Шуршучества домового

Дом тосковал, и потому он позвал меня. Я явился на зов сразу же, с шелковистым мхом вместо ногтей и тридцатью и одной бусинами в спутанных волосах. Щели между изгибами полукруглой черепицы наощупь походили на перевернутую руну Перт, и запретная мысль, дремавшая в затылке, распустила свои змеиные кольца в груди. Я тряхнул головой, прогоняя ее, так настойчиво пылающую теперь где-то немного левее под ключицами и спросил приветливо: - Случилось что? Дом молчал. Темен был этот вечер и тих. Туман вел своих седых коней – Храбангара, Ингрима и Фаро – шагом, и застывающий след его плаща заполонил Три дороги насколько хватало глаз. Горе страннику, не носящему при себе Райду, распустившуюся Альгиз или хотя бы строгую Гебо. Сойдет он с пути, нити перепутает путеводного клубка, и дыхание его обратится в новый колокольчик на сбруе тройки. Не спасет таких Хозяйка, не защитит Дом; не заполнить таким пустоты холодной в груди. Потому и зовут их подвешенными. Обречены они скитаться по глубоким ущельям да меж рогатых гор, где в самый жаркий летний полдень не тает снег. Силятся они перезвон своих душ все встретить, но не услыхать им его никогда… Когда Дом прервал тяжелое, повисшее остывшей овсяной кашей молчание, уже не осталось во мне ни крошки печного тепла. - Расскажи мне, - попросил он, вдруг поникая крышей, - расскажи мне что-нибудь. И был его голос таким уставшим, таким надломленным, что пропала вся моя веселость. Испугался я, не замерз ли, не беспокоят ли его ручьи подземные. Может, утомили мы его шумным своим Имболком? Скрылись кеды в снегу, остром и пушистом, обожгла крыша босые ноги. Бери. Бери мое тепло, мой свет забирай, питайся силой моей. Выпрямляй плечи, Дом, поднимайся с колен. Как же мне, Домовому… - Глупая, - с усмешкой промолвил Дом, - скучно мне. Я так и сел и обхватил руками колени. Скучно. Вот уж чему Дядька Лука не учил, так это, как обитель свою развлекать. - Расскажи мне какую-нибудь историю, - повторил Дом, немного поводя стенами, будто кот, сворачивающийся в клубочек у теплой печки. Я обернулся кошкой, - по своему обыкновению, толстой и пушистой, - сел и обнял хвостом лапы. - Ну, слушай. «В одной далекой стране в одной норе жил да был хоббит. Не копошились на стенах норы червяки или слизни, не грызли мебель жуки, в общем, была эта нора во всех отношениях чистой и уютной, самое настоящее жилище хоббита…» - Я знаю эту историю, - протянул Дом. – Там гоблины, дракон и много золота. - Ты не хочешь сказку о чудовищах? - Я хочу сказку не о таких чудовищах. Я чихнул и недовольно шлепнул хвостом по черепице. «Как ни крути, у каждого есть своя история про Кордову. Например, соседка случайно нашла на чердаке старый фильм и больше не могла заснуть без света. Или молодой парень, который наткнулся на пиратскую запись «Ночью все птицы черны», отказывается говорить об этом, как будто это было самое страшное в его жизни…» - Эту я недавно слышал. У нее финал как раз такой, какие я люблю. Знаешь, какую мне расскажи, - крыша снова затанцевала под моими лапами, - ту, где Щель-между-мирами. - Что? За все свои лета я ни разу не читала ни одной такой книги, не слышала ни анекдотов, ни баек, ни даже страшных сказок, из тех, что рассказывают у открытого костра. - «В воздухе до тошноты пахло весной», - подсказал Дом, и с первым словом на мои плечи обрушилась гора. – «Неуравновешенная зима оставила после себя размокшую дорогу…» - Нет, - мотнул я головой, - не надо. - «…которую, то и дело оскальзываясь, превращали в болотистое месиво грубые сапоги странников, плотные ботинки рабочих и плохо скроенные башмаки бедняков. По обеим сторонам дороги выглядывала свежая трава цвета неспелого яблока вперемежку с полусгнившими осенними ростками. В один из таких дней на песчаном Пути, ведущем с гор в Долину Солнца и дальше, через леса, к устью полноводной Кадды, появились две невысокие фигуры»… – Откуда ты знаешь это? - прервал я Дом с гневом в голосе. Он же начал смеяться. Сначала совсем тихо, чуть потряхивая ставнями, потом все громче и громче, сотрясаясь до самого своего основания. Не разбудил бы кого, подумал я, Хозяйка уже час как почивает, а сон Домоправительницы в эти дни священен: устала она, замоталась в далеких краях своих, где мир меняла. - Ты думаешь, я не слышу все эти задумки, сны, песни, сожженные тексты и брошенные новеллы? Я вспомнил крохотную библиотеку: пыльную комнату без окон и свеч. Там были табуреты, шкафы и тысячи – тысячи! – книг, новых и утерянных, волшебным образом умещающихся на полках. Вспомнил я и свою коллекцию книг, которые падали с полок, стоило мне только отвернуться. Но потрепанные страницы, исписанные словами много-много зим назад, я не брал с собой, не принес их в сердце своем. Оставил где-то давным-давно как тень самого себя – подарил ли? забыл ли? Дом, хитрый Дом, где ты услышал меня, как нашел? Или я был здесь, – когда? кем? – и ты подарил мне те восхитительные моменты, когда я безжалостно выворачивал миры наизнанку? - Я стою у начала всех путей, - сказал Дом, и голос его был громким и самодовольным. – Я знаю каждую букву, которую выводят поэты и писатели, куда бы ни ступила их нога. Я видел тебя на множестве дорог, но еще ни одна не приводила тебя сюда. Я скатился с крыши. Упал в снег на все четыре уже не лапы и только тут пришел в себя. Он знал. Он все видел. - Все, что когда-то вышло из-под твоего пера, мне известно, - продолжал Дом, - но то, что так и осталось нерассказанным… Расскажи мне. Пожалуйста. И какая-то внутренняя злоба заставила меня ответить ему. - Она умерла, - глухим голосом пробормотал я. – Он умирала за него каждый проклятый раз, пока ее мир не призвал ее обратно. Пока все не стало так, как оно должно было быть. - Мне жаль, - сказал Дом и умолк. Я разыскал свои кеды, вошел в Дом и бросил их с грохотом в поленницу на кухне. Только заметив укоряющее движение Метлы, вспомнил, что все спят. Пропела скрипучее приветствие лестница, тихо на пол легла крышка люка. Чердак встретил гнетущей тишиной. Заветная шкатулка из серого дерева была на месте. Я провел пальцами по знакомым впадинам двух рун « Г », начертанных на разных языках, и откинул крышку. Он не блестел. Не шептал. Я закрыл шкатулку и поставил обратно на стропила. Отвернулся. «Расскажи мне что-нибудь». Почему из всех моих историй, где я умирал, прощал, смеялся, оставлял частицы своего сердца, ты захотел услышать именно ту, где меня прокляли? - Ты знаешь, у нее были волосы самого глупого цвета в моей жизни. Цвета запекшейся крови. Дом согласился. Смешным посвистом в трубе, перезвоном посуды, дребезжанием стекла в чердачном окне. - Ну а все-таки, - спрашивает он через некоторое время, когда я заглянула к Домоправительнице, чтобы накрыть ее одеялом и поправить подушки, - чем же все закончилось? - Тссс, разбудишь... - я вышла в коридор и прикрыла за собой дверь. «На краю фонтана последнего зала...»