Warped and Bewitched

Блядский вторник. Утро с похмельем в обнимку никогда не начиналось сладко. А тут еще жена под боком вся на нервах, орет под ухо, что-то требует, дура. Дочка то надрывает глотку, копируя мать, то подает признаки младенческой смерти. Сынок в школе. Ну хоть так. – Где ты умудрился так напиться? – Дороти была в гневе. – От тебя несет спиртягой за милю! Что ответить? Напился по пути домой. Паленым виски из алкомаркета в соседнем доме. Было холодно, мерз – дожрал бутылку в подъезде. – Это вы с Гленом так? Его-то жена что? Тоже не рада поди. Что отвечать-то? – Кто вообще бухает в понедельник? Что там за работа у вас такая? – та все гневались и гневалась. – О семье совсем забыл, ни черта ты не думаешь, Ховард, ни черта! Доминик не помнил, чтобы Дороти хоть когда-то пилила его. Особенно в таком приказном тоне, что ненароком вспоминалась мать. Ховард ощущал себя напроказничавшим ребенком, будто не старше собственного сына. За двойку в школе или что-то такое – он и забыл, за что его ругали в детстве. Он даже ни разу не получал ремнем. Тут-то мамочка оплошала. – Ответишь, нет? Хоть что-нибудь ответь. Дороти была не хуже Доминика, преуспела, молодчина. Понемногу накрапывали фрагменты вчерашнего, вспомнились причина и поводы напиться. О, Ховард повторил бы еще и еще. Как ему теперь жить на трезвую после всего, что он натворил за пару минут? – Глена повысили, – брякнул тот. Голова раскалывалась, схватился, жмурился. – Ну, как? Наотмечались? Чего орешь, женщина? Иди за дочерью последи. – Ты вообще понимаешь, каково мне? Что я испытываю? Твои задержки на работе, да плевать мне на деньги! Сколько ты там зарабатываешь – на-пле-вать! – голос скакал, личико Дороти багровело от ненависти ко всему. Она злобно сжимала в руках кухонное полотенце. – Повысили, не повысили… А, что, у него дочка тоже при смерти? Ты обо мне подумал?! Молчал. Свесил голову, затошнило. Добежит, успеет? Если блевать себе под ноги – станут трындеть еще сильнее. – Дороти, я напился от нервов! – выкрикнул Ховард, что было неожиданным для его жены. Она раньше не скандалила, он раньше не повышал на нее голос. – Мне тоже непросто, тоже нелегко. Как я могу думать о работе, когда у меня дочь умирает? И жена дома вся в бешенстве и панике? Очередь молчать дошла до Дороти. Она сильнее сжала тряпку в руках, комкала взгляд, поджимала ноги у дверного косяка. – Мы с тобой живем в одном мире, в одной жизни. Я тоже тут есть, это все тоже происходит со мной! Да, как же. Его слова звучали правдиво, и женщина даже как-то смягчилась, подошла, присела рядом с мужем. Обняла его за плечи, потому что ничего не знала. Они жили в разных мирах, а Ховард и того хуже – двумя жизнями. Наперегонки с подростком, который не значил для него ни капли, но был ценнее сына. Жизнь Мэтта была ценнее жизни Мэдисон – ведь о первом он заботился гораздо больше. Принести воду – событие. А что он сделал для дочери? Год назад кончил в ее мать? Сюр. – Мне нелегко, – заключил Доминик. Он принял касания Дороти с мерзостью, тошнота подступила прям в глотку. – Я знаю, – но та лишь сжимала его плечи, выкинув полотенце на пол, и все ластилась к нему. – Очень нелегко, – выдавил Ховард. Мэдисон спала, впервые за долгие сутки можно было не тревожиться – таблетки спасали ее и продевали жизнь на пару часов. Дороти была вымотана и напряжена. Как вчера вымотал себя Доминик, лишь бы снять свое напряжение? Чем он компенсировал стресс? А? Нервные ладони спускались от плеч к груди, Дороти шагала шершавыми пальцами по рубашке. Ховард лег спать в чем был, в который раз, и это, казалось, уже совсем не смущало его жену. Она-то только была рада, что подвернулась