Покажи мне любовь

— Если вы опять о переводе к другому специалисту, то нет! Категорическое! Мы ж с вами договорились, — только злость помогала Артёму сейчас сохранить лицо. Стало очевидно — в глубине души он надеялся на… на что-то. На счастливый, чёрт возьми, хеппи-энд, где Астафьев бы принял цветы, улыбнулся ему и… И что? Дальше его воображение иссякало. Всё как всегда. — Я помню, — спокойно, с неестественной улыбкой произнес Олег. — Но вам нужно будет отказаться от кокаина в дальнейшем. По крайней мере, от физической зависимости — психологическая нужда пройдет после того, как мы поборем ваш страх. Лебедев посмотрел Олегу в глаза, принимая решение. Порошок был его отвлечением, защитой и счастьем: позволял отстраниться, забыться, почувствовать себя свободнее. Почувствовать нечто кроме ужасной скуки! Артём не горел желанием бросать наркотик — качество работы от пары дорожек в неделю не страдало, к марафонам он был не склонен, ничего из ряда вон под коксом не творил. Так уж вышло, что жить в этом мире ему с каждым годом становилось всё сложнее, а вариантов приносящего радость досуга становилось всё меньше. Он и на терапию пошёл только потому что Саша весь мозг выклевала. А потом как-то… втянулся. Приятно было, что его слушают, искренне им интересуются, ничего, кроме денег, не требуют. Не требовали. Психолог говорил серьезно и Артём вдруг осознал, что перспектива отказа от терапии для него гораздо болезненнее. Или от Олега? Неважно. — Хорошо. Я обещаю, — с нажимом, — бросить. Наши сеансы, как оказалось, мне необходимы. Не знаю, получится ли сделать это сразу, но я приложу все усилия, — Артём напряг челюсть и отвел взгляд в сторону. — долго смотреть в глаза Астафьеву было чревато последствиями. (Какими конкретно он не знал, но абсолютно точно трагичными и опасными.) — Рад слышать, — на лице Олега промелькнула тень удивления. — Итак, Артём, сильное чувство стыда появилось у вас от мысли о серьезных отношениях с мужчиной, — психолог сложил руки в молитвенном жесте перед губами и смотрел на клиента. — Это, опять же, идет оттого, что вы смотрите на свою гомосексуальность как на неприятность и проблему, которую можно устранить. Вы не можете допустить мысли о таком уровне самопринятия вашего влечения к мужчинам, когда это могло бы стать частью вас, вашей жизни. Так? — Астафьев договорил и откинулся на спинку дивана. — Да, наверное… — Лебедев глядел исподлобья, умоляя о прекращении разговора. — А что если люди узнают, что я живу с мужиком? Что мне с ним, на встречи с друзьями и их женами приходить? Артём чувствовал себя школьником, не сделавшим домашнее задание. «Он ведь видит, что я мучаюсь! Зачем продолжать эту бессмыслицу?!» — А давайте на секунду отбросим всех остальных людей? Мы же сейчас с вами вдвоем тут, без ваших коллег, друзей. Я вас полностью принимаю и не осуждаю, — то ли Олег был ещё и хорошим актёром, то ли действительно говорил искренне, потому что, смотря ему сейчас прямо в глаза, Лебедев поверил. И сердце на несколько секунд перестало биться. — Артём, можете ли вы сейчас осмелиться представить и, если получится, рассказать вслух, какими могли бы быть ваши серьезные отношения с мужчиной? В идеале. Лебедев, всё это время не прерывавший зрительного контакта, задумался и ушел куда-то вглубь себя. Зря. Перед глазами пронеслись фрагменты из сновидений вперемешку с картинками, которые дорисовывал мозг: как он, Артём, целует Астафьева, приходя домой с работы, как они вместе готовят, обсуждают день, как Лебедев гладит эти охуительные узкие плечи, как чувствует чужое желание и поцелуи на шее. Блять, блять, блять. Такого он психологу точно не расскажет. — Нет, не могу! — выдохнул Артём, резко выныривая из воспоминаний и тряхнув головой, прогоняя наваждение. — Не можете представить или рассказать? — Олег оставался