Warped and Bewitched

Пепел падает мимо, сигаретные крошки усыпали стол. Между оцепенением и очередной болезненной мыслью Мэрилин запивала горечь табака чаем, закончился алкоголь, от всего тошнило. Ее не трясло. Пока что нет. От одной мысли к другой, но все мимо, мимо. Тут криво, потом снова не так, о третьем думать было попросту страшно. А кому сейчас не страшно? В пригороде враз опустело, потухли кварталы, что-то сломалось. Здесь не пахло цветами, деревья не до конца позеленели, приближение весны ощущалось сгустком серости. Давило в ребрах, ломало спину и морочило голову. Как будто этот февраль никогда не закончится. А что могло быть хуже февраля? Где-то возле порога крутился Энтони, уже одетый и начавший потеть, но послушно ждущий маму. Ах да, понедельник. Мэрилин должна была отвести сына на какие-то дополнительные занятия. И давно мальчишка записался на кружок, стал чем-то увлекаться, самостоятельно проявил интерес? Да поебать. Может, это на математику к Томасу? О, если так, было бы неплохо перекинуться с Эллаей Кирк парой слов… А хотя. Точно. Поебать. – Мамочка, что-то случилось? – пролепетал Энтони, увидев, что Мэрилин вставать не собиралась. – Ничего, – огрызнулась та. – Одевайся. – Я уже одет. Женщина со скрипом повернулась. И правда: куртка, теплые штаны, зимние ботинки. Даже не чумазый, собрался сам. И рюкзачок прихватил. Мэрилин едва затушила сигарету и допила оставшийся чай залпом, сглатывая сухость от табака. Выходя из-за стола, она пошатнулась, слабыми руками хватаясь за спинку стула. Голова закружилась, в глазах потемнело. Во второй раз спрашивать, что же случилось у его мамочки, Тони не стал. Но было слишком очевидно, что недуг прокрался гораздо глубже, чем могло показаться с первого взгляда. Мэрилин пару раз моргнула, выпрямилась и накинула старое пальто. Даже не потрудившись одеться не то что получше, но хотя бы потеплее. Выйдя на улицу в затасканном домашнем платье и… тапочках. Ей было наплевать, что подумают другие, когда она не видела дальше вытянутой руки. Взгляд был мыльным, все вокруг – неконкретным. И Энтони что-то пищал под боком, но Мэрилин слышала только звон в ушах и поддакивала мычанием. Они проплелись пару кварталов, Тони быстро смекнул, что за руку его мама сегодня не возьмет. Но радость нашла его в другом – знакомое доброе лицо среди замусоренных дворов. И Энтони, как полагалось мальчишке девяти лет, очень громко вскрикнул и сорвался с места. Здесь дышалось не легче, но визуально смотрелось бодрее, чем во дворе у Беллами. Наполовину распустились листья ивы, а под ней, сгорбившись над книгой, сидела Хоуп. И черт бы Тони, который так не к месту и не вовремя. Еще и с матерью Мэтта. – Хоуп! Привет! – мальчишка подбежал с возгласами, так что его было трудно не заметить. Девушка сперва улыбнулась, не почуяв подвоха, и была готова побеседовать с малышом. Но женщина, как-то подозрительно напоминавшая редкими чертами лица Мэтта, смутила и озадачила в следующую секунду. Хуже – она напугала. – Мама, это же Хоуп! Та враз побледнела, книга едва не выпала из рук на грязную землю. Попытавшись как можно быстрее собраться, Хоуп успела лишь зарыться в куртку – хотя бы защита, бог с ним со спасением. Ничего в ней не могло выдать кого-то, хоть частично контактировавшего с Мэттью. Она слишком выделялась из лиц его обычных знакомых и приблизительного круга общения. Никто бы не заподозрил, не подумал. Если бы не его младший брат. Только это и выбило Мэрилин из помутнения. Она вышла из своего состояния как бы на пару