возможность играться с пуговицами. В ее глазах все смотрелось относительно радужно и даже спокойно, пока на дочь действовали таблетки. Отбросить эмоции, но дать волю чувствами. Иррационально? Ну, как-то так. А Доминику это нахуй не сдалось. Он понимал, к чему все шло, и каждый раз сдерживал приступы рвоты. Надо было играть, выжидать, затаиться хищником. Скрываться от собственной жены, обламывать наклевывающийся впервые за долгие месяцы секс? Невероятно, но вот здесь присутствовала рациональность. Ведь после того, как изнасиловал Мэтта, Ховард даже не потрудился сходить в душ. Его член был липким, от тела разило жаром, потом. Запах спирта ничуть не отталкивал Дороти. Но если бы она залезла в штаны? А она лезла. И уже закидывала ножку на колени мужа, когда тот не стал терпеть. – Мне нужно на работу. И он грубо скинул ее ноги, не заботясь ни об ее чувствах, ни о последующих эмоциях. Только взял чистые вещи из ящика и облил лицо водой. – Пожалуйста, возьми выходной, – упрашивала жена. Она снова сливалась с дверным косяком, прячась, теперь и сама выступая в роли ребенка. – У нас так давно не было… – У меня не встанет из-за стресса, – кинул Доминик вместо прощания. – Ты нужен мне здесь. Хотя бы просто так. Не сказав ни слова, Ховард схватил пальто и пропал на лестничной клетке. А Дороти осталась пропадать в загнившей семейной жизни, когда перед ней хлопнули дверью. Наедине с больной дочерью и больными нервами. Ему нужно на работу. Ага. Еще чего придумаешь? Формально, Доминик не врал. Только несся в офис совершенно не по работе.

***

В отделении было пусто. Начальство все разгоняло лентяев, оставались только самые усидчивые, на них навешивали сверху. У Глена был очередной выходной, ни одного приятного лица не наблюдалось. Доминик ввалился в офис с серым лицом, держа в руках пакет с одеждой. Ни с кем не здороваясь, игнорируя любые попытки общения в свою сторону, преследовал цель. – Куда ты? – спросил один из охранников на пару рангов ниже. Зря полез, придурок. – Там все старые, новых не подвозили. – Воспользуюсь душем в следственном. Нельзя? Его взгляд был его не визитной карточкой, но пропуском на любую вечеринку. «Съебись с моей дороги или пожалеешь» – и путь открыт. Как здорово и просто. Здорово и просто – быть главным и иметь привелегии. Некрасиво и паскудно – пользоваться ими в неверном ключе и идти против закона, хотя был призван на службу, чтобы его защищать. Какой же ты мерзкий, Доминик Ховард. Блокировка дверей – вход только по карточкам. Специальный осмотр для специалиста. Одиночная прогулка вдоль камер, где в самом конце, якобы для строго охраняемых преступников, официально все камеры были свободны. По некоторым данным, имевшимся по доступу только по специальной карточке специалиста, завалялся индивид. По правде завалялся. И индивид – по правде. Доминик не нервничал, но входил в карцер к Мэтту как-то медленно. Без страсти и не так бойко, как уже задал планку. На полном спокойствии открыл замки, дернул дверь. Не приветствовал, особо не смотрел на своего пленника. Только кинул в него пакетом с одеждой. – Что это? – удивился Беллами, хватая чудесный подарок. У Ховарда даже не было сил сказать: «открой». Хмурый и безжизненный, он стоял тусклым силуэтом. Обыкновенно пожар, буйство во плоти, теперь Доминик превратился в такого же рядового служащего. Охранник, зашедший на пару секунд, чтобы кинуть в заключенного едой. – Одежда? – Мэттью слегка ожил, даже показал эмоцию на лице. Достав из пакета рубашку и брюки, он озадаченно посмотрел на Ховарда. – Что это? – Поднимайся, – только и ответили. Дважды удивление – дважды эмоция. Для онемевшего лица как-то слишком. Ну, не