спокойным, давая клиенту столько времени, сколько понадобится. — Рассказать, — Лебедев смущенно смотрел в пол. — Артём, — обратил на себя внимание психолог. — Вы уже сегодня сделали огромный скачок, позволяя себе хотя бы задуматься об этом. Теперь вам предстоит осознать, что эти фантазии смогут стать реальностью при небольшом условии, — Астафьев сделал паузу. — Вы, и подчеркну, не другие люди, не даже я, а только вы, должны будете преодолеть свой страх. Поверить, что это возможно. Дать себе право на чувства, на любовь, на счастье. Понимаете? Морально Артём в данный момент трепал дно марианской впадины спиной. «Смогут стать реальностью», конечно. Знал бы психолог, какие у него были «фантазии» — выгнал бы поганой метлой из кабинета. — Если честно, то пока с трудом, — Лебедев взглянул Олегу в глаза, повисла тишина. — Конечно, это происходит не сразу, — первым заговорил психолог и мельком глянул на часы. — Наш сеанс подошел к концу. Сегодня вы действительно далеко продвинулись! — Астафьев улыбнулся, на удивление, довольно искренне. — Спасибо, — хрипло отозвался Артём. Нужно было уносить ноги как можно скорее. — До встречи. — До встречи, Артём. Обратно Лебедев ехал в ужасном настроении. Создавалось ощущение, что кто-то запихнул ему огромный камень в грудную клетку и тот тянул его вниз. Он не поехал ни на работу, ни к жене — сразу во вторую квартиру, где лег на кровать прямо в одежде. Ни разу за всю свою жизнь Артём не чувствовал такой безысходности: к девушкам он всегда относился достаточно холодно, так что ссоры с ними его не волновали, а на работе, даже в трудные времена, каждый раз оставалась небольшая лазейка, лучик света, который в итоге всё спасал. В этой ситуации была только абсолютная темнота. Артём позволил себе на мгновенье представить идеальную жизнь, снял с себя броню, расслабился — и проиграл. Он подозревал, что разрешив себе увидеть любовь — никогда больше не сможет довольствоваться расчётом и бесчувственностью. Знал и всё равно сдуру пошел на это. И проиграл. Эта огромная, в несколько раз больше его, удушающая невозможность взаимности разом обрушилась на Артёма. По щеке покатилась слеза. Он не плакал уже… сколько? Около пяти лет. В последний раз на похоронах матери. И Лебедев просто лежал, не шевелясь, пока слёзы одна за другой закатывались в уши, а сердце сжималось так, что еще немного — и разорвётся. Он никогда раньше не чувствовал чего-то настолько сильного по отношению к кому бы то ни было, но если любовь ощущается так — разве могла она являться привилегией? До вечера Артём так и не смог выбраться из поглотившей его тоски, найдя в себе силы только на то, чтобы переложить очки аккуратно на тумбочку рядом и написать Саше, чтобы не ждала его сегодня. Наконец, он начал проваливаться в сон. *** Артёму шесть лет, он шлепает по холодной маленькой квартире босыми ногами. Заходит на кухню и видит привычную картину — отец, угрюмый и огромный, сидит с половиной бутылки водки и нарезанными на побитое блюдечко огурцами. — Чего ты застыл? Сядь, посиди с отцом, — Виталий налил себе полную рюмку и ждал. Артём опасливо сел напротив. Папу он уважал и немного побаивался. — Рассказывай, сын, кем хочешь стать, когда вырастешь? — Я хочу быть музыкантом! — малыш широко улыбнулся и увлёкся рассказом, позабыв о недавней тревоге. — Играть на фо-рте-пья-но! — он старательно выговаривал недавно узнанное слово. — На таком красивом, как у бабушки. Отец скривился и выпил рюмку залпом. — Говорил я матери, чтобы не водила тебя к этой старой карге. Вот результат! — отец повысил тон, отчего Артём съежился. — Батя — нормальный человек, рабочий, мать учительница, а он хочет по клавишам бренчать! — Но папа… — тихо начал Артём, голос его дрожал, а в глазах стояли слёзы. — Не папкай! И думать забудь об этой позорной нищенской жизни, — Виталий вспомнил