Warped and Bewitched

В электричках шманали меньше, чем в метро. Особенно от конечных станций – да всем было нахуй плевать на эти окраины. И так было ясно: безбилетники, шпана, пьяницы. Об этих правилах знал Мэттью – поэтому предпочитал наземку. Об этом знал Доминик. И о том, что Мэттью избегал метрополитен. Беллами послушно дождался утра, попрощался с Хоуп и приставил рядом с собой сторожевого пса – Томаса. Хиленький, конечно, да и мозги теперь-то набекрень, зато свою работу выполнит бесперебойно. Это Мэтт уже проверил. Станция Уотфорд-Норт, пригородная электричка, четыре остановки до конечной. Если выходить на каждой, торговать в пределах вокзала, а после садиться дальше – не придётся ехать даже половину пути. Уотфорд-Норт, потом Гарстон, Брикет Вуд. Для следующего пригорода в рюкзаке не останется ничего. Не останется раньше, если Мэттью вновь захочет дозу. Парни ожидали на платформе: Томас терпеливо ввинчивал своё тело в скамью, Беллами стоял, глядя в сторону прибытия. Вот-вот должно загудеть. Чуть поодаль от перрона, скрывшись за голыми ветвями деревьев, просвечивала неприметная машина. Мужчина в гражданском как-то невзначай кидал взгляд на мальчишек, отворачивался, потягивал кофе. Две минуты спустя на платформе закопошились, бабушки побежали занимать все свободные места, хлынула толпа. Мэттью и Томаса было легко потерять в таком хаосе, но Глен Роу, напомню, слишком серьезно относился к своей работе. – Северное направление, ты был прав, – сообщил он по телефону. – Электричка до Сэйнт Олбис Эбби. – Я всегда прав, – грубо и самодовольно прозвучало на другом конце. – Заходят во третий вагон. – Спасибо за патруль. Вот это так действительно щенячий, блять, патруль. Беллами был в электричке. До Сэйнт Олбис Эбби. Сойдёт на следующей станции, но это уже имело значения. Он держал рюкзак в руках, крепко сжимая лямку, и даже не думал закинуть на плечо. Обходил пассажиров, как мог, не намереваясь толкаться. Главное не привлечь внимания. Томас следовал за ним, будто охранник. Обыкновенные подростки Уотфорда. Они совершенно не выделялись. В вагоне несло спиртом, дешевым табаком и старостью. В соседнем пахло лихорадкой и жаждой крови. – Оцепить платформу Гарстон, – последнее, что сказал Ховард. – Выезжаю. В Гарстоне ждал тёплый привет. Знаете, что ещё может обжечь? Заделаться тверже, чем сталь. Шаг вперёд – сейчас начнётся шоу. Доминик встал в упор к стеклу. Дверь перед ним вот-вот раскроется его же грубыми руками, накаленными желанием врезать. Размять костяшки. Влезть в перчатки. О, эти особенные вставками. Металл. Спасибо жёнушке за такой подарок на день полиции. Идеально впишется, будет очень Беллами к лицу. Так-так… У Ховарда было шесть минут, их с Мэттью разделял один вагон, на пробежку до последнего останется четыре. Не щелчок – хруст! – двери раздвинулись. Второй вагон в распоряжении Ховарда, людей здесь было поменьше. В своей парадной форме, с исказившимися лицом, готовый к победе и триумфу. Доминик топтал железо под ногами, удар возрастал от тяжелых армейских ботинок. Последняя дверь. Все решается здесь и сейчас. Ховард медлил. Ладони в перчатках потели. Гарстон будет через три минуты. Шаг сбавился. Доминик рыскал по всему вагону в поисках исковерканного жизнью лица. Бледное и худое, с глазами побитого, вскоре оно утонет в синяках. Мэтт сидел ближе к концу, по ходу движения электрички. Рядом качался Томас. Рюкзак зажали между ног. Не у одного Ховарда потели руки. Все затряслось, когда Доминик увидел Беллами. Все начало рушиться, когда