секунд, чтобы разобраться, кто здесь так громко кричал и мешался. – Что? – она скривилась, недовольно глядя на сына. – Это… Хоуп, – виновато проскрежетал мальчишка, пряча глазки. Понял, что разозлил мать. А этого делать точно не стоило. – Она… – Кто она? – Мэрилин разгорячилась. – Подружка Мэтта… Мир перевернулся, все рухнуло. Вроде бы один день спокойно, даже без повышенной тревожности, Мэрилин почти пришла в себя. Она почти выкинула из головы этого подонка! Назвала бы сукиным сыном, но слишком уважала себя. А не стоило. – Кто ты такая? – женщина чуть не рявкнула, посмотрев в сторону девушки. Та сидела неподвижно, укутавшись в куртку, смотря на происходящее с ошарашенными глазами. – Какая еще подружка Мэтта? У него нет подружек. Хоуп молчала. Но стоило им пропустить пару секунд, как по ее глазам Мэрилин сразу поняла: Тони не врал. Эта печаль въелась под корку мозга, от одного только разбитого взгляда девчонки становилось холодно. Мэрилин знала цену этой грусти и тоски, она испытывала ту же по тому же человеку. Отрицая, ненавидя за себя, стараясь окольными путями дойти до выдуманной истины; но женщина тосковала по старшему сыну. Так же мучительно, как Хоуп рыдала по ночам, вспоминая объятия Мэтта и все моменты с ним. – Как, говоришь, твое имя? – Мэрилин смягчилась и сделала пару шагов ближе, к скамье. – Хоуп. – Я вас не знаю, – девушка тут же заерзала и попыталась очертить свое личное пространство. – Понимаю… – та говорила все спокойнее и нежнее, будто приманивала к себе. – Можно присесть? Глазами Хоуп отказала, но на словах не смогла проронить ничего кроме тяжелого вздоха. Она не была ни против, ни за – ей было попросту наплевать. В чтении книг она находила отстранение от мира, с ним – избегание реальности и проблем. А когда ее прерывали? Приходилось возвращаться. Кем еще могла являться женщина, что гуляла с Энтони в середине рабочего дня? Женщина, чьи черты до болезненного напоминали ее сыновей. Женщина, которая так импульсивно отреагировала, всего-то лишний раз услышав имя Мэттью. Несчастная мать семнадцатилетнего подростка. Кстати, того самого, который в данный момент без еды и воды висит на привязи в тюремном карцере. – Извини, что все так, – Мэрилин пожала плечами, опускаясь на скамью. Не знала, как аккуратнее подойти и не спугнуть. Но сделала все, чтобы оно и случилось. – Ты знаешь Мэтта? – Что вам от меня нужно? – непонимающее выражение лица Хоуп заставляло грустить еще сильнее. – Я его мать, – выдохнула женщина, будто делилась своим бременем. Девушка замерла, глаза застыли. Трещинки – их становилось все больше. Только этого еще не хватало. – Я ничего не знаю, – резко стала отрицать Хоуп. Она засуетилась, небрежно пихая книгу в холщовую сумку. – Тони сказал, ты его подружка… – Я ничего не знаю, – категорично повторяла та, и вместе с сумкой от скамьи оторвалось ее полупрозрачное тело. – Ни Мэтта, ни где он находится, ни кто вы ему. Казалось, последняя надежда Мэрилин тухла у нее на глазах. Хоуп, которая как бы отказала в сотрудничестве. Действия и тон Мэрилин напугали ее до дрожи; все сжималось с каждым вздохом, хотелось бежать, скрыться, спрятаться. – Пожалуйста, просто оставьте меня в покое, – ее голос надломился. – Хоуп, детка… – женщина еще пыталась остановить, дергаясь со скамьи. Оказавшись быстрее, девушка как подстеганная сорвалась с места, вцепившись в сумку и куртку. Натянув капюшон плотнее, чтобы не было видно лица, Хоуп быстрыми движениями перепрыгнула ограду и оказалась в смежном дворе, скрываясь за