Покажи мне любовь

— Сука, — он нащупал ключи в кармане и вцепился в них до боли. — Сука-сука-сука! — Артём орал изо всех сил, слёзы застилали глаза белёсой пеленой. Лебедев резко отшатнулся от зияющей черноты, споткнулся о собственную ногу и полетел на пол. Если приземление и было больным, он это не почувствовал — внутри болело сильнее. Рука всё еще судорожно сжимала ключи. — Ненавижу! Ненавижу всё это! — Артём практически сорвал голос. Все события прошедшего месяца назойливо всплывали одно за другим и пытались высвободиться через крик. Он всю жизнь сдерживался, всю жизнь боялся, всю жизнь стеснялся показывать эмоции. А теперь взорвался. Вскочил, подхватил со стола первое, что попалось — графин — и швырнул в стену. На это ушли последние силы, Лебедев медленно опустился на пол. Десять секунд, двадцать, минута. Сколько он просидел, среди груды осколков и абсолютной тишины? Сердце замедлило ход, мысли начинали проясняться. Артём думал, что Олег получит свои ключи в любом случае, пусть хоть в полицию подает за это, пусть хоть изобьет. Артём думал, что отныне не будет молча терпеть, когда посылают, когда выставляют неправильным и больным. Артём думал, что только что чуть не покончил с собой и теперь уже нечего терять. Артём думал, что должен немедленно поговорить с Астафьевым. А потом поднялся на дрожащих ногах и с непоколебимой, тупой решимостью, сел в машину и поехал. К Олегу. С левой ладони по рулю скользили и срывались на штаны капельки крови — рана от ключей. «На память» — безумно ухмыльнулся Лебедев. Лобовое стекло хлестал плотной пеленой начавшийся ливень, дороги пустовали и Артём гнал, наплевав на все правила. Слёзы кончились — теперь он напряженно смотрел вперед, стиснув зубы, и с горечью осознавал, насколько Олег влез под его кожу, стал неотъемлемой частью жизни, воздухом. Как незаметно, сначала по крошке — затем нахрапом, занял в сердце и голове всё свободное пространство. Бабушка постоянно твердила, что самый первый и безоговорочный признак любви — это когда волнуешься за человека больше, чем за себя. Почему-то эти её слова вспомнились лишь сейчас и, как заезженная пластинка, крутились на языке. Лебедев выжал газ на максимум. Ну, любовь, так любовь. Через полчаса Артём стоял у дома психолога. Ему хватило пяти секунд, чтобы найти окно Астафьева, убедиться, что у того горит свет и без капли сомнений направиться к подъездной двери. Лифтовая кнопка этажа по памяти, и через несколько мгновений Артём уже у нужной квартиры остервенело жмет на звонок. Не открывает. В памяти всплывает, как психолог пытался скрыть отчаяние за безэмоциональным тоном при разговоре. Вспоминается обрывистое, неправильное «Прощай…те, Артём» и Лебедев судорожно набирает полную грудь воздуха, ловя себя на том, что всё это время не дышал. Он чувствует, как бешено колотится сердце и барабанит по двери в такт ему. «А что, если…?» — наконец прорывается в сознание ужасная мысль. И он не хочет её додумывать. Потому что такого не может быть ни в одной из вселенных. Дверь всё еще была заперта и Артём, отбросив все рамки приличия, достал окровавленный ключ. Будь что будет. Два проворота в замочной скважине — и Лебедев медленно вступает на порог квартиры. — Олег? — рассекает пустоту окрик и Артём, озираясь, идет по коридору к единственной комнате, в которой горит свет. Адреналин гулко отскакивает от горла, заставляет багроветь щеки и немного тормозит реальность цветными кругами перед глазами. Артём иррационально сильно надеется, что сейчас зайдет в комнату, а там Олег как ни в чем не бывало будет копаться в телефоне, потом испугается ночного визита, обзовет его маньяком и выставит на улицу. Но первую очередь он замечает пол, окрасившийся в бордовый. Ускорят шаг и металлическая связка со звоном выпадает из руки, спотыкаясь о кафель. Астафьев сидит на стуле в отключке посреди кровавого моря и, кажется, сейчас упадет. — Олег… блять! — Лебедев успевает поймать психолога в считанных сантиметрах от пола. Бегло осматривает тело — к