перегибай, морщин не сосчитать будет. – Чего сидишь? – Ховард был недоволен, но все еще стоял, безразлично пялясь мимо. – Поднимайся, сказал. Делать нечего – поднялся. Протянул руки Доминику, послушный мальчик. Похвалить бы, но и так много чести. Ховард и так слишком много делает для него прямо сейчас. Зацепляет карабин, например, перехватывая движения в наручниках. Дергает за собой, запирая карцер-блок, но не защелкивая. Осматривается по сторонам. Камеры здесь не писали – пока никого нет, в целях экономии электричества. А все остальное Доминик сотрет в конце рабочего дня. Делов-то. Один поворот – душевые комнаты. Ховард, что, стыдно тебе стало? И одежку малолетке подогнал, и баньку растопил. Ишь добряк. – Что это? – не переставал Мэтт. – Ты душ никогда не видел? – выругался Доминик, сохранив спокойный тон. – Может, тебе еще задницу помыть? – Да вы с этим как-то прогадали. Съязвил. Как неожиданно. А Ховард даже не возразил ничего в ответ и не закипел. Даже глаза не дернулись, чтобы закатиться. Только руки повернули замок, защелкивая его с внутренней стороны, а сразу после освободили Мэттью. Они остались вдвоем в душевой, сейчас с Беллами пропадали наручники. Мальчишка мог сделать что угодно, хоть избить Доминика в отместку, а потом сбежать. Но будет ли он это делать? Вопрос риторический. Оковы – в топку, чистую одежду аккуратно положили на общественную скамью. Ховард не слишком наблюдал, но раздеваться под его надзором было унизительнее, чем когда тот трахал Беллами сзади. Вчера они хотя бы не видели лиц друг друга и даже не сумели бы разглядеть тела, но здесь, при свете, складывалось как-то иначе. Доминик не всматривался, но заметил все царапины на теле Мэтта. Здесь были шрамы, которые заржавели уже очень давно, может, в детстве; краснели царапины от изнасилования и желтели синяки, оставленные при задержании в лесу. Беллами не торопился вынимать значок из груди, а Ховард даже не понял, что Мэттью его перемещал, уколов себя дважды. Еще детское, уродливо исхудавшее тело. Впалый живот, торчащие ребра, Беллами был кожа да кости. Обыкновенный мальчишка. И чем заслужил такое? Благо мысли в голове Доминика не задерживались, он и не успевал их обдумать, уловить, принять. Поймал бы себя на таком милосердии – дал бы самому себе подзатыльник. Но Ховард пропадал где-то между реальностью и забытьем, продолжая следить, как раздевался Мэтт. Скидывал одежду похабно, поворачивался спиной, прикрываясь. Время не засекали, регламента четкого не было. Захочет – пусть торчит под водой хоть час, Доминику торопиться было некуда. Он опустился на скамью возле стены, так и не отрывая взгляд. Поднял наручники, проверяя их на наличие попыток взлома. А Мэттью и не пытался. Казалось, его и вообще все устраивало. А изнасилование – как особый вид развлечения для извращенных. А чем тут еще, в тюрьме-то, заниматься? Пробовать новое. Был главарем банды на воле – будь добр, подчиняйся начальнику отдела теперь. Попробуй на вкус. Каково это – быть жалким? Но Мэтт не был. И он оставался твердым и сдержанным даже в таком положении, когда полностью нагой, грязный и избитый, стоял перед Ховардом. И у него оставались силы издеваться. Испытывать. Всеми возможными способами унизить Доминика, в каждом случае получая либо максимум, либо хотя бы исконно желаемое. – Вы будете смотреть на меня все время? – спросил он, оборачиваясь через плечо. – Это моя работа, – заявил Ховард. Ему платили за то, что он смотрел, как мылся несовершеннолетний нелегально взятый под стражу? Фантастически. Беллами фыркнул. Самодовольно и смело, уже в этом тонком писке, в звуке был слышан триумфальный тон. Мэттью задавал направление. Повернулся