Warped and Bewitched

Так-так. Шея затекла, наклонить немного вбок. Что, даже без хруста? Как долго это продолжалось, он сказать не мог, но порядка десяти минут как минимум исступленно глядел в одну и ту же точку. Относительно вменяемый, не выдавая себя. Довольно послушный. Далеко не законопослушный. Нерв защемило, кажется. Еще бы, посиди так, в ебаном подземелье, едва ли двигаясь. Приходилось то упираться локтями в колени, то снова откидываться назад. Твердый следовательский стул принимал не слишком бережно. По ногам шел странный зуд, похожий на судороги. А в голове… Да и лучше не знать. В который раз он превышал полномочия? Почему позволял себе подобное поведение? Прокрадывался в участок посреди ночи, вынуждая Глена выключить камеры безопасности. И все прочие камеры. Даже самые скрытые, наблюдающие по твою душу, например. – Что ты задумал? – спросил Роу, едва соображая от усталости. Это была его третья ночная смена, хотелось домой отоспаться, к жене и дочерям. А не плясать тут под дудку Ховарда. Если бы Доминик отвечал вот так просто, все было бы… Вот так просто и было бы. – Выполняй что сказано, – рявкнул тот. Отводил взгляд. Боялся, что ли? – Ховард, – Глен явно уступал ему по всем фронтам, но чувство собственного достоинства было повыше, чем у того же Доминика. – Что ты задумал? В глаза слишком бросался потный лоб, прилипшие по бокам пряди сальных волос. Ховард всегда следил за собой, а теперь у него совсем не хватало времени. Даже не высыпался – мешки-то под глазами какие! Нервозный. Резали слух его слова, его тон, все в Доминике намекало на беспорядок. Ебаный хелтер-скелтер. – Ничего у меня не спрашивай. Уже через десять минут Ховард протащил в участок онемевшее тело. Мальчишку семнадцати лет без сознания. Что ты скажешь в свое оправдание, Доминик? Еще минут через десять он вышел из состояния первичного исступления и наклонил шею вбок. Затекла. Нерв защемило… В самом углу камеры, на ледяном бетонном полу, горбился Мэттью. Так и не прийдя в себя, свесив голову недвижно. Стертые об хомуты запястья нежились в наручниках. Теперь-то все по-настоящему. Серьезные игрушки пустили в ход. Но что ты скажешь, Доминик? Камеры были вновь включены. Спросит начальник (не спросит, суббота же, вот ему не похуй) – Ховард скажет, мол, короткое замыкание. А если возьмется, будто сам все починил, законнектил провода там, – и вовсе получит похвалу. И премию в этом месяце побольше. Может, и надбавку. Но за двойной дверью, сжатой несколькими замками, ключи от которых были только у Доминика, он спрятал подростка. Он похитил подростка, чтобы спрятать его здесь. Связать, приковать наручниками и… Наблюдать. Что ты скажешь на это? Оставить Мэтта и спокойно поехать домой? О, о спокойствии теперь речи идти не будет. Больше нет. Ховард так сильно хотел мирной жизни и стабильности, что привел себя в точку невозврата. Он самолично назначил день, когда это случится, и треть своего существования посвятил построению плана. Вынашивал идею и радовался, что гнил изнутри. Было ли это неожиданностью, случайным стечением обстоятельств? Когда дело касается десяти лет ненависти и истязания кого-то из твоего двора – нет. Выключенный телефон. Ду нот дистарб, битч. Тебе бы лучше пойти на хер, деточка, если решилась позвонить Доминику посреди ночи, когда он так блядски занят. Даже если ты его жена. Даже если ваша дочь вот-вот откинет копытца. А что? Доминик терпеливо ждал. К четырем часам утра Мэтт пришел в себя. Завертел головой, прокашлялся, стал морщиться – болело. Бедные запястья, бедное все. Спина, ноги. Всего за пару суток в камере Беллами потеряет все свое здоровье. А в семнадцать, говорят, начинается расцвет сил, а? Такими темпами Мэттью останется энергичным