горлу подступает едкая тошнота, а голова начинает кружиться. От запястий и до локтей на обеих руках Астафьева тянуться тонкие порезы. Края ран жутко загибаются наверх, гипнотизируют и выбивают почву из-под ног. — Олег… — Артём легко хлопает психолога по щекам, силясь привести того в сознание. — Пожалуйста, Олег, — голос срывается на октаву выше. Артём дышит загнанно и пытается вспомнить хоть какие-то знания первой помощи, а затем плюет на эту затею. Достает телефон, и его рука дрожит так сильно, что чуть не роняет аппарат. Скорая же по номеру «112»? — Алло. Тут… человек вены порезал… — он тараторит, судорожно пытаясь сформулировать мысль. — Много крови… он без сознания. На том конце просят адрес, потом ФИО и это всё мучительно долго в его голове. Потом говорят проверить пульс с дыханием и Артём склоняется к губам Астафьева щекой, наблюдая за грудной клеткой и прикасаясь к основанию его шеи. — Да! Есть и пульс, и дыхание! — от облегчения катятся слёзы. Лебедеву объясняют, как наложить жгут, и он несколькими движениями рвет низ своей рубашки, упрашивая собственное тело прекратить тремор хоть на секунду. Его просят запомнить время наложения жгута, и четыре цифры навсегда врезаются в память. Ему говорят обязательно держать руки «пострадавшего» поднятыми, и он кладёт их себе на плечи. Наконец, на том конце провода командуют ждать и оставляют Артём в одиночестве. И только сейчас Лебедев обращает внимание на ту самую куклу, которую психолог показывал ему в последнюю встречу и называл своим стыдом. Она сидела в глубине комнаты — безжизненная, блять, секс-игрушка. Его прошибает. Артём думает, что это кошмарный сон и умоляет, чтобы он поскорее закончился. Всё вокруг настолько блядски обыденно — та же квартира, что пару дней назад, тот же воздух, свет от ламп, режущий глаза — и происходящее никак не может в этой обстановке существовать, только не с ним. Только не с ними. Артём часто моргает, чтобы видеть Олега, потому что от слёз, в который раз за день, белая пелена застилает весь мир. Артём знает, что это он во всем виноват, потому что видел, как психологу нужна помощь, и ничего не предпринял. Артём как мантру повторяет «Олег, пожалуйста, очнись, Олег, пусть лучше я, Олег, прости…», проводит дрожащей рукой по волосам Астафьева, окрашивая их, белые, в бордовый и ему мерещатся алые розы на занесённой девственно-чистым снегом могиле. Артём впервые за тридцать лет вспоминает молитву. Через самые длинные в его жизни десять минут в дверь звонят. Лебедев аккуратно берет психолога на руки и переносит на чистое место, в коридор. Еще раз сообщает сотрудникам скорой помощи всю информацию и врет, что они с Астафьевым братья. Артём идет на подкашивающихся ногах за врачом, и бригада без вопросов пускает его в машину. Стрелка на часах показывает пять утра, а Лебедев, несмотря на все уговоры врачей поехать домой отдохнуть, буравит взглядом дверь в палату Олега. В такие моменты он обожал Россию за её коррумпированность: полиции хватило пары сотен зелёных, чтобы не составлять протокол, а у больницы за ту же сумму внезапно появилась свободная вип-палата. Осталось дождаться главврача. Секретарша, неприятно удивленная ночным звонком, всё-таки согласилась привезти Артёму сменную одежду. Впрочем, одного взгляда на разорванную рубашку в рубашку в кровавых пятнах и выпавшего из реальности босса хватило, чтобы злость рассеялась без следа. Жизни Олега ничего не угрожало — ему сделали ЭКГ еще в машине и сейчас психолог лежал под капельницами. Лебедев успел чудом, потому что до неизбежного оставалось максимум полчаса. Всего полчаса. — Вы хотели со мной поговорить? — от прикосновения к плечу Артём резко вдохнул, выныривая из дремы. Кажется, ему все-таки удалось заснуть. Над ним возвышалась статная женщина в белом халате — видимо, та самая главврачиня. — Да-да, — Лебедев мельком глянул на время: 7:30. — Я насчет пациента, который прибыл сегодня ночью… Олег Астафьев, — начал Артём вкрадчиво. В коридоре мельтешил персонал. — Можем мы