обратно к стене, улыбнулся. Он сошел с ума, это точно. Тронулся. Психика пошла в разнос. А были варианты? Играешь – играй до конца. Мэтт знал правила и следовал им, хотя большую часть своей жизни исполнял роль бунтаря, противника любых законов. Он не спеша развернулся так, чтобы Доминик видел его сбоку, и медленно-медленно опустился на пол. Ховард внимания не обратил. А Беллами уселся под горячим душем, сквозь воду умудряясь запечатлеть пойманный взгляд. Доминик смотрел. Доминик смотрел. Рука Мэтта без лишних движений опустилась к бедрам, пальцы мгновенно обхватили член. Ублажать себя надо быстро, никто не занимается прелюдиями, когда дело доходит до мастурбации. Сразу к сути. Доминик смотрел. Ничего не возражал. Но Беллами заметил, что тот даже не отвернулся, даже не дернулся, чтобы как-то избежать неловкости, когда Мэттью открыто стал трогать себя. – Вы даже так будете смотреть? – спросил он. Голос играл. Но на это Ховард уже не ответил. Он только следил за движениями руки Мэтта, периодически сталкиваясь с ним взглядами. Глаза – член – лицо – пальцы. Тошнота. Мерзкое ощущение закралось внизу, но Доминик быстро осознал, чем оно являлось. В пустой голове организовался испуг. А Беллами был легендарной твердостью. Наладив темп, Мэтт наслаждался тем, что Ховард не сумел отвернуться. И даже не смог найти в себе подходящих слов. Легендарная твердость. Не помешало бы Доминику к ней вернуться, но это тело перед ним – кожа, кости, мерзость, – ничего нового не нашлось. Где-то между перечислениями вклинивалась дерзость. Мальчишка бросал вызов. Знал, чего добивался. Но Ховард уже в который раз велся на его уловки; на одну за другой. Хуевый из тебя рыбак, Доминик. Мэтт-то хотя бы знает, чем заменять удочку. Пальцы – лицо – член – глаза. Что во взгляде? Вызов. Член? Распарен под кипятком. Лицо? Все еще бледное, но слишком злое для подростка, одновременно оно и завораживало. Пальцы? Пальцы на члене. – Вы будете смотреть? – голос Мэтта даже не дрожал, ничуть не соскочил. Беллами выглядел роботизированной куклой, которую напичкали костями и пожалели добавить мясца. – Это моя работа, – неустанно твердил Доминик. И у него-то как раз дернулся голос. – И вы довольны своей работой? Пальцы то ускорялись, то замедлялись, а Ховард не знал куда смотреть. – Работа есть работа, – лицо покраснело, щеки горели. Было сложно сдерживаться. – Вам нравится то, что вы делаете? Мэттью жарко раскрыл рот, вода затекала под губу и падала вниз, огибая подбородок. – Работа. Есть. Работа, – чеканно произнес Доминик, раскалившись. Он смотрел раздраженно. Но все-таки смотрел. Головка члена Беллами покраснела, мальчишка прикладывал особые усилия, нажимая возле нее. Проходился пальцами по всей длине, сдавливая где нужно. Левая ладонь очертила тонкую линию на груди, соски потревожили, слегка останавливаясь на них. Вскоре и ее пальцы оказались на члене, правая рука отпустила член. Мэттью дотронулся до своих бедер. Ховард знал, что будет дальше. – А вам нравится то, что делаю я? – бесстыдно спросил Беллами. Доминик скрежетал зубами. Они были наедине, и оба были вольны делать что пожелают. Мэтт мог прибегнуть к попытке освобождения, но пока не торопился. Ховард… Ховард и так повсюду делал все, что только всплывало в его голове занимательной идеей. – Если ты продолжишь… – То вы не сдержитесь? – захохотал мальчишка, упираясь позвоночником в стену. – Вломлю тебе как следует, – прекратил Доминик. Он поднялся со скамьи довольно резко, но Беллами не испугал. Тот продолжал процесс мастурбации, будто работяга на заводе. Будто от неразрывности его действий зависела безопасность всего ебаного мира. Он не мог