ещё что-то и лицо его исказилось яростью. — Эти музыканты все гомосеки, ты хочешь стать таким же?! — Н-нет… — Артём быстро затряс головой, хоть и понятия не имел, что значит это слово. — То-то же. Будешь инженером или врачом, как нормальные люди, да? — отец успокоился и теперь говорил покровительственно. — Я ещё поговорю с твоей матерью, чтобы больше не пускала тебя к этой сумасшедшей. *** Лебедев резко открыл глаза. Чувство панического ужаса преследовало его ещё несколько секунд. «Сон. Всего лишь сон.» Теперь Артёму было пятьдесят, он давно понял значение того слова и хранил это единственное и последнее воспоминание об отце где-то на периферии памяти. — Прости, пап. В бане было приятно: ни удушающе жарко, ни прохладно — в самый раз. Очки, естественно, пришлось снять, поэтому сейчас окружающая действительность была чуть в расфокусе. Друзья о чём-то переговаривались между собой, но Лебедев в разговоре не участвовал, просто сидел и получал наслаждение от запахов хвои и дерева. — Мужики, — хлопнул себя по коленям Леонид, что предвещало либо рассказ о новом гениальном стартапе, либо уморительную (по мнению самого Леонида) историю. — Смотрю новости с репортажами о гей-парадах и вспоминаю старый советский анекдот времён Брежнева: — Чем отличаются генсеки от гомосеков? — Гомосеки встречаются и целуются тайно и незаметно для глаз окружающих, а генсеки — открыто и перед телекамерами. И кто бы мог подумать, что пройдёт каких-то сорок лет… Все в парилке загоготали. Артём тут же напрягся — на голову будто бы вылили ведро помоев. «Посмотрел бы я, как бы вы смеялись, если б сейчас узнали обо всём!» — успела пронестись в его голове смелая злобная мысль до того, как страх привычно сковал тело. Лебедев рвано выдохнул и усилием воли заставил себя смеяться громче всех. — Ой, да не говори, лучше б до сих пор генсеки. Права качают и те и другие — так от генсеков хоть выхлоп был, — поддержал мужчина лет шестидесяти с привычной, но ярко контрастирующей с грузным телом бодростью, которая обыкновенно приводила новых собеседников в ступор. — Кому-кому ударяться в ностальгию, Виталь, да только б не тебе, — иронично парировал другой - моложе и подтянутей. — А чё это? — А не чё это. На моей памяти бизнес у тебя не геи отжали, а какие-то пидорасы, — оскалился Сергей, довольный удачной шуткой. — А ты чё за них заступаешься, Серый? Мне нужно переживать? — хмыкнул Лёня. — Ну, если тебя так будоражат фантазии о моём внимании, то есть повод, — с театральной серьезностью ответил он и положил руку к другу на плечо, отчего все засмеялись. — Ты как будто его не знаешь, — Сергей кивнул на Виталика. — Сейчас опять заведет шарманку про то, как в СССР всем хорошо жилось. — Да при чём тут совок, — включился в разговор обычно отстранённый Борис. — В каждой шутке есть доля шутки, как говорится! Сейчас фильмы Оскар получить не могут, если у них нет этих, — он скривился, — Меньшинств. Правильно говорят: что европейцу — толерантность, то русскому — позор в семье. Скованность Артёма превратилась в тремор, внутри были хаос и паника. Они сейчас догадаются. Они поймут, что раз он молчит, то тоже из «этих». — Помню у меня в детстве по району ходил один заднеприводный, так из него потом пацаны всю дурь-то эту выбили, — резко выдал Лебедев и с деланой равнодушной ухмылкой смотрел на реакцию друзей. «Тяжело, как же тяжело». — Вот, я к тому и веду, — кивнул ему Боря. — Бесполезные для общества люди — потомства же не будет! А если из детдома возьмут, так и ребенка пидором вырастят. — Ну ты тоже не борщи, Перстень! — сурово обратился к Борису, который из-за звучной фамилии Перстнёв с первых дней обзавёлся кличкой, Паша. — Сам знаешь, сколько мы с Любкой мучались, перед тем как Аню сделать, только ЭКО спасло. И чё, хочешь сказать, из-за этого она тоже бесполезная? — Да я ж