калекой, не больше. Интрига. Кто заговорит первым? Это понятно, что все мы стесняемся проявлять инициативу. А тут-то кто за главного? – Лучше не дергайся, – предупредил Доминик. – Больнее будет. Беллами послушался. Едва протрезвел от удара по голове, а уже соображал. Молодчина. Понимал, что к чему. И понимал, при чьей власти сдохнет, если не проявит хоть чуть-чуть усидчивости. – Знаешь, где мы? – спросил Ховард. Мэтт не отвечал. Отвечать не входило в его обязанности. Слушаться – да. Исключительно в личных интересах. Чтобы еще хоть раз в жизни взглянуть на Тони и Хоуп. И на маму. – Не знаешь, – кивнул тот. – Пожалуй, я не буду тебе говорить. А то знаю твои эти хитрости… Если можно было оказаться бездвижным предельнее, Мэттью это сделал. Скованный в руках, прижатый к стене, он не позволял себе ни скрипа в сторону. Влево или вправо – а зачем, если здесь его реально мог ждать расстрел? Доминик поднялся со стула, слегка заминаясь на месте. Его ноги тоже затекли. И шея… – Я очень долго тебя ловил. Гораздо дольше, чем ты думаешь или даже помнишь себя. Мэтт огрызнулся бы, но держался стальным. Закалка последних лет привела его сюда – отточить мастерство. Показать максимальное беспристрастие. Он же был таким же мертвым и покалеченным внутри, как Ховард. Почему бы не посоревноваться и не извести Доминика? – Не знаю, с чего начать. Заткнись – и все на этом. – Наверное, ты не из тех, перед кем стоит распинаться… – Ховард произнес слова близко к шепоту, как будто боялся. Здесь их никто не услышит, но? – Я не стану рассказывать тебе красивые истории. И сказки читать не буду. Я тебе не отец. И слава, блять, богу. Беллами усмехнулся. Кто бы пожелал такого в отцы? Полный пиздец и бескомпромиссное угнетение. Пожизненная подписка на травмы. Сколько их тут уже было, посчитаем? Если не загибать, но отрезать по пальцу, останемся без рабочих ручек. И уже нечем будет дрочить на психологические издевательства. Они никогда не контактировали так прежде. Доминик даже никогда не прикасался к нему, пока не подвернулся момент при задержании. Они были совершенно чужими друг другу, незнакомыми людьми. Не заглядывали внутрь один другого, не могли распознать переживания. Оба были убеждены, что у каждого их не было – своих проблем. Причин оказаться здесь. Ненависти. – Зачем ты мне? Вопрос нелёгкий, – кивнул Ховард. Он и сам не до конца разобрался во всех тонкостях. – Начальник спрашивал то же самое. В итоге так и не дал согласие на твою поимку. Отлично. Значит, Доминик действовал без покровительства закона. Первая ошибка, осечка. Плюс преимущество на сторону Мэтта. – Но я скажу по-простому, – пообещал Ховард. Что входило в это понятие? – Ты психопат, – заключил тот. Кто бы говорил! – Я не психопат. Только так Беллами подал голос. Провокация Доминика? Вряд ли. Очередная осечка? Может быть. Но почему не психопат? – Это у вас такие заниженные стандарты на человеческое поведение. Не то чтобы Ховард не знал таких заумных слов. Скорее не был готов к таким заумным речам прямо с порога, но и тут мимо. Доминик молчал. Испепелял Мэттью взглядом. Стучал зубами, нервно двигал челюстью из стороны в сторону. Кулаки чесались. Может, уже пора? Реагировать на такое не стоило. Молчал, молчал, Доминик молчал. – Продолжайте, – Беллами звучал так, словно разрешал говорить. – Я все равно отсюда никуда не уйду. – Я не дам тебе уйти, – надавил Ховард. – Слишком долго меня ловили. Я слышал. Как после такого глазу не задергаться? Как не стать нервным? Мальчишка знал, на что был способен, и будет до последнего держаться. Надо его сломать. Надо его разрушить. – Тебя за многое можно закрыть, ты знаешь? – Доминик думал, что выбрал верное русло. – Но закрыли вы меня без причины, – догадался