остановиться, не хотел и не собирался. Складно, честно, ответственно. Была здесь номинация «лучший заключенный»? Хотя бы дайте Мэтту Беллами «Оскар»! Или в ебало. – Это угроза? – Предупреждение, – Ховард делал шаги вперед, но пока не планировал нарушать пространство мальчишки. Извращение, все-таки. Ха. – Вы не ответили, – напомнили ему. – Ты меня подначиваешь, – грубо заявил Доминик. – Вам нравится смотреть на то, что я делаю? – Ты спрашивал не это. – А что я спрашивал? – истерично улыбался Беллами. Еще шаг. Топ-топ, мистер Ховард. Вы шагаете все ближе к тому, чтобы отрубить себе голову. – Нравится ли мне это. – Что? – То, что ты делаешь, – повторил он. Коротко, ясно и слишком просто. – И каков же ваш вердикт? Пальцы, пальцы, пальцы. Глаза, лицо. Член, пальцы, член. Вверх-вниз, снизу вверх. Лицо краснеет, мальчик тяжело дышит. А что делать в таком случае? – Я все еще хочу вломить тебе. Наклонить шею в-б-о-к. – И теперь еще сильнее. До хрус-та. – Так давайте, – Мэттью раскрыл рот в уродливой улыбке. – Я-то никуда отсюда не денусь. Довел. Щелчок! Беллами блестяще справился со всеми своими заданиями, если они были. Доминика довел – раз. Издевался над ним извращенными методами – два. А третье… О, ведь одними только побоями все не кончится. Вы же понимаете, в чем сладость. Помните, какой звук добавлялся к скрежету замочных скважин? Ховард забренчал ремнем – ремень упал. – Выключай воду, – приказал он. Мэттью не послушался, как и не остановил ни одного из действий. Шаг? Еще один. – Учти, – оскалились на мальчишку. Доминик вошёл к душевым сеткам. – Ты сам меня спровоцировал. – То есть, я виноват в том, что сейчас вы возбуждены? – Это провокация, – давили в ответ. Ховард расстегнул рубашку. Головная боль так никуда и не делась, было сложно стоять на ногах. Но Беллами валялся здесь абсолютно голый и на расстоянии вытянутой руки. Он нервировал и напрягал. А как мы боремся с напряжением? Говорил, у него не встанет из-за стресса. А если так, то почему тогда член Доминика был даже тверже, чем намерения и поведение Мэтта? – Я буду виноват в том, что… Договорить не дали. Вырубили воду, ударяя по крану. Потянули за волосы. По-хорошему мальчишка не понимал, да и хрен с ним. Ховард обладал силой, поднять избитое тело с пола – раз плюнуть. И он плюнул себе под ноги. Во рту было сухо, но от возбуждения у дёсен скапливались слюни. Второй плевок будет на член. В этот раз Доминик смажет лучше. Знакомая позиция, здесь они были как бы почти эксперты. Мэтта развернули лицом к стене, впечатали, только теперь руки были свободны. Беллами мог противиться и толкаться, но он оставался недвижен. Без протестов уткнулся в кафель, держась за него мокрыми ладонями. Никакого отпора. И никаких противодействий, когда Доминик схватил его задницу и вогнал член внутрь. Когда плотно прижался бёдрами, цепляясь за наполовину трупную кожу. Вновь стиснул волосы. Оскалился – снова. И опять дошёл до ярости. – Закричишь – тресну, – предупредил он. – Вы провоцируете меня закричать, – глумились над ним. Но Мэтт не проронил ни звука, лишь сбито дышал. Закрыл глаза, даже зажмурился, и принимал каждый толчок внутрь вместе с ударами об стену. Доминик не был аккуратен, но так было лучше. Беллами о себе не заботился. И все равно выигрывал. Сильнее, быстрее, жёстче. Ховард был далеко не лучшим ебырем на этой земле, но выбирать не приходилось. Кто попался – тому Мэтт подствился. В очередной раз, спрашивается, был ли у него выбор? Ноги затекали и столбенели, Доминик не мог держаться. Минута – ему пришлось выкинуть Беллами к стене, чтобы раздеться полностью. Он блокировал любые мысли, действовал на одних только инстинктах. Срывал