Покажи мне любовь

Шатался полный — берите — надо? И щекой к рукам, и с огнём в глазах. Все вокруг в желтой краске измазал, «Лишь бы какой не всочился страх!» А потом, однажды, проснувшись ночью, Пощупал в рёбрах — а сердца нет. Теперь, в полом пространствии одиночества, Стучит механизм, воруя свет. Может сверху сжалились, может чудо какое! Одно точно знаю: всего есть лимит Жёлтая краска — чернОта в крОви Да и плевать — зато так не болит.

Астафьев смотрел на дисплей, зажегшийся звонком от абонента «Артём Лебедев. Клиент». Это была третья (или четвёртая?) попытка Артема достучаться до него и Олег тупо смотрел на экран, решая: брать или нет. За два года Лебедев стал для него кем-то вроде… хорошего знакомого? друга? любимого клиента? Астафьев не мог дать этому название, просто относился к Артём с теплотой и сочувствием. И с искренностью, потому что получал искренность в ответ. В какой-то момент, кажется, после шести месяцев знакомства, Астафьев подумал, что они смогли бы даже стать друзьями — с Верой же стали. А с Мариной так вообще… Но про это вспоминать больно. Дружба в итоге не сложилась — трагедия выбила почву из-под ног и перетащила все одеяло внимания на себя. Олега позабавило, когда Лебедев принёс кокаин в кабинет — была в этом какая-то детская наивность, желание разделить единственную радость с близким человеком. Пусть даже таковым клиент считал психолога по ошибке. Потом Астафьев разозлился: на жалобу, на Сашу, на Артёма, на них вместе, заявившихся с нелепыми извинениями и огромным пакетом порошка (и ведь именно в тот момент, когда он слезал с наркотиков!) в кабинет. Разозлился и послал нахуй. Глупо, на эмоциях, абсолютно некорректно — Олег не должен был так поступать. Впрочем, перед Лебедевым он потом извинился. Затем… Как Астафьев мог не заметить явно не дружескую симпатию Артёма к нему? Признаки были на лицо — Лебедев стал выглядеть «с иголочки», будто бы специально тщательно собирался к каждой их встрече, добавился в друзья во ВКонтакте и, самое главное, начал дарить подарки. А Олег, замотавшись в водовороте событий, невнимательно списывал это на любезность и прогрессирующее принятие клиентом своей ориентации. Он даже помнит единственную проскочившую мысль, когда Артём принёс цветы: «Значит, он осознал своё желание оказывать знаки внимания мужчинам, пусть пока и не различает черту между дружеским и романтическим подтекстом!». Типичнейший ведь пример переноса, будто с учебника списали! Вместе с новым подарком — кондиционером — к Олегу начали закрадываться подозрения. Но к тому моменту сил раздумывать и анализировать поступки клиента уже не было — психолог сходил с ума. По-настоящему, с галлюцинациями и срывами. А это весьма энергозатратный процесс. Все прояснилось, когда Артём вдруг его поцеловал и признался, что влюблён. Олег тогда ушёл, пытаясь отмыться от поцелуя. Возникшая в душе мешанина из смятения, испуга, чего-то непонятного толкнула к очередной бутылке коньяка. Он ведь Лебедеву открылся, доверился, рассказал о своих проблемах, а тот слушал и поддерживал только из-за этой своей влюбленности глупой! Даже не влюбленности — сексуального переноса. Такое случается, такое входит в норму — и речи не шло о том, что Артём в самом деле полюбил его. Лебедев совершенно не знал психолога, как человека. Ведь если бы узнал — испытывал только отвращение, максимум жалость. Так же, как и Марина. Через несколько дней после инцидента с Артёмом, после мучительной и безумной череды неудач: позорной попытки в волонтерство, сумасшедшего наркотрипа и передоза, у Олега все стало… налаживаться? Он иррационально боялся утверждать это, чтоб «не накликать беду». Суеверный психолог — верх комедии, но факт остаётся фактом. В больницу к нему пришла мама и они даже не поссорились! Наоборот — провели приятный, спокойный день вместе, чего не бывало с далекого детства. Встречи с Людой, суррогатной матерью, и Наташей, секретаршей, его отрезвили. У всех людей полно своих проблем, он не уникальный, мир не вертится вокруг него. Эти слова принесли успокоение и… сострадание? Олег вёл себя грубо в последнее время. Наплевал на чужие чувства, обижал, дистанцировался, презирал. Словно ребенок хотел сделать всему миру так же больно, как сделали ему. И