деревьями. Там, переведя дыхание, она наощупь пробралась в первый подвернувшийся подъезд – в старшей школе Хоуп часто брала травку где попало и знала коды от каждого домофона. Впервые эта информация помогла ей в здоровом ключе. Она долго отогревала руки, спрятавшись на подоконной доске между этажами. Все смотрела в окно и наблюдала, не искала ли ее странноватая женщина в компании милейшего братика Беллами. Каждый раз безуспешно – оно и к лучшему. Вскоре Хоуп закурила, от нервов смяв две сигареты подряд. Табачный дым совсем драл глотку, но она этого даже не чувствовала. Не чувствовала ничего, кроме бесконечной тоски и камня в груди. – Откуда ты ее знаешь? – допрашивала Мэрилин, как только они с Энтони вышли из двора. На занятия мальчишка уже несколько опоздал. – И почему она такая? – Мэтт как-то забрал меня после школы. Они вместе пришли, – кивнул мальчик, чтобы ему доверились. – Мэтт забирал тебя из школы? Удивительно, ведь когда в последний раз Мэрилин делала то же самое, как подобало примерной матери? Или как давно вся рутина женщины свелась к тому, чтобы курить на кухне и пялиться в стену, никак не смея признать очевидного? Она будто каждый раз пыталась убедить себя, что Мэттью не был ее сыном. Но, к сожалению, Мэрилин была относительно в сознании и точно видела, кого из нее доставали. А после, окровавленного и орущего, клали на руки. И ведь Мэттом она назвала его без чьей-либо помощи. Отец ни в чем не участвовал. Да и много ли сделал для Мэттью? Кто знает. Еще пару кварталов – Энтони прибавил шаг и убежал в какое-то заведение. Центр детского творчества и образования. Боже мой, Мэрилин даже не знала, за что платила. Решив подождать сына на улице, женщина без сил свалилась на парковую скамью и запрокинула голову. Где-то в кармане лежали сигареты, но мысли оказались гораздо дальше, чтобы достать пачку и закурить. Ужасно затекли ноги. Мэрилин только здесь заметила, в чем была. Городская сумасшедшая в тапочках – и вот так она запросто щеголяла по улице! Ее это ничуть не смутило. Она скинула тапки и осталась в одних колготках, без зазрения совести зарывая их в холодную землю. Может, слегка успокоятся варикозные вены. Звонок Эллае не удался – та не взяла. Звонок матери Кристофера – и та совершенно не знала, где мог бы быть Мэттью, потому что уже давно ничего о нем не слышала от своего сына. Но о пропаже Мэтта Беллами постепенно начинали узнавать. Шли всего вторые сутки, а город вот-вот встанет на уши! – фантастика. Кто же на самом деле тогда этот ублюдок? Неужели кому-то действительно есть до него дело? Материнское отчаяние достигло пика, когда Мэрилин листала список последних вызовов в поисках конкретики. Она не помнила наверняка, но в памяти отложился день и примерное время, когда ее предупредили о визите специалиста. Визита так и не состоялось, а со дня звонка пропал Беллами. Так что же здесь было не так? Нажав наугад, женщина в поте от страха приложила телефон к уху. Боялась. Ждала. Вот теперь-то ее затрясло. – Да? – низкий мужской голос в трубке удивительно успокоил. – Алло? – Мэрилин задала высокий тон, но сразу после прокашлялась и повторила: – Алло? – Да-да, я слушаю. Кто это? – Здравствуйте, добрый день… – она мельтешила. – Я… Я Мэрилин Беллами, вы звонили мне на прошлой неделе. Должны были прийти. На другом конце провода чертыхнулись. Глен Роу начинал понимать, к чему все шло. – Здравствуйте, помню, – кивнул тот. – Начальство в последний момент все отменило. Извините, что не предупредил. – Ничего-ничего, это-то и неважно, но… – Что-то