Strauß von Amaranthusen

Юлия стоит, застыв от удивления. Причиной этого является Алексей, который спокойно и мягко улыбается с стереотипно идеальной корзиночкой для пикника, опираясь на фонарь возле входа в магазин одежды, из которого вышла девушка. И кажется, ему наплевать на всё-всё: и на то, что его могут узнать, и на то, что он оставил Юлю одну в отеле только с нацарапанными криво на салфетке словами «Я скоро буду!», заставляя её переживать, и на то, что уже почти поздний вечер… Расслабленность чувствуется и в одежде: свободное, расстёгнутое элегантное пальто из серой ткани, чёрная водолазка, которая, чёрт возьми, так и подчеркивает его подтянутость, и джинсы с обычным чёрным ремнём. Чисто есенинский хулиган, но Лёша в отличии от него причесался и побрился. Абросимова подходит ближе и слышит знакомые до боли цветочные ноты парфюма… Стоп, это Gucci Memoire d'une odeur — она тоже ими пользуется. О боги. Либо они пользуются одним парфюмом и она узнала о этом только сейчас, либо он купил такие же. В любом случае, прекрасный запах. Признай, он притягателен! Ни одеколон, ни одежда, ни его глуповатая улыбка тебя не влечёт. А просто он. Грань субординации между шефом и подчинённой неумолимо стирается с каждым днём во Франции. Хотя это уничтожение грани началось ещё в первые месяцы совместной работы, но тогда хоть был факт, который сдерживал парочку: вторую Монику Левински в пору толерантности поймут, но в России не примут. А съедят заживо и её, и её семью… В слегка пьяной от нахлынувшей свободы голове Навального лишь кутёж (очень умеренный, а не такой, который он творил в студенческие годы), гордость из-за любопытного взгляда подруги и сильнейшее желание её крутить-целовать-обнимать прямо здесь, сейчас, пофиг на обстоятельства, к черту всё: и президентство, и формальность, есть только он, она, Париж и ночь! Поэтому политик уверенно и ровно говорит: — Мадмуазель окажет честь пройтись со мной на Монмартр? — Да. — так быстро и точно ответила она, что экс-оппозиционер не выдержал, чуть не подпрыгнул от радости и взял девицу за руку, ведя в том направлении, о котором ему поведал продавец Франсуа. Красивые дома и ровные улицы, немного уничтоженные толпами эмигрантов, переросли в тонкие проулки, где хоть и светили одинокие фонари на длинных, кованных ножках, но все равно было пусто. Юля удивлялась, откуда Лёша так знает Париж, но он ничего не отвечал и вёл, лишь украдкой поглядывая на неё и подмечая её реакцию. О, вот и это место. Что-то нечто полянки на двоих (и плед!) на Монмартре с видом на всё великолепие. При этом, стоит она так удачно, что нет никого из туристов, но видно всё. Блеск! Такое и днём с огнём не найти. — Это… потрясает. — восхищённо замечает блондинка, присаживаясь. Навальный же раскладывает всё: мёд с золотистой специальной ложкой для него, ассорти орехов в изумительных небольших баночках, небольшую сырную нарезку, два бутерброда с хамоном, две стеклянные бутылки облепихового лимонада, бутыль розового полусладкого вина и два бокала. Кажется, всё! Девушка рассматривает такое разнообразие продуктов и спрашивает негромко: — Откуда это? — Надо места знать! — подмигивает мужчина, лёгким движением руки и штопора, который он достал из кармана, открывает вино, наливая себе и спутнице. На вкус напиток оказался приятным и прекрасным. Дар богов, как говорят. Но эта вся прелесть не сравнится с божественностью вида, когда Юлия откусила немного сыра после вина и ещё взяла миндаль. Она, когда даже ест, выглядит, как произведение искусства. Ты это кучу раз уже доказывал… Лишь одними губами она говорит: «Вкусно» и ты так хочешь впится в эти уста, так хочешь сминать их своими губами, чувствуя текстуру губ этой нимфы, тепло, сухость… Алексей неожиданно берет подчинённую за руку, целует тыльную сторону ладони, потом поднимается выше, целуя ямочку на запястье, а потом уже поднимая голову, аккуратно берет девицу за подбородок, убирает выбившуюся из её причёски прядь и нежно целует любимую, пробуя уже несколько специфичный, как для первого раза вид ласки — французский поцелуй. Символично, однако. Пришлось действовать очень осторожно и медленно, чтобы не испугать её. Всё такое странное. Их пальцы переплетаются в странный узор; мысли витают где-то далеко, вне этого всего, а где-то там, в раю. А может где-то и получше. Вкус сладкого вина, горьковатых орехов, мягко-приторного сидра, один аромат парфюма на двоих — это сейчас микс любви и эйфории. Абросимова отодвигается первой, опуская голову вниз. Навальный мгновенно краснеет, но чувствует, как она аккуратно давит ему на плечи, требуя лечь на её колени и он покорно это выполняет. Шёлк её брюк и то, как она трепетно гладит его лицо, перебирает волосы — эти два приятных чувства заставляют прикрыть глаза и мурлыкать негромко. Ему так тепло и хорошо… — Я чувствую нечто странное. — шепчет она, чуть нагибаясь и обжигая кожу щек своим горячим дыханием, — Я целую тебя не по-дружески и мне это нравится. — В такие моменты я просто хочу продолжать это снова и снова. — Алексей легко целует ей ручку снова, чувствуя, как другой рукой Абросимова продолжает гладить его по