Шуршучества домового

Меня прокляли боги. Прокляли задолго до того, как я научился связно думать и делать логические - судьбоносные - выводы. Дом мог мне только посочувствовать. А что он, впрочем, еще мог, если хандру, которой полагалось душить меня после Самайна, возница-ветер доставил только в Имболк, в довесок к весне. А ее саму доставил так рано, что уже который день я задаюсь вопросом, что же ты, февраль, делаешь? Ты посылаешь мне путанные, злые воспоминания из каких-то глухих закоулков памяти-без-дверей-с-окнами-нараспашку, морозишь костяшки ранним утром и совершенно не радуешь. Словно предупреждаешь. Словно подстерегаешь. И я послушно боюсь. Снов. Тебя. Всего. Бегу от поздних рассветов и зимней темноты, не тороплюсь на- и всегда прихожу за-целую-вечность до-. Сплю-на-ходу, когда все бодры и полны сил, и не могу зевнуть, когда остальные сонно потягиваются. Домашние притихли, словно всё знают и чувствуют. Хозяйка смотрит на меня тем-самым-все-будет-хорошо взглядом, Домоправительница не замечает рассыпанных крошек, а Метла не вспоминает про намеченный ремонт чердака. Я знаю, что у каждой из них свои я-тебя-понимаю-мысли, и каждая по-своему права, но все равно стараюсь не подавать вида, что все настолько плохо, насколько оно есть. Зачеркнутых строк становится больше, чем не-зачеркнутых, горизонтальные линии мерещятся на каждом шагу. Я все больше боюсь, опять-боюсь, что вновь потеряюсь где-то между порогом и нулевым меридианом, растворюсь в долготах и широтах девяти-и-тьме миров, забуду, как поворачивается круглая дверная ручка, хотя когда я протягиваю к ней руку, она оказывается самой обычной, прямоугольной, прибитой к чердачному люку, двери сарая или любой другой. Я знаю, что это уже невозможно, но отчаянно пытаюсь забыть этот страх. Уж лучше хандрить и прислушиваться к этой я-хочу-нас пустоте, которой не суждено заполниться, поскольку этих "нас" никогда не будет. Потому что если смежить веки вот-прямо-сейчас, уверенности в продирании глаз под утро-завтрак-дела не будет. Потому что боязнь заснуть и открыть глаза не-где-нибудь гораздо сильнее. Потому что страшно просто закрыть их.