о себе пишу. Будто… Будто зашла слишком далеко и забыла, кто здесь главный. А главным был Мэтт, бегущий по двору Уотфорда. – Здесь? – шептали за спиной. – Ага. Вот эта щель, кирпичная, – кивал Беллами, удовлетворенный заранее. – Снимешь? – Стой тут. Дай сигарету. Все шло по накатанной. Вниз. Ведь если Мэттью брал наркотики не через руки, значит, он перешел на новый уровень. У него такого прежде не было. Наверное, потому что до этого периода Беллами четко осознавал значение слова «контроль». Но трещина в жизни разрасталась. Боль со временем прогрессировала, как опухоль, уничтожая по кусочкам все существование. И, если быть честным, для Мэтта этот сценарий был наилучшим. Здесь он хоть немного ощутит счастье. В последний раз подобное он испытывал, когда родился Энтони. Театрально покуривая сигарету, Беллами отстраненно сунул пальцы в щель и нащупал пакет. Снял, узнав – изолента. Оно. Для того и требовалось легендарное «огоньку, Томми». Для того требовалась промывка мозгов трио: не только Тома, но и Криса с Энди. Только вот Хоуп, ставшая соучастницей, совсем не входила в планы. Однако каким грандиозным нонсенсом оказалась. – Готово, – шепнул Мэтт. – Пойдем быстрей. Он крепко взял Хоуп за руку. Под курткой спрятались тридцать грамм соли. И только малую часть Беллами отводил для себя и своей девочки. – Мы, блять, почти Бонни и Клайд, – продолжал нашептывать Беллами, пока лифт поднимал их в квартиру Хоуп. Они то страстно целовались, то испытывали судороги в ногах, отчего-то дико смеясь, а не взрываясь от ужаса. Абстинентный синдром. Ломка. Тут было не до страха. – Они же сдохли, – хохотала девчонка. – А мы не умрем, – верно обещал Мэтт. И снова целовал. И снова. И снова. – Никогда. – Никогда не умрем? Девятый этаж. Лестничный пролет пешком – и одинокая коморка милой мисс Ньюэлл. – Мы никогда не умрем, – твердил Беллами. – На хуй смерть. – На хуй смерть, – вторила Хоуп, елозя ключами, пока Мэттью раскрывал изоленту и доставал порошок. Дорожка. Еще одна. И самое время, чтобы сказать: – На хуй всех. Ведь семнадцатое февраля уже завтра.