твердо решил исправить это. Поэтому позвонил Лебедеву. Было слышно, как клиент на том конце провода изо всех сил пытался унять волнение в голосе. Они встретились недалеко от дома Олега и первое время шли в неловком молчании. Артём, нужно признать, мастерски делал вид, что поцелуя не было и даже когда Астафьев прямым текстом выразил желание это обсудить — попросил закрыть тему. Естественно, Лебедеву было больно, обидно и тяжело. Естественно, его разрывало чувство отвержения. И все это по вине Олега. Они зашли в квартиру Астафьева — тот долго думал, как можно восстановить отношения с клиентом и решился показать самую большую и позорную тайну — куклу. Лебедев отреагировал спокойно. Удивительно! А потом все-таки согласился выслушать объяснение про сексуальный перенос, хоть и, было видно, не поверил в это. Пусть так. Главное, что после разговора Артём заметно расслабился — они даже договорились о восстановлении сеансов терапии, после того как Олег найдёт подходящий кабинет и вернёт сертификат. На этом и попрощались. Астафьев повернул замок и прислонился спиной к двери. Дела на сегодня закончились, но завтра… Завтра его ожидало посещение этического кабинета. Какого же было удивление Астафьева, когда его супервизор сначала поздоровался так, будто они виделись впервые, а потом оказался обычным секретарем, разносящим напитки и подающим бумаги. Это выбило Олега из колеи. Он отвечал на вопросы комитета в прострации и всё не мог поверить. Игорь — первый за год человек, которому он смог полностью отрыться — был психопатом с частыми маниями и от этого хотелось надрывно смеяться: единственный психолог-супервизор, сумевший помочь Астафьеву — сам псих. Разговор с уже бывшим супервизором в кафе неподалёку вышел небольшим, но дал пищу для размышлений. Слова Игоря отпечатались на подкорке: «Олег, вас окружает фикция. Оглянитесь вокруг — всё неправда, враньё. Ваши отношения с мамой, ваша память о жене, которая все искажает, ваша кукла, ваша работа, я, в конце концов. Ищите настоящее, иначе закончите как я — в психиатрическом отделении». А где искать это «настоящее»? Где хотя бы силы взять на поиск? Астафьев нашёл ответ относительно быстро — волонтерство. Искренняя поддержка, отдача сил не ради денег, а просто… Потому что хочешь. У каждого человека есть право на ошибку, каждому человеку положен «ещё один шанс». Может быть, они закроют глаза на прошлый его приезд и дадут попробовать снова? На этот раз он действительно желает помочь, по-настоящему. Рита долго сомневалась, когда Олег позвонил с просьбой, но всё же сжалилась. Домой Астафьев застал Веру сидящей посреди коридора. Она сортировала вещи по коробкам. Оказалось, подруга, всегда стремившаяся к роскоши, решила продать все свои вещи класса «люкс». — Сейчас туго с деньгами, да, — Олег говорил спокойно, присаживаясь напротив Веры. — Но как только — я буду тебе помогать. Как себя чувствуешь? — подруга выглядела иначе, чем обычно: серьезно, взросло, решительно. Но у беременных часто происходят скачки настроения — причина в этом. Наверное. — Ты не должен. — Что? — Помогать, — Вера подняла взгляд. Сколько же они прошли вместе, удивительно. — Должен, — Астафьев говорил с улыбкой. — Это моя ответственность и я буду ее нести. Постараюсь с радостью. В этом Олег был уверен — он позаботится о своём будущем ребёнке, чего бы ему это не стоило. Примириться с мыслью, что малыш будет от Веры, его лучшей подруги, было непросто (если совсем начистоту, он до сих пор не мог этого принять), но факт остаётся фактом: он станет папой! — Я тебя обманула. Это Костин ребёнок. Что-то внутри рухнуло. — Как? — Астафьев загнанно и неверяще окинул ее взглядом. — Не твой, — Вера абсолютно точно не шутила. — Ты же мне показывала справку о сроках, — запинаясь. — Я её подделала, — повисла пауза, она опустила взгляд. — Я совершила большую ошибку. Не думаю, что ты сможешь меня простить, но я даже не прошу об этом, — Олег вздохнул и прикрыл глаза рукой. — Чувствую себя виноватой перед тобой… И перед ним, за то что два месяца пыталась его пристроить по-вы-го-дней. С-с-сука. Олег вдруг иронично ухмыльнулся. Внутри, наряду с болью из-за обмана и крушения надежд, было облегчение. Как хорошо — он не предал Марину, не сломал их с