стряслось, миссис Беллами? Эту фамилию Глен знал лучше, чем имена своих детей. Доминик Ховард проел ему плешь, ежедневно повторяя одно и то же. Казалось, разбуди Роу среди ночи – назовет и адрес, и колледж, и вообще все имевшиеся в базе данные по Мэтту Джеймсу Беллами. – Извините мне мой звонок, но… Если у вас есть дети, вы поймете мое отчаяние матери, как отец, – Мэрилин едва не разрыдалась на этих словах. Держась, она крепко цеплялась за телефон пальцами, как бы прикрывая динамик. – Дело в том, что Мэтта нет уже неделю. Вы планировали поговорить о нем, а теперь… Он исчез, я просто… – Тише, – устранил Глен. – Вы общались уже с кем-то, заявляли в полицию? – Нет, но у меня есть один знакомый… Он… Он, в общем, вроде, работает… Роу не требовалось имя. Он знал, кого назовет Мэрилин. Однако следующие слова женщины его шокировали, когда она все же сообщила о Доминике Ховард. – С тех пор он не берет трубку, – Мэрилин начинала захлебываться. – Ясно. Тише, – вновь пытался тот. – Я свяжусь с ним и уточню все, что известно. – Спасибо, я… Мне… Мне звонить… – Звоните напрямую мне. Этот номер – мой рабочий. Я всегда возьму. Короткое «спасибо» – завершение звонка. Мэрилин пыталась отдышаться и прийти в себя, обмахивая покрасневшее лицо ладонями. Сходила подобрала тапочки. Завернулась в пальто – холодно. Теперь только ждать Энтони с занятий и следующих звонков от мистера Роу. Больше ничего не остается. Даже захотелось курить. У Глена был выходной. И он явно не ждал, что ему на мобильный позвонит мать не кого попало, а Мэтта Беллами. С претензиями – ладно, с просьбой о помощи, – указывая на пропажу сына. Называя имя Доминика Ховарда. Поселяя полнейший хаос в голове Роу. На этом цепочка обрывалась. Сотрудничать с Ховардом Глен желал все меньше и меньше, и даже мизинец не дрогнул, чтобы набрать коллегу. С этим Роу разберется сам, если вообще будет разбираться. А сообщать что-либо Доминику бесполезно. Ведь он совсем рехнулся. И это Глен все еще не подозревал, что под выключенными камерами Ховард протащил в карцер Мэттью без сознания.

***

Чтобы как-то добавить миру справедливости, Доминик не получил все и сразу. В тот же понедельник в отделение приехало начальство, а вместе с ним – вкатившиеся дела. И применение Ховарду нашлось, и какие-то дополнительные задания. Все вокруг вообще забыли, что он здесь был главой охранного отдела, что его обязанности включали в себя нечто иное, но никак не рядовые шабашки местной полиции. Человек им там не хватало, что ли? Вообще-то, у Доминика впервые за долгое время было кое-что интересное прямо на работе. Дергался глаз, дергались ноги. Нервы шалили, каждые пять минут Ховард проверял время. Все ждал, когда сможет спуститься в подвал, чтобы проведать Мэттью и лишний раз поглумиться. Каждый раз, когда начальник делал резкие телодвижения, подскакивал – вдруг нагрянет в карцер? А что тогда скажет Доминик? Что ты скажешь на это, Доминик? – Вижу, тебе тут заняться вообще нечем, – мужчина стоял над душой, требуя выхлопа. – Да как же, столько всего нужно проверить… Отговорочки, мистер Ховард. Не пройдет. – Расслабься. Не вклинивайся в рабочую неделю прям чтобы так, а? Куда спешишь? – начальник посмеялся, а сразу после приложил пальцы к подбородку. Почесался, задумавшись. Взгляд мимо. А потом выдал: – Давай-ка я тебя отправлю с Факсом. А Факс – самый раздражающий работник во всем отделении. Тучный, вонючий, шепелявый. С ним поговорить-то не о чем, ведь после работы он идет домой и смотрит ситкомы со своей