продолжить разговор в вашем кабинете? Спустя час обсуждений, обещания пожертвовать больнице круглую сумму и всевозможных клятв со стороны Лебедева, Евгения Валерьевна согласилась не вносить в официальные данные пребывание Астафьева в больнице и отпустить его через несколько дней под ответственность Артёма. — Ему нужен психиатр, — главврач говорила строго. — Сами вы ему помочь не сможете. — Да, конечно, я понимаю, — брови Лебедева удивленно взметнулись вверх. — Я к тому, что попытка суицида — это не шутки, тем более в таком возрасте. Многие думают: «обойдёмся сами», кидаются спасать. И делают только хуже, — во взгляде Евгении Валерьевны на мгновение промелькнула боль. Она взяла со стола визитку и протянула Артёму. — Вот, держите, хороший специалист. Скажете, что от меня. — Спасибо, — Артём быстро пробежался по информации и убрал бумажку в карман. — Спасибо вам огромное! К Олегу разрешили заглянуть через два часа. Лебедев решил прогуляться. Ночной шок постепенно отступал и теперь голова была занята лишь вопросом: «почему?». Почему Астафьев решился на это? Что подтолкнуло его за черту? Перед глазами вновь и вновь вспыхивали воспоминания о том, как он держит Олега на руках в луже его же, Олега, крови и коктейль из металлического запаха, смешанного со знакомым парфюмом, бьет по рецепторам, как сходит с ума от бесконечных минут ожидания скорой, как дрогнул голос Астафьева в последнем звонке. Артём силиться представить на всегда безэмоциональном лице проблеск живого, настоящего отчаяния и не может. Он вспоминает, как от приема к приему стекленели карие глаза, оставляя от их обладателя лишь оболочку. И вдруг натыкается на их последнюю встречу. Где Олег отчего-то пустил его в свой мир и показал… уязвимость? Впервые позволил им отойти от границы «психолог-пациент» к границе… Артём нахмуренно шёл с лихорадочно бегающими от озарения глазами. Потому что, несмотря на завершение разговора, они впервые тогда говорили наравне как хорошие знакомые, друзья, близкие? Определение вертелось на кончике языка и наконец обрело форму. Как человек и человек. И плотные баррикады в чужих зрачках разбились, открывая Артёму вид на лавину безумия и боли. Не верилось, что Олег лгал тогда, или прощался с ним. Скорее, делал первый шаг к избавлению от груза прошлого, к прощению самого себя. Что же сломало его? За размышлениями ноги принесли Артёма к небольшому магазинчику, и через полчаса он выходил оттуда с огромным пакетом фруктов, всех видов орехов, йогуртов и другой всячины, которую обычно приносят болеющим (по крайней мере, в кино). Олег ведь, в каком-то смысле, тоже болел? В кармане завибрировал телефон. — Алло, Вер? — Алло, привет, — знакомая явно волновалась. — Ты случайно не знаешь, где Олег? — сердце отчего-то испуганно заколотилось. — Он не берет трубку и… я думала, может, у вас была сессия, и ты видел его… — Да, видел, — Лебедев посмотрел на пакет в руке и перевел взгляд на корпус больницы, принимая решение. — Олег… дома вчера был, я отвозил ему ключи. Сегодня на сеанс к нему пойду. А что случилось? — убедительно отчеканил Артём. Пусть психолог сам решает, кого ставить в известность. — Слава богу! — Вера выдохнула. — Он нормально выглядел? Хотя, блять, это Олег… — последнее она сказала скорее сама себе. — Короче, ты ничего странного в его поведении не заметил? — Ну… он был не особенно разговорчив… — начал выдумывать Артём, а потом еле сдержал истеричный смешок от осознания, что именно сказал. И технически всё это было правдой! — Вер, что случилось? — Лебедев, случился пиздец, — устало начала собеседница. — Только я это по большому секрету, не дай бог проговоришься. — Я никому — ты же знаешь. — Ладно, в общем… Марина умерла неделю назад. Это которая… — Жена Олега, я помню. В смысле, как неделю назад? — Артём поставил пакет с продуктами на землю. Пазл в голове сложился мгновенно. Правильно, Астафьев же до последнего пытался её найти, надеялся и жил этой надеждой. А затем… — Да, оказалось, что все это время… — Вера тяжело