Мэтт. – Это уже не имеет значения. Я нашел бы. Вышло все тяжелее, чем думал Ховард. В своей голове он строил диалог, не учитывая, что Мэттью будет вякать что-то в ответ. Реплики и перевод с темы на тему не считались, когда Доминик продумывал свой триумф. Ему казалось, будто все сложится идеально и по его воле. Но что если закрыть Беллами рот? Интересная идейка. – Наркотики, – начал перечисление Ховард. – За употребление нет статьи, – спокойно напомнил Мэтт. – Хранение оружия? Доминик поднял со стола нож, изъятый у Беллами. Тот самый, бабочкой. – Длина клинка меньше девяноста миллиметров, – Мэттью был готов к претензии. – Это не холодное оружие. – Ты сжёг рюкзак в электричке, – лицо Ховарда начало багроветь, он распалялся. – Но вы это не засвидетельствовали. – Твои друзья сдадут тебя за секунду. – Я об этом позаботился, – Беллами улыбнулся слишком нагло. – Вы получили меня. А я знаю, что после этого вы никого не тронете. – А если трону? Всех твоих мальчишек со двора. Томаса Кирка… О, Доминик так хорошо изучил это неизданное дело, что даже выяснил имена и дома всех деток. От упоминания друга Мэттью не испытал ровным счетом ничего. Только малую каплю ненависти к себе. – Попробуйте, – он хмыкнул. Все то же наглое выражение лица стягивало кожу, будто маска. – Они все равно ничего обо мне не знают. Потому что ты выебал их мозги и психику дочиста, мелюзга. Какой-то ты слишком сообразительный для подростка из гетто. – Ты понимаешь, в каком ты положении? – Ховард закипал. – В положении, в которое вы запихнули меня сами, – кивнул тот. – И расплачиваться тоже будем оба. Умно. Мэтт понимал ситуацию даже лучше, чем Доминик. Последний действовал во многом опрометчиво, без надобного холода, без трезвости. Беллами же прощупывал все вокруг, продумал до мелочей каждый момент. Он был готов, Ховард – нет. Мэттью позаботился обо всем гораздо сознательнее. – Почему вы не дома, с семьей? Доминик втрескался в полуживое лицо Беллами. Хотелось ударить. Но пока рано. Может, через минутку. – У вас есть дети? – спрашивал Мэтт, будто не знал. – Заткнись, щенок. Так Беллами распознал, что Доминик трескался не только внешними признаками. – Который час? – умудрился додуматься мальчишка. – Половина пятого, – Ховард не знал точно, но брякнул приблизительно. Часов у него не было. Часов не было в камере. – Разве в это время, как мне в полночь, не следовало быть с семьей? Глаз. Дергался. Доминик не собирался терпеть это просто так. Сейчас у него не было сил трепаться и растрачивать последнюю энергию. Ему бы выкачать из Мэтта остаток, может, подпитаться. Как вампир. Забрать себе. – Знаешь, а ты прав, – Ховард качнул головой. Надо закончить. – Да, у меня есть дети. И очень сообразительный сын для своего возраста. Беллами слушал. Он знал, как выглядел тот, о ком шла речь. Под безразличным взглядом Доминик полез в карман своих брюк, чтобы достать только одну вещь. Ей он собирался наградить Мэтта. Она ведь принадлежала ему, а по совести такое возвращают. – Вот почему, – объяснил Ховард. – Он принес мне это. Из шершавых колючих рук на Беллами смотрел значок. Атрибутика, ничего особенного, незамысловатые каракули на пластике. Мэттью задышал тяжело. – Умный малый, правда? Уже помогает папе в расследовании, – засмеялся Доминик. Мозг поплыл, начиналась истерика. – И знает, как реагировать, когда его сбивает на улице всякая шпана вроде тебя. Мэтт хотел прижаться к стене, но спина болела все сильнее. Сколько ещё суток ему придётся провести здесь, вот так, не имея возможности по-человечески согнуться и хотя бы нормально поспать? Будут ли его кормить? А избивать? Ховард поднялся со стула и в три шага подошёл к Беллами. Заискрился гневом и психозом. Сходил с ума прямо в режиме реального