не про это! — принялся оправдываться Перстень и в парилке поднялась дискуссия на тему важности репродуктивной функции в современном мире. Артём корил себя за не прекращающее бешеный ритм сердце, но мысль о внезапном разоблачении так ярко вспыхивала в голове, что он не выдержал. — Ладно, мужики, пойду окунусь, — громко и неловко объявил Артём. — А возвращаясь к теме про этих, — он показательно скривился. — Считаю, зря их больше не сажают и лечить не увозят, глядишь и молодежь бы поумнее была, — голова кружилась то ли от чувства страха вперемешку со стыдом и горечью, то ли от повышенной в парилке температуры и Лебедев, не дожидаясь ответа, вылетел за дверь. Артём прислонился спиной к прохладной стенке и уронил лицо в ладони. Он с таким усердием собирал остатки сил, чтобы приехать сюда сегодня, он так надеялся, что сможет отстраниться от всех проблем в привычной компании, он так хотел снова почувствовать себя нормальным… Закрывать глаза было страшно, сны в последнее время не приносили ничего хорошего. Поэтому Лебедев лежал с открытыми и старался ни о чём не думать. Встреча с приятелями, после этих шуток, прошла для него в тревоге — расслабиться Артём так и не смог. Всё ожидал опасности. И теперь, ему казалось, вся жизнь будет такой. Он лишний, он белая ворона, он неподходящая дефектная деталь в пазлах. *** Артёму восемь лет, он гостил у маминой сестры уже несколько дней и не мог налюбоваться: тётя ходила в красивых платьях, на каблуках и с ма-ки-я-жем. А когда остался в квартире один — тайком залез в косметичку, накрасил губы помадой с удивлением вглядывался в собственное отражение — как интересно! Артём смог дотянуться до одного из платьев на вешалке и сразу его надел — оно было сильно велико, но казалось всё таким же волшебным. А вот каблуки были уж слишком большими, поэтому их Тёма надевать не стал. Эта примерка так увлекла его, что мальчик не заметил возвращения тёти с работы. Она застыла, вытаращив на него глаза. «Наверное, нужно было сначала спросить. — подумал Тёма — Это же не хорошо — брать чужие вещи без спроса…» Когда тётя рывком сняла с него платье и назвала больным, он начал догадываться — дело не в том, что он взял чужое без разрешения. (Ведь вчера он примерил большую шапку-ушанку из меха, на что она лишь добродушно посмеялась!) Когда тётя достала ремень и начала хлестать его по рукам и попе, очень громко крича при этом непонятные ругательства, одно из которых он уже слышал от папы, Артём плакал и не понимал, чем провинился. Когда тётя сквозь зубы пообещала, что расскажет всё маме, Тёма начал умолять её этого не делать. (Вдруг и она будет так же злиться и разлюбит его?!) *** Лебедев проснулся рано, что уже вошло в норму, и с мутными от слёз глазами. Жена тихо посапывала рядом. Значит, во сне он хотя бы не шумел. В голове пронеслось: «За что мне это?» Артёму пятьдесят лет, он понял, почему тётя тогда ругалась, что за грубые слова кричала, когда лупила его, не жалея сил, и из-за чего мама после этого еще несколько недель смотрела на него разочарованно. А потом отдала на футбол, вместо обещанной музыкальной школы. Но только сейчас, впервые за пятьдесят лет, Артём задался вопросом: «Почему к геям так жестоко относятся? Почему со мной так жестко обходились?» Впервые эта грубость, эти оскорбления, эти побои показались ему не чем-то «должным при такой ситуации», а чем-то несправедливым. Ведь может быть по-другому, Лебедев точно знает. Олег ведь не выгнал его из кабинета, когда узнал. Олег ведь… принял его? «Это потому, что он психолог. Это его работа. Он просто вынужден был». — твердило сознание, царапая грудную клетку изнутри. Пусть так, пусть Лебедев действительно болен, пусть у него что-то не то с генами, психикой и прочим. Но разве к больным не должны относиться… хотя бы с пониманием? Мысль о сегодняшней встрече