с себя рубашку, откидывал брюки, пнул ботинки. В приказном порядке уложил Мэтта на пол. Дальше – уже известное. Он отворачивался и запрокидывал голову как мог, лишь бы не видеть лицо Беллами. В позе сзади были свои плюсы, но когда эти глаза начинали впиваться в него, Доминику хотелось сдохнуть. Он пытался ускориться, но ощущал, что член становился вялым. Каждый раз, когда их взгляды пересекались, становилось так гадко, что хотелось ударить и вне условий о возгласах. Решение простое – закинуть ноги Мэтта на плечи, прекращая картину. Закрыть глаза – ещё лучше. Ховард попытался представить Дороти, но член совсем стал падать. Все же посмотрел на Беллами – новый прилив гнева заставил кровь пошуметь. Закончил Доминик в рот, поставив мальчишку на колени и ещё порядка двадцати секунд имея его глотку. Схватив за волосы, прижал так, что Мэттью раскашлялся. Но Ховард не успокоился, пока не залил в него все. И даже не успокоился после этого. – Хочешь кончать – дрочи себе сам, – Доминик откинул его со словами, испытывая двойное отвращение. Была бы возможность, Беллами ответил бы что-то вроде «это так заботливо с вашей стороны». Но его горло было занято спермой и першило, от рефлекторной попытки сглотнуть затошнило. Мэттью выплюнул все на пол и надорвал глотку, когда подступил кашель. Его вырвало желчью собственного желудка. Еды во рту не было с пятницы. Организм истощился. Ховард преспокойно одевался, развернувшись к Беллами спиной. Тот же щелчок ремённой пряжки, лёгкий шорох. – Вы будете смотреть, как я дрочу? – так запросто спросил Мэтт. – Нет, – грязно выдавил Доминик. Но мальчишка уже не думал о разрядке и совершенно растерял интерес где-то в середине полового акта. Ему оставалось включить воду и окатить тело в последний раз. Ради этого его сюда и привели. Одежда Ховарда была свободной, рубашка висела, Беллами смотрелся в ней, как выпендривающийся мальчик в отцовской – смешно и нелепо. Брюки еле держались, но хоть так. Опять же, было бы из чего выбирать. Наручники на место, в камеру – марш! Уже там Доминик заметно переменился, вернулся к заводским настройкам. Тон недовольный, но черствый, скупой. Лицо каменное, без эмоций и оскала. Выдал Мэтту ещё одну бутылку воды. Пораздумал, что можно было принести ублюдку из еды, чтобы совсем не загнулся. И напоследок решил: тому стоило уяснить одну неистинную истину. – Я трахал тебя не из соображений влечения, – посыпалось заумно. – Это инстинкт. Тебе это ясно? Беллами почти что кивнул, когда ухмыльнулся: – Но вы сделали это дважды, – напомнил он. – И ты виноват в этом кроме всего прочего, – вдолбил Ховард, пытаясь втоптать Мэттью. Но куда уж глубже? – Я виноват во всем, – заключил Беллами. – И я этим горжусь. Доминик не ответил. Только осмотрел периметр камеры, чтобы ничего не упустить. Снял с Мэтта наручники – решил, что заслужил. Пусть будет считаться платой за секс. Вода шла вместо чаевых. – Сними уже этот значок, – вспомнил Ховард, открывая двери, чтобы свалить. – Может, мне нравится, – мальчишка с насмешкой пожал плечами. – Ты полный ублюдок. – Мы так похожи. Мэттью сказал бы, что помимо этого ему нравилось и сексуальное насилие. Только этот список можно было продолжать до бесконечности, и он переплюнул бы даже весь список нажитых травм и психологических проблем. Доминик ушёл, а вместе с ним пропала бодрость. Устроив из грязной одежды постель, мальчишка разложился на полу и уставился в потолок. Мыслей не было. Только погашённые чувства и ноющие мышцы, содрогавшиеся по надранному телу. – Ты полный ублюдок, Доминик Ховард, – шептал Беллами, чтобы поделиться с самим собой. – И тебе захочется сдохнуть, когда ты поймёшь, насколько.

