Шуршучества домового

…выспался. Наконец-то выспался, и хотя путанные сны не омрачали мой покой, в груди поселилась тяжесть. Хотелось больше света, хотелось холода и тишины, но в теплой кухне время медом повисало и липло к волосам. - Развеяться тебе надо, - заметил какой-то гость. У него были светлые волосы и нездешний выговор. Совсем не здешний. - Верно, - подхватила другая гостья с вишневой помадой на губах. Завернувшись в шаль совсем так, как это иногда делала Хозяйка, она раскачивалась на стуле. – Погуляй, поброди где-нибудь. Посмейся… Мы были одни на этой маленькой кухне. Совсем одни. И только Дом чуть поскрипывал крышей в такт поющему снаружи ветру. Я не задался вопросом, почему эти люди дают мне советы, почему с ними не пьет чай Домоправительница, не пугает их Душа, не развлекает Метла. Седмицу я болтался между «быть» и «не быть» и совсем выпустил из рук все намеченные планы, сразу разлетевшиеся листами отрывного календаря. Я распахнул окно. День оказался хмурым. Ветер дружелюбно взлохматил волосы и обжег пальцы брошенными на подоконник лепестками неведомого цветка: позвал с собой. Была – не была. Хлопнула ставня, захрустела под сапогом смерзшаяся грязь. Вспомнилось, как Хозяйка вздохнула на мою просьбу замостить обе дороги булыжником, третьей-то хорошая колея ни к чему. «Этой дороге не нужен обтесанный камень, - сказала тогда Хозяйка. - Она слишком редко чувствует чей-то шаг. По Этой дороге не идут – по Ней возвращаются». «Возвращаются, – повторил я. – К кому?» «К нам, - улыбнулась она, но улыбка ее не была веселой, - и к себе». «Значит, есть и Та, по которой уходят?» «Есть, но о Ней мы не говорим». Потом мне рассказали, что молчать в Доме о Той дороге стали еще больше, когда мой предшественник однажды вышел во двор проводить какого-то гостя, да и не вернулся. Разумеется, если есть путь туда, должен быть и путь обратно, а значит бояться нечего, говорил я себе, однако, сидя на крыше Дома, все равно отводил взгляд. Нечего судьбу искушать зря, она не любит шуток, зато мстить горазда. А ветер не давал мне заскучать. Он пел, и я подпевал ему. Он подталкивал в спину, насвистывал в уши музыку, и я танцевал вместе с ним. С каждым шагом становилось теплее, но снег не хотел таять: он превращался в обледенелую грязь, кривился, цеплялся за ноги и ветви кустов, но таял, неумолимо, неотвратимо. На мгновение почудилось мне в луже чье-то отражение, но ветер взбаламутил водную поверхность и попытался, баловник, обрызгать. Я хохоча отскочил и бросился вперед, крикнув: «Догоняй» или что-то такое. Ветер догнал и закружил. Потом поставил на ноги и наконец дал мне увидеть себя: светловолосого, тощего, с непонятным цветом глаз. - Не хорошо забывать старых друзей, - с укоризной произнес он. - Тебя, белобрысый, забудешь! - Надо взлохматить ему прическу. Вот так. И за нос еще дернуть. – Очень по мне скучал? - Ни капли! – соврал он. Совсем не изменился. Из ниоткуда появился трамвай с табличкой «432» и остановился у самых моих ног. Знака остановки на этой улице никогда не было, но разве этому чуду когда-то были важны такие мелочи? - Не зевай! – меня снова подтолкнули в спину. – А то дверьми прищемит! Когда мы устроились друг напротив друга (он по ходу движения, я - против), трамвай тронулся. Мы молчали. Все-таки как же это уютно - молчать вдвоем: каждый о своем, каждый о другом - и глядеть на проплывающий мимо пейзаж, даже на самый унылый. Снаружи медленно тянулась грязная улица с низкими старыми кирпичными домами. Потом среди них появился один совсем уж маленький, приземистый с остроконечной крышей и неподвижным флюгером-котом. К стене дома была прислонена необычная метла с зеленой лентой на изящных прутьях. Они все отдалялись и отдалялись, а потом по очереди: сначала дом, затем метла и, наконец, флюгер, - скрылись вдали.