времени. Удивительная игра получилась. Не церемонясь и не желая задерживаться, Доминик вцепился в плечо Мэтта. Тот не брыкался, но воротил нос. Пока Ховард не разорвал кофту на груди Беллами, пока не потянул к себе, пока не влепил пощёчину за непослушание. Мэттью откинулся назад, его голова задралась. Он сожмурился. Сейчас будет больно. Стиснув зубы сильнее, чем это делал мальчишка, Ховард вогнал острие значка прямо под кожу Беллами. А затем продел и закрепил, как самую настоящую медаль. Все это продолжалось не более секунды или полутора, но от болевого шока время для Мэтта растеклось на десятки минут. – Передай привет своему папаше, – бросил Доминик, тут же поднимаясь на ноги и отходя к двери. – Если увидишь его хоть когда-нибудь. Или выйдешь отсюда. Механизмы хлопнули. Беллами только моргнул, а уже был один. В сыром помещении, почти без освещения. Полуподвально, спрятанный здесь подальше, чтобы никто не отыскал, Мэттью зашипел. Кричать не хотелось. Кровь из свежих проколов стекала вниз, к животу. На груди, в коже и мясе, ржавел логотип RHCP. Почти как постыдный значок, только не желтый. Обошлись без повязки. Вскоре после ухода Доминика Мэтт заплакал. Не от физической боли, но от всего, что погорело внутри. Он думал об отце, о матери и беспокоился за Тони. Он вспоминал Хоуп. И все то, что натворил. Все то, что сделал и не успел сделать. К шести утра голова отключилась. Беллами не мог бы потерять много крови, но организм ослаб и вогнал Мэтта в спячку. Так и согнувшись в три погибели, мальчишка мёрз в подвале, пока Доминик спал младенческим сном. В тёплой и мягкой постели, в обнимку с женой. Привет своему отцу Беллами передаст. Если выберется. А как иначе.

***

А жизнь продолжалась. Везде, но только не в стесненной камере, зарытой на две трети под землю. Во дворах бегали дети, по улицам и пригородным шоссе гоняли машины. Подростки шырялись и трахались. На заводах и фабриках трудились работяги. О том, что у Тони совершенно не было друзей, Мэрилин догадывалась, но значения тому не придавала. Теперь ее стукнуло, она как-то всухую приняла факт пропажи старшего сына. Остался младший – уследить бы за ним, чтобы не выросло второе исчадие ада. Но Энтони было девять, тогда как в свои восемь Мэттью уже был главным скандалом каждой недели. Его отказывались брать в местные детские сады, в школу взяли со скрипом – благодаря какой-то подружке Мэрилин, написавшей якобы рекомендацию от якобы психолога. А Тони был любимым учеником. Тихий, славный мальчишка. Ни одной драки. Ни одной тройки. – Куда пойдем? – В парк. Запросы Тони были до милейшего просты: прогуляться с мамой, поговорить с братом чуть дольше пары секунд, порисовать перед сном. Он с легкостью соглашался на любые предложения и шел на компромиссы. Может, и был далеко не тем, кем казался. Его начинка вышла сложнее и более комплексной, Энтони рос рядом с таким братом, как Мэттью, и это сказывалось на построении его внутреннего мира. Благо не на поведении. Но как знать. Мэрилин не была дальновидной, еще не задумывалась о том, в какой колледж отдать Энтони и кем ему быть по профессии. Ее устраивал вариант «здесь и сейчас», все складывалось вполне приемлемо, если не считать занозы с фамилией Беллами. Она то проклинала жизнь за то, что дала ей Мэтта, то вспоминала мальчишку совсем маленьким – как было хорошо! Пока не стал разговаривать. А так был очень даже милым. И не капризничал. Оно и ясно. Стало ясно, когда закапризничали все соседские дети. В парке Мэрилин и Энтони провели чуть меньше часа. Изредка глупые вопросы, грамотно построенная просьба зайти за мороженым, сдержанная реакция на отказ купить шарик. Ни тебе топтания голубей, ни поджогов чужих рюкзаков, ни «мамочка-а!» на всю