их взгляды пересеклись. У меня нет выбора. Прости, братец. Прости, мама. Мэттью вскочил как ошпаренный, в два счета сокращая расстояние. Кирк, ухваченный за локоть, сиганул следом. Ховард огрызнулся и ускорил шаг. Выламывались двери, бедные старушки падали в обморок от происходящего. Запах спирта плёлся за Беллами, за Беллами наступал Доминик. Горело, жужжало. Грубая подошва колотила пол. Мэтт сбивал все на своём пути, перепрыгивая оставленные сумки, коляски, детей. Томас поспевал, но запинался, хотя знал – за осечку не простят. За осечку не простит себя Ховард, и он был безжалостен, и он сметал любые препятствия. Не перепрыгнуть, но швырнуть в сторону коляску. Пнуть сумку. Оттолкнуть ребёнка. Он знал – у него было время. Тратить силы впустую и бежать – бессмысленно. Вряд ли у Мэттью хватит смелости нажать на стоп-кран. Двери все равно не раскроются по щелчку пальцев. Но по щелчку пальцев можно было сотворить кое-что интереснее. Четвёртый вагон, пятый вагон, шестой. Беллами забился в седьмом, прячась в крайнем тамбуре. Дальше бежать было некуда, позади стена. Томас хлопнул последними дверьми. Удерживать их – глупая затея. Ховард на голову выше и физически сильнее. Грубый топот сокрушал все вокруг. Террор во всей красе, пассажиры шарахались, Доминик был неумолим. Но стоило ему достичь середины вагона, как в тамбуре, прямо на его глазах, явилось чудо. Я сожгу тебя к чертям собачьим. Я покалечу тебя самыми исключительными способами. Я уничтожу тебя и буду истязать так, что ты будешь молить о пощаде. Ты возжаждешь смерти. Ты похоронишь себя сам. Те же наклонности присутствовали в голове Ховарда пустым звуком. Но слова читал Беллами. И он впервые ощущал такую первобытную ярость, когда зазвучал приказ: – Огоньку… Томми. Как бешеный пёс, Кирк, не двинув ни мышцей лица, беспрекословно выполнил. Всего один взмах; движение – пламя. Наконец Томас пригодился. И даже не сдал Беллами. И даже не сдал никого. За считаные секунды и враз уничтожились любые вещественные доказательства. Рюкзак Мэтта и все в нем содержимое жглось какой-то зажигалкой. Как нелепо. Неожиданно ли? Как глупо погорело все. И испепелилось, нагло и предусмотрительно пропитанное керосином. И если Томас был бешеным псом, то Мэттью становился псом голодным. Голодным и жадным до положенной ему дозы. Не эйфории. Адреналина. Доминик выбился, план погорел. На станцию Глен прибудет минуты через четыре, не раньше, а Гарстон уже маячил впереди. Электричка замедляла ход. По обе стороны Беллами встретят ищейки, но он перепрыгнет и их. Рюкзак догорал на глазах всего вагона, Ховард наблюдал за пламенем через стекло. Он перешёл на бег. Мэтт поднял руки, готовый сдаваться. Вагон резко тряхнуло, поезд остановился. Станция Гарстон, следующая станция… Доминик покачнулся, едва удержавшись на дрожащих ногах. Упёрся руками в первые попавшиеся сидения, кое-как дотянулся до дверей, но впечатался в них, теряя драгоценные секунды. – Там собаки, – сообщил Томас. – Вижу, – черство скинул Беллами. Момент истины? Кажется, и в этот раз отложим. – Беги напролом, – отдал последнюю команду Мэтт. – А ты? – Беги, – прошипел тот, и в разбитых глазах Кирк увидел озверелую боль. Двери раскрылись. Ховард вернулся к себе прежнему и был готов действовать. Мэттью испарился в тот же момент, вылетая сквозь двери. Через ограждения, сбивая себя с платформы в кусты, буйно продолжая бег. – Взять его! – надорванным горлом выкрикнул Доминик, слезая на перрон. На Томаса всем было наплевать. Но Беллами так просто не догонят.