***

Создавая вид активной деятельности, Доминик преспокойно провёл в офисе весь рабочий день. Ни единой мысли о Мэтте – давно не бывало так легко. Сегодня он точно придёт домой в нейтральном настроении, даже без желания разнести всю квартиру. Не станет грубить жене – уже высказал все Беллами. Может, проявит участие по отношению к сыну. Поможет касаемо Мэдисон. Подчистить записи на камерах видеонаблюдения, проверить поминутно. С чистой душой закрыть офис, оставить ночную смену охранного поста, проверить бумаги. Позвонить начальству с отчетом. Узнать, не будет ли новых дел и как поступать с теми, чей следственный срок подходил к концу. – Не грузи себя этим, Доминик, – избавляли в трубке. – Это работа следственного отдела. А ты там, как бы, только одной ногой. Не грузись. И, будто благословенный, Ховард шёл домой. На телефоне были новые пропущенные звонки, но уже не от Мэрилин. Миссис Беллами не звонила с воскресенья. Даже удивительно. Но она созванивалась с Гленом Роу. А тот связывался со знакомыми из местного отдела полиции, где работал какой-то там брат его жены. Доминик сам подготовил себе яму, не замечая, что вокруг постепенно собиралась толпа. И не с лопатами, а с целой сворой собак и землеройной техникой. Его поймают. Его похоронят. А он по-прежнему не знал высшую оценку своей гнилости. Не только первоклассный специалист, но и профессиональный подонок. Позорище Англии. Унижение всех носителей его фамилии, включая жену и детей. В тот вечер Глен решил набрать Доминика, спросить, мол, что же там случилось с Мэттом Беллами? Неужели все кончилось, оборвалась слежка? Ходят слухи, пропал, но… Ховард трубку не взял. Потому что посвятил вечер семье, помогая сыну с уроками, а после сухо трахал Дороти и так и не кончил. Мэрилин курила в форточку, уже который день не закрывая дверь на замок. Вдруг придёт Мэттью, как ни в чем ни бывало, уляжется в своей комнате… Того же ждал Энтони, утром и вечером проверяя спальню старшего брата. Все больше рисовал, справляясь с эмоциями. Любезно убирал пепельницу подальше от маминой кровати, следя, чтобы все сигареты оставались потушенными. В студии было пусто с воскресенья. Томас, Крис и Энди больше не общались между собой, будто разбрелись по разным уголкам планеты. Каждый занимался своими делами: колледж, бабы, работа. Все переписки были стёрты, фотографии подчищены, обнулены компьютеры и сожжены жёсткие диски. Хоуп не переставала сидеть на ледяном подоконнике и не знала куда деваться. Давилась вином, глушила все сигаретами, думала о наркотиках. Вспоминала Мэтта. От страданий и излишней тоски спала по двадцать часов в сутки. Все время, что бодрствовала, отказывалась оставаться трезвой. В середине ночи на телефон Мэрилин придёт сообщение. Девятнадцатого февраля Мэттью был замечен на камерах в северных кварталах Уотфорда – за этим районом следил брат жены Глена. Зацепка мелкая, но так подтверждалось, что ещё в субботу мальчишка был жив. Прошло трое суток. Многое могло измениться. Роу капал дальше. Заступая на смену, он обнаружил, что фрагменты записывающего диска остались пустыми. Вспомнил, что как раз в ночь с девятнадцатого на двадцатое февраля Ховард просил отключить камеры и был неестественен, чем-то слишком взволнован. Доминик, может, и заботился о безопасности, но делал это впопыхах и некорректно. Преступник из него вышел посредственный. Заканчивалось двадцать второе февраля, когда весь Уотфорд был угнетен мраком. Было холодно. Бедственно. Пахло трагедиями. В ту ночь умерла Мэдисон.