округу. Красота. Скучновато? Немногим. Но как спокойно. Дороти была слишком занята выхаживанием и лечением дочери, в эти выходные семейную парковую прогулку они пропускали. Джеймс крутился где-то рядом с матерью, поднося по ее указаниям лекарства, мокрые тряпки и воду. В остальном мальчик был пустым местом, а Доминику в квартире становилось совсем невыносимо. Каждый день обстановка накалялась. То он не так дышал, то не так поставил свою обувь, то не убрал за собой тарелку. Странно, ведь Дороти уже родила. О существовании постродовой депрессии Доминик, само собой, не знал. Ховарду и миссис Беллами было суждено встретиться во дворе, возле злополучной детской площадки. Десять лет назад они пересеклись так же, когда Энтони еще доваривался в животе, а Мэттью уже распространял свой писк и громкоголосо заявлял о себе. Мэрилин узнала Доминика издалека, крепко схватила Тони за руку и ускорила шаг. Ховард на звонки не отвечал. Уже пару дней. Для звонка в домофон женщина была слишком мнительной. Другого не оставалось. Упав над коленями и еле держа голову руками, Доминик отсиживался на знакомой скамье. Может, в этом был определенный ритуал – в особенно паршивые минуты приходить сюда. Чего он добивался? – Дом, – Мэрилин позвала его как-то по-домашнему, но в последние дни Ховард ассоциировал свое имя только с претензиями и требованиями. Поднял голову. Ошарашенный, отвернулся. Прятал взгляд пару секунд, протер лицо ладонью. – Как ты? – неудачный вопрос, но женщина его задала. – Порядок, – запросто ответил Ховард. Тони мялся рядом, но молчание хранил. Он не знал, кем был Доминик, но намеревался выпытать это по пути в квартиру. – Я тебе звонила. Как будто бы Ховард не знал. – Ты так и не взял трубку. – Я видел, – кивнул тот. – Прости, сейчас тяжело и странное время. Да, довольно странное. Как ты вообще смотришь в глаза женщине, чьего сына выкрал посреди ночи и упрятал под свой псевдоконтроль? – Ты звонил ночью. Сегодня, – выдала Мэрилин. Не смущало. – Посмотрела пропущенный только утром. – Случайно, – пускались отговорки. – Случайно? – теперь-то стало смущать. – Извини, сейчас правда неподходящее время. А что? Что со временем? Тяжело тебе или не об этом? Опаздываешь? Торопишься к своему заключенному? Не хочется лишний раз попадаться под прицел его матери? – Что-то случилось? – Мэрилин выглядела участливой. Беспокоилась, словно Доминик был ей не последним человеком. Но если б она знала. Насколько Ховарду было наплевать? – У меня умирает дочь, – выдал он. Так Мэрилин быстрее войдет в курс дела и отвяжется. – Матерь божья. Она даже не знала, что он снова успел стать отцом. Об этом подумается позже и как-то само собой, а пока шок, удивление, смешанные чувства. Мэрилин прикрыла рот и больше ничего не говорила. На прощание бросила только пару слов сочувствия. И кое-что еще: – Дом… – она почти шептала. – Если вдруг увидишь Мэтта, сразу позвони мне. Пожалуйста. В ее голосе было столько боли, что даже у такого как Доминик что-то сжалось в груди. Начало крутить живот, затряслись колени. Да, может, на улице было холодновато. Но блевать-то потянуло не от этого. Энтони под ручку, быстро домой. Уже на лестницах мальчишка кротко задал пару вопросов. Получил ответ, что это был так, давний знакомый. А Мэтту в своё время она рассказывала побольше. «Давний знакомый» не задержался. Только Мэрилин скрылась в подъезде, Доминик сразу дал заднюю и испарился с площадки, покидая двор. Домой – ни ногой. У Дороти, вроде, даже отпросился без лишних скандалов. А теперь куда ещё ему пойти? Один мальчишка явно ждал, что его кто-нибудь навестит. Прошло часов десять. Наверняка заскучал. Может, Ховард даже позволит ему занять более удобное положение. Или усугубит все имеющееся.