любимой мамочкой, наворачивая протухшее рагу. Мерзость. И с этим? – Куда это? – Доминик нахмурился. Ишь чего, чтобы такой-то опустил свой пышный зад рядом с нервными костями Ховарда?! – Нечего тебе тухнуть в офисе, – кивнули по-дружески. – Есть парочка дел. – Ты меня и так делами завалил, – тот не понимал. Выгнул бровь, смотря на начальника как-то с презрением. – Ты это все всерьез воспринял? Боже ж правый, Доминик… – эти усмешки выводили. – Я? Тебя? Никогда. Молчание. Блять, блять, блять, Ховарду срочно нужно в подвал, сроч-ч-чно! Проверить карцер, разломать замок от нетерпения, вломиться к Мэтту. Избить его, задушить за нежную лебединую шейку, назвать гадким утенком, извалять во всевозможной грязи! Как же хотелось, как же чесались руки! Интересно, значок еще при нем? Доминик ведь оторвал дрянного ублюдка от стены, почти что дал свободу. Ограниченную рамками, конечно. – Ты водить-то не разучился? Чем дальше, тем хуже. Последний раз за рулем был в воскресенье ранним утром. Фрагменты восстанавливались как-то сами собой, непроизвольно. Душили Ховарда, хлестали плетью. Надавали пощечин. Бледное тело, изрезанные руки. Мэттью даже не сопротивлялся. Что, если… – Что, если ты возьмешь служебную тачку, Факса и документы? Ну, Факс побегает, а ты как водитель. Да наплевать ему было. Он водить-то не умеет, сдурел? Ты бы видел, какие он виражи наворачивал на пригородном шоссе. Кто вообще такое себе позволяет в здравом уме? А тут еще и блюститель порядка. Стыд и срам! – Да, Факсу побегать бы не помешало, – только и смог съязвить Ховард. И пока половина отдела смеялась, Доминик пытался прийти в себя. Конечности словно онемели, в голове сквозняк. Одно только наваждение ходило туда-сюда, свистело. Мэттью Беллами. Мэттью. Беллами. – Тебе бы отпуск, – пожалели напоследок. Начальник похлопал Ховарда по плечу, прищурившись: – Какой-то ты бледный, Дом… – Никакого отпуска мне не нужно, – резко отрицательно. Вступался за свои права находиться тут. И бегать в блядский подвал. – Все у меня отлично. – Вот и славно, – улыбнулись скользко. – Проверка. Вперед, в путь! Доминик не вкурил, почему он должен был слушать треп Факса. А деваться было некуда, только знай выкручивай радио погромче. Но и по радио-то новостей хороших не соберешь. И все-таки лучше, чем вялые рассказы про очередной немодный журнал, мамины болезни и церковную, сука, службу. Глаз дергаться не переставал. Ноги совсем задубели от трясучки. Хотелось повеситься от скуки. Застрелиться – от нервозного состояния. А тут под конец рабочего дня прилетело еще одно наказание. Ты ведь, Доминик, домой? Ага, и начальник домой. Садись, мол, поезжай с ним. Вы же рядом живете, ну. Чего морозишься? Как же. Рядом. А Ховарду домой вообще не всралось. Ни разу. И хрен с ней с женой, с дочерью. На сыночка вообще давно положили огромный болт. Для успокоения Дороти скажет – внеурочные часы. Потом доплатят. С дочерью… Боже, блять, да родит эта баба еще одного ребенка. Как это, сложно, что ли? Пришлось поехать до двора, не каждый день катаешься в таком огроменном джипе. Не каждый день врешь начальству, что ты работник месяца. Что ж там, работник года. Доминик Ховард – лучший полицейский на свете! По мнению всех Джеймсов, блять, Ховардов. Только теперь Доминик сам был преступником и прятался по углам, пока бежал обратно. Обратно в участок. Чтобы вломиться туда как не в себе и напугать уборщицу и засидевшихся коллег. Пробраться под предлогом «кое-что забыл». Выудить ключи из заднего кармана. И щелкнуть дверью карцера.