выдохнула. — Все это время она жила в Подмосковье. Блять… — она всхлипнула. — И неделю назад… В общем, по официальной версии из-за проблем по женской части, но её отец явно что-то недоговаривает, я чувствую. — И ты думаешь… — тихо начал Лебедев. — Да, они позавчера сказали Олегу об этом. Я позвонила Кире, маме его. Она говорит, что вчера они с ним гуляли и всё было прекрасно, просто идиллия. Ты понимаешь, Тём?! — её голос перешёл на фальцет. — Они всегда как кошка с собакой, постоянно друг друга цепляли, а тут полное взаимопонимание, блять. Мне кажется, что он так с ней прощался… Артём прикрыл глаза, отгоняя кадры прошлой ночи, и судорожно вздохнул. — Так, я понял, — у бизнесмена усилием воли получилось придать голосу деловой тон. — Успокойся, вчера он выглядел как обычно. И люди на грани суицида обычно не назначают рабочие встречи, так? Вер, он… сильнее, чем мы с тобой. И сильнее, чем мы думаем, — Артём пытался убедить сам себя. — Думаю, эта новость его подкосила, но не убила. — Да… да, ты прав, — после длительной паузы отозвалась знакомая. — Могу я попросить тебя об одолжении? — Конечно, — Артём стоял, до сих пор не открывая глаза, и чувствовал прохладный ветер вперемешку с запахом листвы. — Пожалуйста, если ты действительно… влюблён его, то будь рядом… — Вера говорила взволнованно. — Я… — Нет, подожди, — она оборвала Лебедева. — Я понимаю, как это звучит. Прошу, Тём, он никогда в этом не признается, но ему сейчас очень нужна поддержка. Пиздец как. И я чувствую, что не смогу помочь ему. Сейчас многое навалилось… не важно. В общем, не знаю… — Вера осеклась и подбирала слова. — …что там у вас происходит и всё такое, но ты ему дорог. Он редко искренне волновался за клиентов, и ты — то самое исключение. Так что… — Я буду рядом, — Артём распахнул глаза и смотрел куда-то перед собой, осмысливая полученную информацию. — И сделаю всё, что смогу. Обещаю. — Спасибо. До больницы Артём шёл быстро и уверенно. В груди приятно разливалось тепло от откровения Веры. «То самое исключение», «дорог», «волновался» … Он ещё не понимал, как к этому относится, но румянец уже вовсю пылал на щеках, а глупая улыбка никак не хотела сходить с лица. Через полчаса разрешили зайти в палату к Астафьеву. Было волнительно. Лебедев восстановил дыхание и аккуратно открыл дверь. — Олег? — шёпотом окликнул он психолога, но тот никак не отреагировал. «Спит?» Артём поставил продукты и подошёл ближе. Олег был бледным и… таким хрупким. А ещё пиздецки красивым. Как фарфоровая кукла. Лебедев не мог отвести глаз и пытался запечатлеть эту картинку в памяти, выбить на обратной стороне век. Желание прикоснуться было глупым, но настолько сильным, что ощущалось физически. Артём дотронулся до волос психолога, а затем, почти невесомо, стал очерчивать подушечками пальцев кромку лица — рядом с бровью и вниз, к уху… — Артём, — Олег распахнул глаза и спокойно и холодно смотрел на клиента. Артём замер. — Остановитесь, — психолог взглядом указал на руку, все ещё покоившуюся на собственном лице и Лебедев молниеносно одернул кисть, будто обжёгшись. — Простите, — еле слышно произнёс Артём. — Неужели вам так хотелось продолжить терапию, что из-за этого стоило меня с того света вытаскивать? — Олег отвернул голову и изучал вид за окном. У Артёма выступили слёзы облегчения — Жив! Олег, его Олег, жив! — и он в спешке отвернулся к двери. В комнате воцарилась оглушающая тишина, перебиваемая шуршанием сосредоточенного вытаскивания йогуртов из пакета. — Вера переживает. Я сказал ей, что вчера отдал вам ключи, — Лебедев заговорил, как только ком в горле прошёл. — И что сегодня у нас сеанс. Правду не сказал. Артём выложил все из пакета и бесцельно переставлял продукты по категориям: фрукты в левом нижнем углу, печенье в левом верхнем… — Ключи? — в голосе психолога сквозила отрешённость. — Да, мы с ней вчера пересеклись в кафе… Она забыла ключи от квартиры вам отдать. Меня попросила, — Артём пытался понять, где лучше смотрятся конфеты: в центре или в правом