Верой дружбу и не обречён на звание «отец на выходные». — Короче, я уезжаю, — подруга продолжила складывать вещи. — Куда? — Астафьев говорил тихо. — Домой, в Тулу. Блять, я больше всего боялась вернуться домой, в эту бедность свою, которую я всегда стыдилась. Но я так устала крутиться — хочу попробовать просто жить, — она смотрела психологу в глаза и грустно, нерешительно улыбалась. — Хочу к маме. — Вер, это подвиг, — Олег улыбнулся в ответ. — Для таких тщеславных как я — да, — засмеялась Вера. — Всю жизнь держалась за шмотки, сумки, мужиков, но никогда — за самое главное, — она нашла в коробке шубу и закуталась в неё. — Друзей, например. Вот такой я мыльный пузырь оказалась! — Я не батюшка, но я тебя прощаю. — Ты тоже не идеален! — по-детски укорила его подруга. — А идеальных нет, — Астафьев протянул ей руку через коробку, Вера взялась за неё. — Поэтому. Мы. Обречены. — он выделял каждое слово. — На неоправданные ожидания от людей. Они смотрели друг на друга с теплом и нежностью. В последнее время было много ссор и недопонимания, но сейчас всё возвращалось на круги своя. Олег помог с сортировкой вещей и заказал доставку. Прощаться было больно. Он постарался уйти как можно быстрее, чтобы избежать океана слез. И поехал на базу, «волонтерствовать». Встретили его прохладно. Неудивительно, учитывая то, как Олег вёл себя в прошлый раз. К счастью, теперь ему дали посильную задачу — психологическая работа с матерью потерявшегося ребёнка. Мальчик побежал за ежиком и не вернулся. Женщина сказала, что хочет побыть одна, и ушла в дом. Раздался звонок от неизвестного номера, но в трубке ничего не было слышно — связь на базе, очевидно, поганая. Ладно, ничего, захотят — перезвонят позже — сейчас он занят. Астафьев сидел на скамейке в одиночестве. Слова Игоря о том, что всё его окружающее — фикция, не прекращали крутиться в голове. Олег вспоминал свою жизнь и понимал — да. Да, черт возьми, этот психопат прав. Он пошёл на психолога, а не на психиатра, как мечтал, с детства был замкнут с матерью, пусть это в большей степени и ее вина (давно пора было закрыть этот гештальт — принять маму такой, какая она есть и выйти из позиции конфликтующего подростка). Он, наконец, не смог пережить потерю жены, вместо этого гиперболизируя всё хорошее, что в ней было, возводя её образ в голове до божества и перенося этот самый образ на резиновую куклу. На ре-зи-но-ву-ю ку-клу. Сапожник без сапог. Психолог, сходящий с ума. Астафьев удивлялся: как можно было не замечать всего этого раньше? Профессионал из него так себе — это стало ясно ещё в тот момент, когда он буквально использовал сексуальный перенос Марины в своих целях. Так часто случается — отношения психолога и пациента выходят за рамки официозности. Слишком сложно заставить мозг поверить, что человек, в которого ты эмоционально вкладываешься, проблемы которого решаешь, которому сочувствуешь и тоже невольно раскрываешься, доверяешь что-то из своей жизни — это только работа. В один момент даёшь слабину: позволяешь себе думать, что это дружба/симпатия/любовь. И когда Марина призналась психологу в чувствах — Астафьев ответил. Ответил, и прервал терапию, ведь, во-первых, сессии со знакомыми и близкими людьми запрещены, и, во-вторых, Олег слишком боялся, что Марина переживет перенос и охладеет к нему. Мудак. Полный и беспросветный мудила. С Верой, которая, кстати, и затащила Марину к нему на сеансы, получилось по-другому. Они сразу нашли общий язык, потихоньку начали созваниваться «просто поболтать» и выходить вместе выпить в бар неподалёку. Вера была взрывом — простая, внезапная, без царя в голове, живая. Полная его противоположность. Это забавляло и располагало. С Верой было легко, и за короткие три месяца она стала для Астафьева лучшей подругой. Про то, что все нынешние клиенты Олега исключительно с проблемами, которые его цепляют/с которыми он сам борется — даже говорить не стоит. Об этом их предупреждали ещё на первом курсе. Под утро вернулась из леса поисковая группа. Решено было продолжать через несколько часов. Когда по рации объявили, что Гриша нашёлся — Астафьев выдохнул. А потом собрался и решил идти к мальчику один. Малыша получилось успокоить и посадить в вертолет. Психолог смотрел через окно