***

Студия, прокуренная дотла. Дым под потолком, неловкое молчание. Без Мэтта оказалось, что здесь совсем нечего делать. Никто не заведёт разговор о важном и интересном. Никто не расчертит правильную дорожку, чтобы не передознулись остальные. – Значит, его нет уже пару дней? Крис сидел на диване, отказавшись от сигарет. Все в нем показывало напряжение: не просто так Мэттью их «готовил». Даже если троица не успела уловить вмешательство в голову, каждый понимал: дело дрянь. Теперь, когда Беллами вдруг не стало, понимание переходило в тревогу и паранойю. – Точно не знаю, – Томас кивнул нехотя. Думал закурить, но и ему не лезло. – В последний раз видел его в четверг. За ним была погоня. Звоночек. Тревожка. – Но в субботу, то есть вчера, зашёл к нему домой, мне открыла его мать. И… Я кое-что успел узнать от Тони. – Что? – не терпелось. Быстрее, быстрее, быстрее! – Они забрали его из школы, прогулялись, а потом мальчишку отправили домой. Сам Мэтт дома не появлялся со вторника. Может, раньше. Сглотнул. Кинул взгляд на унылую пачку сигарет, подтошнило. Першило в горле, требовался никотин. Или хотя бы доза чего-нибудь стимулирующего. Серотонина – нехватка. Заменяли угнетениями. – Они – кто? – Крис нахмурился. Его бровь смешно дернулась. – Не говори только, что… – Нет, не коп, – желчно и грубо прервал Кирк. – Мэтт и его девчонка. – Девчонка? – бровь продолжила гнуться. – Ага. Он трахает какую-то старшекурсницу. Уолстенхолм промолчал, забавно ухмыльнувшись. Молодец, мол, братец бродяга. Только как это поможет делу? Безопасности, свободе? – Или трахал, – Томас на удивление спокойно пожал плечами. Кажется, его голова уже отказывалась воспринимать импульсы и проживать эмоции. – Мы не знаем, может, он уже откинулся. – Не говори так, – встрял Энди. – А что? Надо понимать, что все это опасно. – Жить тоже опасно? – тот натягивал напряжение. Кирк вздохнул и плотнее уселся в кресле. Хотелось спрятаться в ткань, пропасть в прожженном поролоне, изобрести новейшую зону комфорта. Он вспомнил слова Мэтта. О том, как над детьми и подростками издеваются в полицейских участках. Как изматывают до полусмерти, даже как трахают на следовательских столах. После всего, что сделал Беллами, этот гад того заслуживал. Но откуда такое трепетное ощущение? Переживания? – В первую очередь, – твёрдо заявил Том. – Жить – опасно. – Я уже говорил, не веди себя как Мэтт, – Энди закатил глаза. – А кто теперь будет в ответе за все это? – поинтересовался Кирк. – Новый Мэтт нам точно не нужен, – вступился Крис и всё-таки закурил. Вместе с ним закурил Энди. – Даже если старый сдох. Просто разойдёмся и продолжим существовать. Неужели их это устраивало? О, до первой ломки, приятель. Да, в троице и так каждый умел доставать наркотики, знал проверенные места или людей, которые их знали. Но раньше именно Беллами был заводилой. Поставщиком от поставщика, добытчиком, снабженцем. Ему все было нипочём. – Где Мэтт может быть сейчас? – спросил Крис. – А так ли нам нужно это знать? – Энди хотел убедиться. Ему давно не нравились подобные затеи. – Предположительно, прячется, – в который раз пожимал плечами Том. – Если не попался тогда, то все ещё на свободе. Или… Тишина. – Или? – в унисон задали двое. Кирку не хотелось рассказывать всего, чем делился Мэттью. Пугать друзей, внушать дополнительный страх, добавлять лишний груз – зачем? Пусть сокровенные диалоги останутся в прошлом, не просто так Беллами доверялся одному только Томасу. И говорил с ним наедине, а при Крисе и Энди либо молчал, либо вёл себя непринужденно. Надо было отвечать. Начнёт медлить – заподозрят. Кирк прежде думал, что ему нечего скрывать от друзей. Оказалось, нашлись вещи, которые Том охотнее рассказал бы следователю или представ перед судом, чем ближним. – Я не знаю, – твёрдо закончил Кирк. И сразу после выдумал себе кучу дел, по которым ему пришлось немедленно смыться из студии. Кристофер и Энди остались на сохранение самим себе. В одном Мэтт оказался безоговорочно прав: за его друзьями охотиться не станут. Хотя бы потому что было некому. Уголовного или административного дела не заводили, высшие лица тюрьмы и полицейского участка не были в курсе событий. Дела не было – никому не было дела. А тот единственный, кто так пёкся за информацию и хватался за порванные ниточки, закончил слишком занятым. Был слишком занят, обрабатывая того, кто стоил миллион других детей и миллиарды потраченных нервных клеток.