***

Скорчившись, как мертвец, такой же бледный, Мэттью ожидаемо нашелся в углу. Обнимая себя за колени, с поникнувшей головой, Беллами сидел недвижно. Едва ли дышал, почти не дрожали руки. Ткнуть бы палкой – живой вообще? Вместо «доброго утра» и любых приветствий Доминик кинул в мальчишку бутылкой воды. Долетела метко, попала по коленям. Лучше бы в голову, но и так сойдет. Беллами поднял взгляд, смотря исподлобья. Еще более тусклый, почти погасший, но так же передававший ненависть. Если таковая была, то исключительно животная. Сознательно Мэттью ни за что в жизни не стал бы тратить на Ховарда столько энергии. Отрывать от себя. Делиться эмоциями с таким подонком. – Не смотри на меня так, – пресек Доминик. – Я, вообще-то, воды тебе принес. И еду, – он помахал упаковкой сэндвича в руке, после чего небрежно кинул ее на стол. – Где твоя благодарность, щенок? Отвечать не было либо сил, либо смысла. Впрочем, и того, и другого. Мэттью долго разводить не стал и скоро упрятал лицо обратно в колени. Он почти не спал, ничего не ел несколько суток. Ладно хоть принесли промочить горло. – Есть сейчас будешь? Доминик выглядел удивительно спокойным в этот раз и вёл себя излишне вежливо. Стал бы тот Ховард, что заколотил сюда Беллами, так плясать над мальчишкой, предлагать еду? В конце концов, тратить деньги на сэндвич и воду из автомата. А это же целых три фунта! Не разоришься, мразь? – Хоть что-нибудь ответь, – Доминик повысил голос, но не слишком. Со стороны он больше походил на неблагополучного папочку. – Я тебе не нянька. – Вот и не надо нанянчиться, – полушёпотом и с хрипом сказал Мэтт. Ни дня без дерзости. Его могли застрелить в любой момент, избить до потери пульса, а ему хоть бы хны. Может, Беллами ещё и удовольствие от этого получал? Или так он питался напряжением из воздуха, самодовольством? – Ты меня доведёшь, – рявкнул Ховард. Была бы ещё одна бутылка – зарядил бы ей точно в лицо. – Рад слышать. Глумился. С пересохшей глоткой и пустым организмом, с пустотелой грудью. Если найдёт силы улыбнуться – в книгу рекордов Гиннеса этого наглеца. За самую отчаянную жажду к жизни. Пара фраз, а Доминик уже был на взводе. В каком-то смысле, того Мэттью и добивался, чтобы вывести Ховарда из себя как можно быстрее и освободить подаренное пространство. Наедине здесь было паскудно и тошно, но в присутствии Доминика вообще хотелось перестать дышать. – Зачем вы пришли? – спросил Мэтт, вновь показываясь из-за своих колен. – Чтобы проверить, что ты не сдох, – выплюнул тот. – А, значит, я нужен вам живым, – протянул Беллами. Раздался звон цепей. Наручники сливались с тёмными брюками и полом, Беллами в углу смотрелся сгустком мрака. Ошибка всего человечества или только наказание для Мэрилин? Мэттью думал об этом теперь каждую секунду, периодически переключая мысль на безличностный счёт. А потом откуда-то брались имена, даты, координаты. Энтони, Хоуп, Томас. Отец. Площадка, десять лет назад. Ты всего лишь пездюк без будущего. Радовало одно – не преследовала ломка. Довольно легко Беллами отказался от наркотиков и не думал даже о сигаретах. Без еды и воды было тяжко, но вышло увлекательнее. Больше помутнения и темноты перед глазами. Больше времени на размышления о бытие. – Ты нужен мне живым только потому, что я не хочу сесть, – оправдался Ховард. – А зачем? – по тону Мэтт едва не заигрывал. Снова цокнули наручники. – Тебе-то какое дело, – держался, но со скрипом. – Вообще, это напрямую меня касается, – мальчишка даже усмехнулся. Положив подбородок на колени, он смотрел куда-то мимо. – Я имею право знать. – А я имею право сохранять детали следствия, – надавил тот. – Какое это следствие, – Мэттью выбросил скептически. – Под следствием, Ховард, будете вы. Напряжение начинало душить. Доминик и не думал особо о своих действиях, но чувствовал, как нестабильная психика шалила все сильнее. Ощущения закрадывались, без ведома самого Ховарда строились мысли. Ещё пара таких вот фразочек – и