на рассветный лет с высоты птичьего полёта и думал: «Неужели это и есть то, что называют счастьем? Неужели это и есть то самое «настоящее»?» Во всяком случае было похоже. На следующее утро (а точнее, ещё ночью) внезапно запланировалась встреча с Людой. — Я тебе деньги принесла твои, — Астафьев удивлённо посмотрел на суррогатную мать. — Хочу откупиться от чувства вины — ты сейчас так скажешь. Деньги не все, не подумай. Готова отдать половину, — она проказливо улыбнулась. — А чё так? — Олег тоже говорил в шутливом тоне. — Ну, ты работу потерял, жить на что-то надо. — Постараюсь справиться с геройством, — Астафьев кивнул. — Угу! — Люда засмеялась. — Я возьму чуть-чуть, в долг. Мне действительно нужно закрыть пару вопросов, — он отсчитывал деньги. — Половину бери! — Нет-нет, мне надо… — психолог отсчитал нужную сумму. — Всё! — Я на тебя запишу, — шутила Люда с серьезным лицом. — Я теперь могу позволить себе выгулять тебя и твоих детей, — Астафьев потряс купюрами. Они тепло улыбнулись друг другу. Зазвонил телефон. — Алё? — Олег даже не посмотрел на имя звонившего. — Приезжай, — он сразу узнал голос тёщи и напрягся. — Марина… её нашли… она мертва. Время остановилось. Оно звенело в ушах, оглушало и заставляло конечности неметь. Время растягивалось и сжималось, и он чувствовал себя взрывающейся сверхновой, превращающейся в чёрную дыру. Астафьев как-то попрощался с Людой, как-то приехал, как-то добрался до квартиры Марининых родителей. Первое, что бросилось в глаза — наполовину закрытое чёрной тканью зеркало. В незакрытой части отражалось и освещало комнату яркое Солнце. Второе — фотография жены… с чёрной лентой в правом нижнем углу. У Олега в груди была истерика, атомная война и выжженные дотла остатки надежды, а на лице — ничего. — Мы звонили… Хотели вызвать на опознание, но ты был недоступен, — отец Марины не поднимал глаз. — Да, я был в лесу. «Так вот от кого был тот звонок» — единственная четкая мысль. — А мы с Лерой ездили… Она жила за Переславлем, умерла неделю назад, — в комнате стояла удушающая атмосфера. — От чего? — Олег был не в состоянии много говорить. Казалось, что с парой лишних слов из него вылезет и выльется наружу вся чернь, гниль, весь ужас, накопленный за год. — Что-то с гинекологией, — теща шаркающими шагами прошла мимо. — Я ж тебе говорила — она потеряла от него ребёнка, — обращалась она к мужу. — Да. До её пропажи, — Астафьев смотрел в одну точку на полу. — Сбежала от тебя. И не к врачу, никуда… — Валерия говорила обвинительным тоном. — Открылось кровотечение, недолечили после… выкидыша. И на врача денег нет — жила одна, моя девочка… Астафьеву хотелось заорать, завопить ей прямо в лицо о том, что это они, любящие, блять, родители и спиздили деньги с Марининого счёта. — Так, — подал голос тесть, — Вскрытие провели, она уже тут, в Москве. В общем, прощание и это всё… послезавтра. — Она бы не хотела, чтобы ты приходил, — Маринина мама со слезами на глазах судорожно качала головой. — А ну тихо! — оборвал ее муж и Валерия ушла в другую комнату. — Я считаю, будет правильно, если ты попрощаешься с Мариной. Олег все это время стоял, не в силах поднять глаза. Его жена всё это время была жива… Она всё это время дышала, просыпалась по утрам. Возможно, даже улыбалась… — Послезавтра? — уточнил психолог. — Да, я напишу тебе сейчас адрес крематория. — Крематория? — у неё даже не будет могилы, вот как. — Да, решили так. — Я уже ничем не могу помочь? Все решили без него, будто он чужой, будто его это не касается. — Ничем. Приезжай, отдельно проведём тебя перед кремацией, чтобы не доводить родственников. Попрощаешься с ней, — Астафьев вдруг понял, что не сможет. Не сможет существовать без единственной любви своей жизни. Он вдруг понял, что ему здесь больше не место. И смог, наконец, поднять глаза. За окном догорал закат, — И, я прошу, сделай так, чтобы мы тебя больше никогда не видели, — уголки губ Олега непроизвольно дернулись, и он тут же спрятал улыбку. Не беспокойтесь, больше не увидите. Астафьев уже вышел из подъезда и побрел к машине, когда тесть догнал и окликнул его. — Стой! Лера не знает правду о причине смерти. Она этого не вынесет. Я с полицией договорился и тебе скажу… — что-то будто щелкнуло или лопнуло в голове. Он