с Астафьевым заставила его искренне, впервые за несколько дней, улыбнуться. Через несколько часов встала Саша. Они долго не разговаривали, и Лебедева явно на него обижалась — стало даже как-то неловко. Жена не виновата в том, что он не способен её любить. В романтическом плане, конечно. Они через многое прошли вместе и человек она не плохой, если смотреть глубже обертки. Поэтому он любил её, но скорее как… друга? Да, он хотел бы стать ей другом, раз уж хорошим мужем не получится. — Мы вместе в зал сегодня идём, не забыла? — примирительным тоном начал Лебедев. — Помню, — они встретились глазами, и Саша чуть потеплела. — Доберусь сама, не заезжай. Артём сидел в своём любимом кафе, молчаливо жуя салат и уставившись в одну точку. В эту секунду Саша должна была находиться на приёме у Астафьева и Лебедев иррационально нервничал из-за этого. Прошло два дня с их последнего сеанса с Олегом, где Лебедев поделился с ним и инцидентом, произошедшим в бане, и тревожными снами-воспоминаниями из детства. На душе стало чуть легче. Может еще и потому, что он почувствовал аромат парфюма Астафьева и заглянул в эти его огромные глаза? Артём не знал. Артём после этого сидел на второй квартире и сначала заказал Олегу новый кондиционер в подарок (потому что старый, как вскользь упомянул психолог, сломался), а потом гуглил, сука, гей-порно с седоволосым кареглазым актером, обязательно с узкими плечами. И нашёл. А потом еще больше загнал себя в это болото абсолютной безвыходности. Два дня он просыпался со слезами на глазах из-за сновидений, которые, слава всем богам, хотя бы не помнил, шел на работу, с трудом приклеив маску серьезности и уверенности, решал дела, потому что надо, возвращался домой, непозволительно много думая об Олеге, и боялся ночи с её новыми сюжетами. А сейчас сидел и вот уже час собирал пазловую копию матиссовского «Танца», ожидая, когда Саша закончит сборы на очередной выход в свет и думал о видео с психологом, которое проникло в сеть несколько часов назад. Там Астафьев в чересчур пьяном состоянии — «Может, у него что-то случилось?» — выступает на паблик-токе. Артём глубоко погрузился в свои мысли и очнулся только когда жена села (!) прямо на край его пазлов, разрушив часть картины. — Саш, ты что делаешь?! — Лебедев всплеснул руками. — Я час сижу, собираю это… — Посмотри, — Саша прервала его, поднося телефон ближе. — Посмотри на своего Олега, а я тебе говорила! — на экране было то самое видео, а слово «своего» больно кольнуло в сердце. — Это нормальный психолог? В жопу пьяный, несет полный бред, — Саша говорила с улыбкой и явным удовольствием. — Посмотри, а вот сейчас, в конце, — она показала пальцем, привлекая внимание, — Посмотри… Он сейчас вообще упал. Артём потянулся и остановил видео. — Мне очень жалко, — тихо и спокойно произнес Лебедев, продолжая собирать картину. — Кого? — жена поднялась со стола и говорила недовольно. — Его? — Да, — резко ответил Артём. — Он очень одинокий человек… — А меня тебе не жалко? Он меня довёл сегодня. После такой терапии нужно идти к другому психологу восстанавливаться, — Саша всё больше раздражалась, но на Артёма это не действовало. Она не могла смеяться над Олегом! — Ничего страшного, не рассыпишься. — Да я ревела там! — уже в полный голос закричала она. — Са-аш, ты мне-то про свои слёзы не рассказывай! — наконец поднял взгляд на жену Артём, говоря всё также спокойно. — Цирк! Ревела она… да у тебя закалка шахтёра, — лицо жены искажалось злостью. — А он человек ранимый, творческий, можно сказать. Саша одним движением смела всю собранную картинку из пазлов со стола и кинула в мужа один оставшийся в руке, когда он угрожающе подорвался. — Вот я примерно об этом, — они смотрели на друг друга со злостью. — Значит сейчас… Соберешь всё это с пола и спустишься к машине, — Артём, в свою