***

Предположительно прячется. Или сдох. Или попался и теперь сердечно трясётся, заслышав любой звук извне. Запал бунтаря поубавился вместе с силами. Доминик рассчитывал на это, как и на то, что Мэтт станет сопротивляться меньше, либо как минимум заткнет свою пасть и не будет раскидывать слова. Хулиган попался вероломный, изобрёл бы религию – появился бы мировой протестантский похуизм. А пока единственной верой Беллами оставалась надежда, и речь даже не о Хоуп. Надежда, что это не конец. Кончать в такой мерзкой клетке совершенно не хотелось. Раны обросли коростами, на местах проколов жгло, кожа груди ныла. Свободных рук, чтобы убрать проклятый значок, не нашлось. И Мэттью был уверен, что Доминик, если вернётся, определенно точно не побежит спасать Беллами от заражения крови. Никто не обработает пропавшему мальчишке раны, не споёт колыбельную. И по голове не погладит. Единственный кандидат на участие был морально отбитым, униженным жизнью и психически нездоров. Скрежет тяжёлого металла сразу стал для Мэтта сигналом надвигающейся боли. Если услышит его – пришло время страдать. И Доминик заходил сюда только второй раз, после прихода Беллами в сознание утром – впервые. Сколько ещё это повторится, сколько придётся дрожать, хвататься за жизнь? А строить из себя непробиваемого человека-сталь? Будто не чувствует ничего. – Встретил твою мать, – вместо приветствия. Мэттью бодрствовал и встречал Доминика взглядом, полным ненавистного безразличия. Голубые глаза всего за одно утро превратились в серые. Беллами и раньше не заботился о питании, а теперь скулы совсем впали, лицо осунулось. Покалеченные запястья болтались в наручниках, резались, терлись. Кровообращение нарушилось. Половина тела уже успела привыкнуть к онемению. Бледная кожа приближалась к трупной. – Братик у тебя милейший, – продолжал Ховард. – Послушный малыш, не то что ты. За Энтони Мэтт готов был застрелить кого угодно и удавить каждого, но сейчас, услышав имя младшего брата, совсем не дёрнулся. Слегка изменился напор взгляда, а внутри даже не нашлось энергии, чтобы зазвенеть от злости. – Но твое поведение мы исправим. Вижу, ты делаешь успехи в послушании. Беллами наблюдал, как Доминик неспешно расхаживал по камере, шастая из стороны в сторону. Закинув руки за спину и сцепив их нервно, Ховард делал из себя главнокомандующего, строил босса. Выходило театрально, но все-таки внушало некоторый страх. Доминику было некомфортно в этом образе. Но он считал это обязанностью. А лучше бы уделил внимание семье. Около минуты это продолжалось в томном напряжении. Ховард подбирал слова, а после сел на корточки напротив Мэттью и заставил того смотреть ему в глаза. – Я все не могу понять, зачем оно тебе. Эти твои замашки революционера. Систему не сломать, а ты считаешь, что самый умный здесь, – Доминик насмехался. – Система это хаос, – почти выплюнул Мэтт. – И долго ты в такой проживешь, по-твоему? Даю тебе пару суток, иначе сам прикончу. Ховард почти умилялся бунтарству. Наклонил голову, улыбнулся. – Хаос это систематизация, – вторил тот. Доминик не до конца понял смысл слов, но сделал вид, будто принял. Беллами говорил хриплым и низким голосом, в сухости слышалась жажда. Ховард даже не собирался принести воды, что говорить об обеде. – Что, силёнки расходуешь? Не жаль? На очевидные провокации Мэтт отвечать не станет. На них действительно было жаль тратить