щеке. — Ты — восхитительна. — Такое впечатление, будто ты готов меня боготворить. — она так пристыженно улыбается, как и на каждые комплименты, какие ей говорят. Президент сейчас готов лить откровенности на полную: — Готов. — к счастью, его любовную тираду прерывает то, что девица по-детски очерчивает контур его губ острым уголком миндаля и постукивает им по нижней губе, чтобы тот притих и скушал. Так он ест ещё немного орешков, сыр… Ему нравится эта неторопливая и вкусная в прямом смысле этого слова игра. Он чуть привстает, берет бутерброд и даёт девушке укусить, смахивая потом с её губ крошки белого хлеба. Так они странно кормят друг друга и пьют вино, чередуя иногда его с лимонадом, пока понимают, что осталось совсем немного времени. Алексей пакует это назад, всё обертывая и оставляя место для двоих, а не для еды на пледе. Парочка уже вдвоём ложится на мягкую ткань. Политик чуть нависает над секретаршей и это выглядит так… Перестань, это игра твоего подвыпившего сознания. Лишь игра. И ничего, что вы уже смотрите на друг друг с оттенком томного желания. Вы невероятно близко. Ты чувствуешь, как бьётся её сердце. Оно порхает, как птичка, желающая вырваться, в клетке. Юля прикрывает глаза, чуть прикусывает нижнюю губу и прижимает Лёшу к себе. Ей тяжеловато, ибо он — парень большой, но ладно. Как там было? К чёрту всё! Дальше поцелуев ничего не заходит. Правда, какие это были поцелуи! И в шею, и в нн-ый раз в губы, и в животик (ни ниже, и ни выше) и за ушком, о боже. Это всё провоцирует учащенное сердцебиение и навязчивое желание продолжить. — Юля, пожалуйста, давай… — мягко начинает Алексей, краснея и поглаживая по щеке возлюбленную, — пойдём в отель. Уже совсем поздно. Вообще, Абросимова думала не то предложение услышать. Но так даже лучше. Снова-таки, они ещё недалеко отошли от грани субординации, да и господин президент оказался тем ещё джентльменом — не стал рушить их странные отношения сексом. Это не едкий сарказм, нет, просто действительно, как думает девушка, это было бы лишним. Когда парочка вернулась в отель под заинтересованные взгляды персонала гостиницы, никакого обсуждения сегодняшней прогулки не было. Только молчание и неловкие взгляды, случайно брошенные друг другу. Разговор продолжился уже в номере, когда они пересеклись после принятия душа перед сном. Две ванные, объединены общей комнатой, — интересная вещь, но есть одно но: вы слишком часто будете мелькать перед глазами соседа/соседки, если, конечно, было бы уместно употреблять такой термин к живущим рядом (временно!) Юле и Лёше. Так что, после часовых объятий и поцелуев паре смотреть друг на друга в мягких халатах, скрывающих обнаженные, приятно пахнущие тела, было тяжеловато. Пришлось отвлекаться как-то. — Ты уже идёшь спать? — Навальный пытается говорить естественно, но его надлом в тоне и натянутое удивление выдаёт его. Девушка тактично делает вид, что этого не заметила и просто отвечает кивком. — Завтра — последний день саммита, Алексей Анатольевич. Вам надо выспаться. — она говорит чётко, регламентируя каждое слово. Ах, значит, теперь Алексей Анатольевич? На «Вы» и шёпотом? Никаких больше «Лёша» и переходов на неформальную форму общения? Будто не было ничего у них на Монмартре, будто всё, что вообще их локально объединяло до этого, — пустошь. Глава государства понимающе кивает. Нет, он не имеет право её обвинять, она ведь хочет как лучше. Не надо драматизировать. Уходить вот на такой ноте — нет желания. Как бы затянуть разговор? — Скажи честно, я ведь тебе за время нашей поездки надоел, правда? Первый блин всегда комом, но я для тебя ещё хуже загуститель к этой тошнотворной массе. — так. Сначала ты просишь не драматизировать, но потом подталкиваешь разговор на русло типа: «Да, скажи, какой же я — ужасный начальник, а потом я буду копаться в себе». Умница. Этой логике можно только позавидовать. Абросимова лишь хмурится, услышав такое: — Нет, совсем нет! Да, конечно, Вы можете слегка раздражать… — она хихикает, когда это говорит, — Но во время поездки Вы — душка. Особенно, когда отходите от имиджа Робин Гуда у власти и наконец, становитесь самим собой. Чёрт. Она сказала лишнее. Видимо, не надо было пить вино, оно слишком ударило ей в голову и она из-за этого несёт чушь… Но мужчина только добродушно хохочет: — Знаешь, интересное мнение, однако. Благодарю за «душку», это приятно было услышать. Спокойной ночи, Юленька.  — то, каким низким, бархатным голосом произнес он последнюю фразу, о Господи! Этот чёртов тон снёс и так расшатанное целомудрие блондинки и разбил вдребезги. Она спрятала взгляд, бормотнула в ответ: «И Вам спокойной ночи», пытаясь отбросить от сознания интересные картинки, которые скомпилировал мозг на основе того же тона и Навального в халате. О боги, их парижская симфония, конечно, заканчивается не лучшим образом — чувства вроде есть, а что с ними делать? Постоянно метаться от проявления до затишья и наоборот? «Я подумаю о этом завтра.» — констатировала блондинка, массируя виски́ и пытаясь устроиться получше на большом мягком одеяле. Всё, кроме их статуса отношений, пока остаётся стабильным: он, она, Париж, ночь…