***

Дороти вернулась замерзшая, но расслабленная прогулкой. Мэдисон спала довольно крепко, ножки размялись, да и начинало теплеть – красота. В квартире было тихо и как будто бы пусто, но первое впечатление оказалось обманчивым. Джеймс перебрался с кухни в комнату, создавая видимость бурной деятельности. Даже взял своими обшарпанными ручонками карандаши, попытался выполнить домашнее задание. Насчёт прогула его матери уже позвонили, та все уладила. Но как часто вы наблюдаете ребёнка, который сидит над уроками в канун выходных? Только если он что-то скрывает или напроказничал. – Джейми? – позвала Дороти. – Сынок? Он не выполз, но откинул карандаш и послушно сидел за столом. – А, вот ты где, – женщина улыбнулась, когда увидела сына в комнате. – А чего не отвечаешь? Мальчик пожал плечиками, состроил виноватый взгляд. – А папа ушёл? Ботинок его не видела… – Ушёл, – кивнул Джеймс. – Хорошо, – ответила та, ничего не подозревая. Сжавшись, малыш продолжил закрываться в учебе, пытаясь уйти от реальности. Мэдисон очень скоро оказалась в кроватке, а еще минут через пять все внимание Дороти уже посвящала сыну. – Солнышко, – позвала она вновь. – А ты… Не знаешь, куда ушёл папа? – На работу… – прошептал Джеймс. – А куда именно? Мальчик только знал стандартное: большое здание без окон, строгая секретность. О своей работе Доминик почти не говорил в стенах квартиры, ничем дальше «я полицейский» не делился. Правда раскрылась Дороти, да и теперь мы можем сказать, что и там – не до конца. У кого же самая истина? Кто же докопался? Вопрос созрел у Дороти не просто так. Она обнаружила, что в шкафу с одеждой было перерыто, словно Ховард собирался впопыхах, ухватывая с собой все самое необходимое и ценное. Но ничего, кроме одной коробки, не выдавало намерений. Это была подарочная упаковка от перчаток. С металлическими вставками. Упаковка, которую Ховард вскрыл в день полиции, но никогда больше не трогал. Кажется, до сегодняшнего утра. – Ты не видел, папа брал перчатки? – Не знаю, – Джеймс покачал головой. – Всё-таки, ощущается мне, что врешь ты… Мэдисон играла беспощадно и о хороших вступлениях знала больше современных актеров. Уже во второй раз она сорвала допрос – Дороти была вынуждена кинуться к дочери, когда та завопила из-за двери. Что-то здесь было не так. И с малышкой, и с Джеймсом, и с Домиником. У Мэдисон в последние пару недель начались жуткие проблемы со сном; придётся обращаться ко врачу. Джеймс нагло врал, материнское чутьё не подводило, да и явился вдруг весь в ссадинах. Мальчишка слишком аккуратничал по жизни – он не мог запнуться и так раскорчевать своё лицо об асфальт. А Доминик… То пьяный, то трезвый, но множественно агрессивный, что Дороти думала: лучше б пил. О том, что в паре миль от дома развязалась погоня а-ля федерального уровня, никто даже не подозревал. Все чинно ждали папочку. Скоро-скоро он придет, все-все расскажет! Папочка гордился Джеймсом, ах! А вот Мэтта не ждали. Никто даже не терял. Разве что малыш Тони. Но побаивался матери, которая вдруг прикладывалась к бутылке с утра пораньше, пропуская рабочий день. – Мамочка, – пискнул он, выйдя на кухню. – А Мэтти… – Пошел вон, – гаркнула та. И не оставалось ничего кроме отступления. Тони спрятался за дверным косяком. На студии дымили косяком травки. Кристофер и Энди были на позициях Дороти и Джеймса – не вкуривали ни черта, кроме того, что курилось. – Кажется, здесь был Беллами, – заподозрил Уолстенхолм, когда только зашел внутрь. – Кажись, – поддакивал Энди, рассматривая беспорядок. У них даже не промелькнуло в мыслях, что подобное могло означать начало спецоперации. Что не стоило курить травку в потенциальном местонахождении подозреваемых в делах. За ними же следили. Ну, или только за Мэттом. Все же Беллами был несколько благодетельнее и добрее к миру, чем Ховард. Мэттью не желал зла семье Доминика и даже ударился в замешательство, узнав в мальчишке с улицы сына Ховарда. Ховард же держал под прицелом всех носителей фамилии Беллами, готовый терроризировать и близких, и родных, и его друзей, лишь бы добраться до сути. Но пока его не интересовал даже Томас, которого не поспешили задержать прямо на платформе. Ослушавшись указаний Мэтта, оцепенев от страха, либо то был побочный эффект воздействия на психику, Кирк не побежал, а ступором стоял в тамбуре электрички. Так и отправившись далее по маршруту, топча пепел и погоревшие остатки рюкзака. Полицейская машина не успела. Глен отстал. Ищейки сбились с курса; одну из них Мэттью задушил, предварительно переломав ей лапы, когда та рискнула наброситься. Доминик подвернул ногу, пытаясь угнаться за Беллами, но продолжал бег, заряженный агрессией. Весь в грязи, добравшись до своего дома окольными путями, Мэтт полулежа приехал на девятый этаж. Оставшийся лестничный пролет он карабкался – дыхалка сбилась, тело отказывало. Выдержки хватило, чтобы грубо постучаться в единственную квартиру, где ему откроют. Через пару мгновений Беллами увидел спасение в глазах, печально смотревших сверху.