отключился? В ушах появился слой ваты, через который звуки не проходили, а в глазах легла пелена. — «Что такое?» — Я не знаю, ты ее довёл или нет. Она не расскажет больше, — Астафьев очнулся только на этой фразе. «До чего довёл? О чем он говорил?» — Я хочу, чтоб ты с этим жил, — отец Марины развернулся и пошёл обратно к подъезду. А Олег стоял, будто парализованный, будто подсознание получило шокирующую новость, но не давало пройти ей дальше. Он добрался до дома и, не раздеваясь, лёг на кровать в позе эмбриона. Сколько он так пролежал? Час? Три? Пять? За окном была ночь, а на балконе всё ещё сидела кукла. С тех самых пор, как он же её там и оставил. Нет, это не кукла. Это Марина — его Марина. Его жена. Астафьев медленно вошёл на балкон и опустился с ней рядом. — Ты не хочешь знать? — напирала Марина. — Что? — Что я умерла. — Я знаю, — Олег отвечал спокойно, безэмоционально. — Как я умерла? — Что-то с гинекологией, — он честно и искренне считал так. — Не правда. — Мне твой папа сказал, — Олег мельком взглянул на сидящую рядом. — А потом? Потом он что тебе он сказал? — Ничего не говорил. Хватит… Олег почувствовал, как на плечо опустилась Маринина голова, а её рука погладила сначала его предплечье, а потом потрепала по волосам. Он прикрыл глаза. Это всё фикция! Это все не настоящее! Астафьев выбежал с балкона. Он знал, что делать.

***

Олег тупо смотрел в экран. А затем медленно взял трубку. — Алло, Артём, добрый вечер.

***

Он сидит в самом центре комнаты, а сзади — кукла… Марина. Её шаги и касания так реальны. На полу по всему периметру квартиры его же руками расстелена клеенка. — Зачем ты это сделал? — галлюцинация говорила прямо на ухо. — Хочу, чтобы после меня было чисто, — в голове не было самоанализа. Он заебался от него, он так устал. И он пытался, честно: искал, верил, зарабатывал деньги, кое-как общался с людьми. Любил. И она любила его. И единственного человека, который смог его полюбить, он сам от себя и отвратил. Задавил. И теперь тут Олегу делать нечего. Правая рука вынимает канцелярский нож из кармана и медленно раскрывает его. Олег не может без Марины, всё из-за этого. Олег за Марину цепляется, за образ ее судорожно, маниакально держится двумя руками и не в силах отпустить. Лезвие неспешно находит вену. Надо вдоль, чтобы быстрее. В голове ни сожалений, ни страха — только шум и спокойствие. Слез тоже нет, на них нужны силы. Нож с нажимом входит под кожу и проводит прямую линию до середины. Кровь выступает сразу, безудержно льётся, впитываясь в штаны и стекая на пол, на пленку. Он перехватывает лезвие другой рукой и производит точно такую же манипуляцию с правой. Больно. Но на душе все легче. Ещё несколько секунд смотрит на результат, а потом кладёт руки на колени. В теле уже появилась слабость. Астафьев смотрит на своё отражение в стеклянной двери и его вдруг шокирует. Олег вдруг осознаёт, медленно отключаясь из-за потери крови: дело не в Марине. Она не любила его, раз смогла так поступить, раз смогла уйти, причиняя боль всем. И Астафьев принял ее уход. И смерть принял. Уже, как он понял только сейчас, месяц назад принял. Никто Олега за всю жизнь не любил — в этом дело. Он лишняя деталь, ненужный и не вписывающийся в общую картинку пазл, белая ворона. И когда он умрет — никто от этого страдать не будет. Он ужасный, он плохой и противный человек, мерзкий. Просто будет лучше, если его не будет. Держать голову и прямую спину становилось все труднее. Астафьев задействовал все силы, до последнего не отрывая взгляда от отражения. Сзади него сидела ку-кла, искусственная, ничем не напоминающая жену. И он был так жалок. Сейчас это ощущалось резче, чем когда-либо. Он никогда не был действительно важен. Мать пыталась найти в нем отдушину — не получилось. Марина стала жертвой переноса, так и не смогла принять его реального — убежала. Супервизор, и тот всего лишь ставил эксперимент. Никто его никогда не любил — это невозможно. Звуки и мысли стали проваливаться в темноту, разум отдалялся от тела в пучину бессознательного. Ни-кто. Ни-ко-гда. Сколько бы сил он не вкладывал, как бы не распахивал душу, чем бы не жертвовал. Не-лю-бил. На последних секундах перед обмороком сознание уцепилось за тихий звук — звонок в дверь.