очередь, яростно отбросил деталь, которая осталась в руке у него. — Мы уже опаздываем. Они ехали молча и на протяжении всего вечера не общались — она проводила время, болтая с какими-то знакомыми, он — сидя в одиночестве и вливая в себя бокалы шампанского один за другим. Нужно было что-то делать, искать выход из ситуации, как-то отвлечься. Артём попрощался со всеми и поехал в знакомый стрип-клуб. Он смотрел на прекрасных, сексуальных — «Такими их все считают?» — девушек, исполняющих танцы, и выискивал подходящую. Он четко задался целью и поэтому, когда увидел темноглазую тонкую блондинку чуть выше его — немедленно выкупил её ночь. Он ехал с ней в такси во вторую квартиру, поддерживая банальный диалог и деля купленную бутылку джек-дэниэлса. А она поцеловала Лебедева как только они зашли за порог. И Артём пытался, он честно пытался изо всех сил хоть что-то почувствовать. Даже довел ее до кровати и позволил себя раздеть… И ничего. — Подожди… Я не хочу, — Артём сел, аккуратно отталкивая стриптизёршу и прикрывая наготу краем одеяла. — Ну, пиздец! — она в шоке развела руками. — Выкупил ночь и в итоге… «Не хочу»? — девушка нахмурилась. — Импотент что-ль? — Нет, не импотент, — Артём устало вздохнул, оделся и пошел за оставленной в коридоре бутылкой. — Просто, кажется, влюблен в… другого человека. Настолько, что на других не встает. Действительно пиздец. Лебедев вдруг осознал это в полной мере - осознал, как глубоко потонул в карих омутах и голосе, принадлежащих Олегу. — О, так че ты не с ней сейчас? С лицом вроде всё нормально, симпатичный, еще и при деньгах. Артём хотел было поправить: «не с ней, а с ним», но не стал. Какая в итоге разница? — Да там… Сложная ситуация — изначально невзаимная влюбленность, — его вдруг потянуло на откровенность. — С ума схожу. Особенно, когда видимся в живую. А сделать ничего не могу. — Оу… — на лице стриптизёрши появилось сочувствующее выражение. — Паршиво, чувак. В комнате повисла тишина, Лебедев сделал еще один глоток. — Слушай, ты можешь ехать, раз так получилось. Девушка собралась и уже выходя обронила: — Лучше не видься с ней больше, если уверен, что ничего не получится. Легче будет просто один раз отпустить и пережить потерю, чем продолжать мучать себя. А Лебедев остался наедине с собой и недоумевал: «Почему я сам до этого не додумался?!» *** Артёму десять лет, его позорную историю рассказывают в кругу семьи даже спустя два года и каждый раз смеются. Он понял, что повел себя «как девчонка» и за это был наказан. Он догадался, что эти грубые слова обозначают мальчиков, которые любят мальчиков (а не девочек, как должны). Он от всего сердца сожалел о своем плохом поступке. А они всё равно издевательски предлагали отдать мальчику ненужные платья и гоготали от своего остроумия. Все, кроме бабушки — она в такие моменты становилась серьезной, а после застолий подходила и утешала его. Говорила, что все эти люди не правы и уводила к себе в квартиру, где они вместе учились играть на красивом большом фортепьяно. Только это его и спасало… *** Артёму пятьдесят лет. Он лишился бабушки в восемнадцать и с тех пор остался один на один со всем этим гогочущим миром. Лебедев шел на сеанс, как идут на расстрел. Он шел, осознавая, что это последняя их с Олегом встреча. Артёма разрывало изнутри, но он был настроен твёрдо. Дом, несколько метров до машины, длинная дорога, еще пару шагов до здания, в котором работал психолог — становилось всё труднее, но Артём упёрто продолжал идти. И с каждым новым шагом его уверенность в решении разорвать с психологом все связи крепла. А потом, когда Лебедев наткнулся на Олега перед входом в кабинет, когда посмотрел в тёмный космос — рассыпалась. И Артём вдруг понял, что без Олега не сможет. И Артём вдруг обрел надежду и вновь стал дышать. И Артём впервые в жизни знал, что влюблён.