***

Мэттью знобило, он трясся под кипятком, отмокая в душе. Хоуп сидела рядом, на ледяном полу, и регулировала воду, вечно поправляя Беллами пряди волос. – Что же теперь будет? – спрашивала она в ужасе. Ей ничего толком не рассказали, но дело пахло керосином с самого начала – вплоть до момента, когда керосином же было пропитано как единственное видимое решение. Мэттью кидался обрывками фраз, большую часть проговаривая в своей голове, четко уверенный, что озвучивал все до единой. – Он меня закроет, – с треском сказал Беллами. – Это было ясно с первого дня. Ког-гда мне б-было восемь. Хоуп сделала воду холоднее, надеясь, что это поможет Мэтту. – Кто – он? – Как ты меня слушаешь в-вообще? – грубо спросил тот, но не перестал своего рассказа. – Этот Ховард. Ебать его… – Тот офицер? – догадывалась девчонка. – До офицера ему д-далеко. Он только лишь… Только… Замолчало. Хоуп вставлять слов не решалась; ждала. Они были знакомы пару суток, но за это время девчонка многое смогла узнать про Беллами. В спасателя играть не приходилось, да и травм у нее с детства хватало, чтобы нашлись игры посерьезнее. Она слушала – после некоторых пауз Мэттью всегда продолжал. – Я ненавижу тот день, когда впервые увидел его, – со злостью проскрипел Беллами. Он обнял себя за колени еще крепче и подставился под воду. – Десять лет назад. Кипяток брызгал на Хоуп, но ей было все равно. – Он приходил на детскую площадку, а я всегда был там один, у меня не было никого. Он следил за мной, так могло проходить по несколько часов, но я был маленький, ребенок, я… Я думал, что это ничего. И мама его знала. Они были друзьями, вроде, вместе учились в школе. Знаешь… Я не придавал этому значения. Казалось, еще чуть-чуть – начнет задыхаться. Но Мэтт держал себя в руках, хотя было тяжело. Зубы стали меньше стучать, сознание прояснялось. – Потом он пропал на несколько лет, я слышал о нем раз в год от матери, она что-то говорила… Мне было наплевать, пока в один день… Снова площадка, снова он, его слова… Усмехнулся. – Он сказал, что я просто ничтожество, обыкновенный подонок без будущего. И эти слова сожгли меня заживо. Это был момент, когда я начал гнить изнутри сильнее, чем раньше, – Мэттью перешел на сокрушенный шепот, а после поднял взгляд и посмотрел в лицо девушке. – Эти слова разрушили меня, Хоуп, понимаешь? Это были не глаза – стекло, разбитое в мельчайшую крошку. До пыли, до самых сокровенных желаний, до всех надежд. Надежд на будущее; хоть на какое-нибудь. Хоуп ужаснулась. Беллами впервые назвал ее по имени, обратившись к ней. Она хотела взять его за руку, но решила, что момент крайне не располагал. Нервно. – Я стоял на учете с десяти лет, уже в пятом классе. Кто с района будет лучше? Но почему-то Ховард следил только за мной. Почему-то он следил только за мной, когда я играл в мяч на площадке. Мне было восемь! – он почти вскрикнул. – Он искалечил меня, проклял. Я такой из-за него… Из-за него! Мэтт был пылче кипятка, от него шел пар теперь не только из-за воды – от ужаса. – Ты думаешь, я хотел становиться таким? Думаешь, я всего этого хотел?! Крик прошелся по ванной, застрял под потолком и ударил Хоуп дважды. Она съежилась, но теперь решилась протянуть руку. Ее пальцы перекрыли воду, стояла духота. – Я не хотел, не хотел, не… Пальцы шагнули дальше, девушка прислонила их к потрескавшимся губам Мэттью и попросила тишины. Не раздеваясь, в чем была, Хоуп залезла в душевую и села на бедра Беллами, крепко прижимаясь к разгоряченному телу. Ладонью она примкнула голову Мэтта к своей груди, избирательными движениями поглаживая мокрые волосы. – Я просто хотел быть нормальным, – послышался всхлип, отдавший вибрацией. – Как все нормальные дети из нормальных семей. Я просто хотел, чтобы у меня тоже был отец… – Я знаю, – от истощения прошептала Хоуп, не переставая гладить Беллами. Она поцеловала его в макушку и прижалась сильнее. – Я тоже всего этого хотела. Они молчали. Мэттью горько заплакал, прячась в женской груди, жмурясь от боли и страха. Его пальцы лихорадочно сжали тело Хоуп, как будто в любой момент девушка могла испариться, растворяясь во влажном воздухе. Беллами трясло. Он пытался прекратить, но от попыток лишь начал рыдать сильнее. – Моих родителей убили, когда мне было одиннадцать. Я даже не знаю, кто и