спусковой крючок нажмёт сам на себя. А там Доминик не ручается. – Чего вы добиваетесь? – не унимался Беллами. Знал бы Ховард. Действительно, чего? – Это не твое собачье дело, чертов щенок, – он разгорячился и стал плеваться. Забродив по комнате от гнева, Доминик старался не натыкаться на взгляд Мэтта. Тот смотрел пристально, если не пропадал в очередном туманном видении. И уже так Беллами вменял Ховарду чувство вины. Поразительно. Эта природа просто удивительна. – Вы такой агрессивный, – заключил Мэтт, кивнув самому себе. Поджав колени сильнее, мальчишка сцепил руки на щиколотках. Звон. – Почему? Тише-тише. Спокойнее, Доминик. Ещё рано убивать, прошло-то двое суток, ну… – Вам, что, жена не даёт? О, Беллами получил своё. Где-то между вспышкой гнева и первым ударом Мэттью даже возрадовался, ликуя с улыбкой на лице. Когда его лоб встретился с грубой подошвой, он и не думал зажмуриваться. Прикусил нижнюю губу, любовался зрелищем. Ах, засранец! Как же ему нравилось испытывать Доминика! Игра была не на равных. Но психологически Беллами был далеко впереди, и Ховард вряд ли за ним поспеет. Никакие трюки, уловки, никакие лишения не помогут. Пора было валить – точно. Тише, Доминик, золотце ты наше, бедненький. Ещё рано убивать… – Что б ты, блять, подавился, – и Ховард смял упаковку сэндвича кулаком, громко ударяя по столу. – Жри, уродец. Как прилетела бутылка воды, так же Мэтту подали и ужин. Бон аппетит, ебать. Сервис на высшем уровне. Прям мишленовский ресторан. Взяв себя под оставшийся контроль, Доминик, не взглянув на Беллами, тут же хлопнул за собой дверью. Снова все замки, уже знакомый и почти что родной скрежет металла. Но Мэттью знал, что все не закончится так просто. Успеть сделать пару глотков – отлично. К еде лучше не прикасаться – стошнит моментально. Брызнув себе на лицо водой, Беллами с наслаждением закрыл глаза. Капли скатывались от шеи к груди, где-то там встречая раскалённую кожу, по-прежнему воспалённую от острия. Мэттью поднялся на ноги и размял шею. Прошёлся, намотав пару кругов по своему ящику. Осмотрел каждый угол, успел поразмыслить. Доминик ведь вернётся. Особенно после того, как Беллами перешёл на личности.

***

Выбежав в коридор, Ховард в помутнении дошёл до туалетных комнат. Дважды умылся ледяной водой, отхаркнул ком, прокашлялся. Смотреть на своё отражение было мерзко, но пока не слишком. Доминик знал, что однажды возникшая мысль уже никогда не оставит его в покое. Распаленный, он жаждал все больше и больше, но каждый раз было мало. Он не знал, ради чего схватил Мэтта и зачем держал его. Даже не знал, ради чего вообще жил, если не за этим. Оно случилось, ну, ушло всего-то десять лет. Вон, Джеймсу твоему восемь, быстро же пролетело время? А дальше что? А? Всего-лишь-пездюк-без-будущего дал тебе отборного леща? А ты? Давай, пойди, разберись! Не можешь за себя постоять? Дай сдачи! Ребёнок ебаный. Доминик далее не соображал и совершенно потерял контроль. Ему хотелось одного – не удавиться. А что ещё сделать, чтобы напряжение ушло? Когда дома пилят и пилят, жена не дает уже третий или четвёртый месяц, начальник подливает масла в огонь… Коридор взорвался, Ховард ещё никогда не нёсся так быстро. На всех парах он вломился в камеру, одному замку точно хана. Треск стоял жуткий, в участке давно опустело. Никто ничего не заметит. Главное плотно запереть дверь изнутри. Беллами послушно ждал, переместившись в другой угол. Упираясь локтями в колени, ладонями держа лицо. Глумился, хитрил. И наручники как-то добавляли шарма. Какой сюр. Здесь даже без слов. Лишний раз заикнуться – получить десять язвительных реплик в ответ. Пусть лучше молчит. Здоровее будет. Взяв Мэтта за грудки, Ховард бросил его к смежной стене, развернув к ней лицом. Жаль не видел надменной улыбки. Руками злобно сжав цепи наручников, каменной хваткой Доминик сдержал их у бетона, пока не нашел дополнительный карабин. Один щелчок – Беллами расхохотался. Как же Ховард был