драгоценное. – Держишься пока, ну, молодчина, – кивнул Доминик. – Прошло всего полдня. Посмотрим, сколько тебя хватит. Полдня, за которые Беллами успел погибнуть и испепелить свое сознание десятки раз. За это время его даже не потеряли сильнее прежнего. Никто не знал обстоятельств. Ушёл когда-то – все ещё ушёл. А что с ним происходило? Всем плевать. – Ладно, пожалею тебя, пойду на уступки, – раздалось эхом, когда Ховард поднялся на ноги и повертелся. Мэттью уже был готов, что Доминик достанет новый значок или что похуже, когда полез в карман. Но там оказались только ключи, которые, похоже, и отделяли запястья Беллами от свободы. И не только запястья. Ховард аккуратно продел ключ в замок наручников и отстегнул правую руку Мэтта, выуживая цепь и освобождая от стенного карабина. Как и предполагалось, Беллами не стал сопротивляться и прибегать к силовым методам. На это у мальчишки попросту не хватит выдержки. От голода, бессонницы и всего прочего набора. Пару секунд – обе руки снова в оковах, теперь сами по себе, без привязки. Недолго длился мир, но Мэттью хотя бы успел размять затёкшее запястье, слегка повертев онемевшие суставы. Было мерзко и отвратительно. Ухватив за цепи между запястьями, Ховард откинул мальчишку в дальний угол и прижал ногой к стене. – Только не думай, будто мне искренне жаль, – тяжёлые ботинки преграждали любые движения, Мэтт едва дышал. Его руки, ослабевшие, упали на избитые об бетон бёдра. – Просто не хочется отчитываться за труп. Хорошо. Доминик не собирался его убивать. Зачем тогда все это? – Ничего, чуть позже, – прохрипел мальчишка. Он оглядел ногу, вжимавшую его, и даже нашел наглость усмехнуться. – П-прочитайте пока сыну сказку, какой вы хороший п-полицейский. Мэттью даже не успел закашлять, когда Ховард ударил его по лицу утяжелённым носком ботинка. Это не отключило Беллами, но, по мнению Доминика, начало ощутимо вправлять мозги. Ховард впервые применил настолько грубую силу. Впервые нанёс серьёзный удар. А по факту бил лежачего. Ещё и гордился. – Ох и пожалеешь же ты, сукин ты сын, – прошипел он, оставляя Мэтта в углу. Чтобы не натворить лишнего, Ховард тут же смылся и плотно закрыл камеру. Звук отличался от прежнего – теперь Доминик запер все замки, которые только попались на глаза и от которых имелись ключи. Может, пожалеет. Но Беллами не умел по-другому. Получив возможность передвигаться в пределах камеры, Мэтт пнул ногой найденную куртку, не сразу признав в ней свою. Удача. Это будет его подушкой на сегодняшнюю ночь. На сегодняшнюю ночь охранником участка приходился не Глен, а слабоумный коллега, так и не сдавший на третий ранг. За неимением лучшего, из-за нехватки кадров, этого простофилю сажали наблюдателем. Его будет гораздо проще обдурить в ближайшие пару суток. Уходя из участка, Доминик разбил костяшки разъярённым ударом об стену. Его лицо скорчилось, мимика поплыла, гримаса нарисовалась жуткой. Видела бы Дороти – подала бы на развод. Видел бы Мэтт – ликовал, что стал ломать Ховарда раньше, чем Ховард его. В студии дымили. Из двора звали детей, загоняя их по домам. Подростки плевались под ноги, пили спиртовой джин и трахались по подъездам. Рассасывались пробки от шоссе. Жизнь продолжалась. Не найдя сон, среди ночи Мэттью скрюченными пальцами достал значок из груди. Посмотрел на раны. Поморщился. Улыбнулся. И вогнал в свежее место. Ему блядски понравилась эта острая боль.