как, – вдруг произнесла Хоуп. Она говорила уже бесчувственно, как бы рассказывая свою историю, оставив эмоции в прошлом. – Меня передали дяде, брату моей матери, а уже через полтора года он изнасиловал меня вместе со своим другом. Мэтта прошибло. Все оцепенело. – Я терпела это несколько месяцев. А потом одной ночью дождалась, пока дядя напьется и уснет, и зарезала его. Беллами не знал, стоило ему отпустить девушку или наоборот сжать сильнее. Нуждалась ли такая в поддержке и его объятиях вообще? – Меня спасла его сестра Марта, она подтвердила, что я оборонялась. Вскрылись предыдущие изнасилования дяди, многие дали показания в мою защиту. Я легко отделалась, если так можно сказать, а Марта забрала меня к себе. Хоуп выдавала это без запинок, как будто придумала в том же возрасте и уже не в первый раз повествовала. Только что-то в голосе девушки подсказывало Мэттью: о подобном и тем более таким тоном рассказывать небылицы не станут. В эти секунды Беллами проживал с Хоуп всю ее боль, он знал этот привкус тошноты исключительно. – В прошлом году тетя уехала на материк, я сменила имя и взяла ее имя вторым. Это мой талисман как будто, я живу все еще только благодаря ей. – Я не знаю, что сказать, – сухо отреагировал Мэтт. Он не понимал, стоило ли ему ненавидеть себя или жалеть Хоуп. Или ненавидеть себя за то, что испытывал хоть долю жалости и сожаления. – Ничего не говори. Они отстранились друг от друга и несколько мгновений перебрасывались хладнокровными взглядами. – Теперь я доверяю тебе себя, – посвятила Хоуп. – Как ты. – Это слишком, – Беллами сглотнул от нервов, его руки ослабели, немые падая вниз. – Я понимаю, что ты чувствуешь. – Знаю. Мэтт тяжело выдохнул. Как будто через касания и шепот он мог передать девушке все свои мысли до последней. – Ты хочешь его убить? – Хочу, – жадно, но устало признался тот. – Но понимаю, что легче от этого не станет. – Ты собираешься что-то делать? Сделать? Оставалось только ухмыльнуться. На сжигании рюкзака и натаскивании Томаса спектакль не заканчивался. Напротив, это, скорее, было приманкой для Доминика, как красный платок разъяренному быку. Здесь все только начиналось. – Что ты собрался сделать? – слегка напуганная, спросила Хоуп, хрупко обняв Мэтта за плечи. – Я не хочу убивать его, – подтвердил Беллами, надеясь облегчить напряжение. – Я хочу, чтобы Ховард убил себя сам. Девушка не оробела. Ей было любопытно. – Только не говори, что ты затеял всю эту тему с наркотиками специально… – Нет, – отрезал тот. – Наркотики были ошибкой. Я потерял контроль. И надеюсь вернуться. – У тебя есть план? О, у Мэттью он был… – Он меня закроет, – повторил Беллами. С этого начался его монолог. – Я лишь оттягиваю момент. Было мерзко говорить о неизбежном. – Он закроет меня в своем участке. Будет настоящий пиздец. Скорее всего, он будет насиловать меня и избивать до последнего. От одного только слова у Хоуп похолодело до самых пяток. Сердце пропустило пару ударов, хотелось задохнуться. Может, девушка отпустила прошлое, но уже ни за что не забудет то, что с ней сделали в тринадцать лет. – У меня есть странная просьба, – щеки Мэтта заметно покраснели. Дело было не в кипятке. – Удиви, – Хоуп впервые за все это время улыбнулась. – Я не хочу, чтобы Ховарду досталась вся моя боль, – затянул парень. Пришлось подвести и выдохнуть: – Ты можешь трахнуть меня пальцами? Девушка подвисла, не веря ушам. Но быстро сообразила, что все это входило в план Беллами и было не более чем продуманной мерой. Ведь вряд ли Доминик Ховард собирался устроить заключенному трепетно-романтический первый раз. Она кивнула, не став спрашивать лишнего. Мэттью шепнул вдогонку тихое «спасибо», чтобы как-то завершить мучительный разговор, и сжал Хоуп в объятиях крепко-накрепко. Хотелось не отпускать ее до самой смерти, но знал: придется. Долго ему здесь не укрыться, подставлять девушку и лишний раз рушить ее реальность – высший грех. – Я ненавижу день, когда впервые увидел его, – еле слышно шептал Беллами, утыкаясь в Хоуп. – Блядских десять лет назад… В соседнем доме, в идентичной ванной, звучали знакомые слова. Доминик судорожно трясся, от воспаления рассудка ударяя плитку, упираясь в стены. – Я ненавижу день, когда впервые увидел тебя, – с залпом ругался Ховард. – Блядских семнадцать лет назад.