очевиден. Церемониться? Чушь. Прелюдии? На хер. Стащив брюки с Беллами одним движением, Доминик вынул свой твёрдый член и сухо сплюнул вниз. Такой смазки не хватит для девственника. Даже несмотря на то, что Мэттью готовился заранее, а этим вечером даже умудрился вновь растянуть себя пальцами, едва не свернув запястья об наручники. Беллами был слишком гордым, чтобы вскрикнуть, когда Доминик вошёл резким движением. Доминик был слишком разгоряченным, чтобы сдержаться и избежать ударов. За каждую осечку винил Мэтта: за сухость, за то, что член не входил как в мокрую киску, за непокорность. Но мог ли Беллами сопротивляться в таком-то положении? Расслабляться и получать удовольствие. Только и всего. И самое кошмарное, что Мэттью получал. Потому что ему чертовски понравился эксперимент с Хоуп, хоть та и делала все куда медленнее и аккуратнее. Но Беллами продолжал истерически прятать улыбку в стене, пока Ховард вколачивал его в бетон, не оставляя ни живого места. Уродуя спину, плечи, царапая тощую задницу. Они не проронили ни слова. Ни до, ни после, ни тем более во время. Все это происходило как-то в порыве безумия, как истошный крик; все это произошло как-то быстро, слишком грубо и грязно. Мэттью цеплялся за стены, Доминик – за Мэттью. Незащищённый секс в тюремном карцере с несовершеннолетним заключённым. Самый сок для женатого человека с детьми. Беллами кусал губы и сжимался, спина горбилась, но лицо вновь и вновь встречало ледяной бетон. Это отпускало и успокаивало, оставалось потерпеть это насилие ещё немного – все кончится. Мерзкие руки пропадут от тела, ногти перестанут впиваться. И значок, будто вшитый в грудь, перестанет натирать, бренча об стену сквозь кофту. Доминик кончил внутрь, не собираясь оставаться. Так и сохраняя молчание, теперь полностью разбитый, он по-прежнему ненавидел себя. Но как-то поклонило в сон, ноги расслабились, голова полегчала. Можно было сразу выкинуть мальчишку, черт с ним. Он больше не нужен. Не сегодня. Сегодня уже прошло – и даже с излишком. К металлическим звукам добавился новый – это Ховард застегивал ремень, звеня пряжкой. Здесь же зазвенел наручниками Мэтт. Доминик даже не обращал на него внимания и не заботился о его перемещениях. Скрип стула – мешался. Связка ключей – железный треск. Открыть двери, хлопнуть, запереть все оставшиеся замки. Пнуть выломанный. Беллами лёг на пол, стараясь всем телом вжаться в бетон. Было холодно. Успокаивало. Обдумывать случившееся? Нет, Мэттью наперёд знал, что все так и будет. Думать хоть о чем-либо? В таком состоянии ни одна мысль не завяжется. И на том спасибо. Самопроизвольно дёрнулась рука, пальцы взяли вставший член и сделали пару движений. Этого было достаточно – никто не отменял напряжение и у Беллами. Он крепко сжал головку и зажмурился, кончая себе на живот. Его уже совершенно не волновала ни чистота, ни что-либо другое. Его тело и так изуродовали всеми возможными способами. В следующий момент Мэттью вдруг затрясло, охватил жар, сразу после – лёд. В теле покалывало, эти мелкие судороги разносились к ногам и плавали по груди. И в этой темноте, оставленный и униженный, мальчишка тихо заплакал. Слёзы бесшумно стекали по лицу. Озноб прекращался, оставалась незаметная дрожь. Онемели руки и ступни. Бетон показался таким мягким. Впервые за несколько суток Мэттью действительно крепко уснул. Не шевельнувшись до самого утра, так и пролежав на холодном бетоне всю ночь, Беллами желал бы не просыпаться. Но все-таки помнил, ради чего и ради кого находил силы бороться и цеплялся за существование. В груди горел значок, под столом осталась полупустая бутылка воды. К еде он так и притронулся. Его тело превращалось в настоящий кошмар. В ту ночь Доминик напился до остервенения, надавав себе пощёчин перед зеркалом. И так же, как Мэттью, горько расплакался перед сном, пока рядом в постели спала жена. Она ничего не знала. Никто ничего не знал. Но все-таки о пропаже мальчишки Беллами начинали расползаться слухи.