нижнем. — Так я к вам в квартиру и попал… — «Лучше все-таки в центре!». — Маме вашей позвонила. Она, наверное, тоже волнуется теперь, — Артём наконец повернулся и окинул Астафьева взглядом. — Могу написать, что всё хорошо. — Не надо. Вы и так… постарались, дальше я сам, — по интонации было непонятно, язвит ли психолог или говорит искренне. — Но… — они встретились взглядами и Артём опять пропал в этих карих омутах. — Да, я вам благодарен. Можете идти, — Олег едва заметно скривился и снова отвернулся к окну. — И не нужно на меня так смотреть. До свидания. Артёму будто влепили хлесткую пощечину. Злость молниеносно разлилась по венам, а мозг проснулся и заработал на полную мощность. — Нет, — произнёс клиент, глядя в пол. Дыхание учащалось. — Что нет? — Олег или в правду не заметил перемены или не захотел замечать — до сих пор смотрел в окно и говорил холодно. — Нет. Никуда. Я. Блять. Не уйду, — чеканил Лебедев сквозь зубы. — Я тебя, долбоеба, вчера в луже крови нашёл, — руки Артёма затряслись, а голос перешёл на крик. — Ещё полчаса и этого разговора бы не было. Ничего бы не было! Про себя я не говорю, но Вера, мама ваша?! — мозг кипел, изредка вспоминая о субординации. — Им какого было бы, ты не думал?! Артём подошёл вплотную к кровати. Попытка докричаться до Астафьева не удалась — тот даже не повернулся. — И даже не думай, что я снова поведусь на это… — Лебедев переключился на угрожающий шёпот. — На эту грубость, отстранённость, мудачество. Я вас знаю… «Прощайте, Артём», «Не стоит, Артём», «Пошли вы нахуй, Артём». Нет, это Вы пошли нахуй! — клиент нарезал круги по комнате. — Никуда я не уйду! — в голову пришла настолько гениальная идея, что он даже остановился. Риск? Конечно, риск, и в трезвом уме он никогда бы не позволил себе подобную вольность. Но сейчас, в запале, ему было все равно на клятую субординацию. — В квартиру свою вы больше не вернётесь. Но не переживайте, оставлю вам право выбора жилища: либо у меня, либо съёмная. Олег удивлённо посмотрел на Лебедева. Неожиданно. — Это переходит все границы. Вы забываетесь, Артём, — Астафьев начинал злиться в ответ. — Давайте так, я забываю про вашу гневную тираду, а вы понимаете бредовость своей затеи и отстаёте от меня. — Олег, я не спрашивал вас мнения о моей, — Артём сделал руками кавычки, — Тираде, — он вошёл в своё привычное состояние: раскинулся на стуле рядом с кушеткой и говорил вальяжно. — Я сказал, что вы можете подумать до завтра и решить, где будете жить. Варианты уже озвучены. — Вы же понимаете, что не можете заставлять меня? — они буравили друг друга взглядом. — У меня больше связей, чем вы думаете, Олег. А ещё с недавних пор напрочь отсутствует чувство такта, — рот Артёма искривила злая усмешка. — А оно было? — вернул иронию Астафьев и зеркально ухмыльнулся. — Да, представьте. Они вели безмолвный поединок глазами, атмосфера в палате накалялась. — Что ж, вас я стеснять не могу, — Олег нарушил тишину первым. — И съем тоже не потяну. Я же теперь безработный, забыли? — Пустяки, я об этом позабочусь, можете не переживать, — Артём ликовал. Неужто психолог сдался и согласен на его предложение? — Я не могу позволить себе жить за ваш счёт, — брови Олега взметнулись вверх, тон был серьезным. — Значит, в долг. Потом отдадите. — Боюсь представить, чем нужно будет отдавать, — Астафьев зашёл с козырей, бил точечно в самое, как он считал, слабое место и ожидал, чуть склонив голову, как клиент привычно стушуется. — Смешно, — одними губами улыбнулся Лебедев и принял вызов. Радужки азартно блеснули. — Как отдавать будете — разберёмся, — он нарочито пододвинулся ближе и теперь неотрывно смотрел на Олега, чувствуя, как темнеют собственные глаза. Психолог судорожно вдохнул, отодвинулся и в замешательстве переводил взгляд с Артёма куда-то в сторону и обратно. Все это длилось пару едва заметных мгновений, после чего Астафьев отвернулся к окну. — Ну, раз я теперь что-то между психбольным и заключённым, берите выше — снимите домик в глухом лесу! — Олег говорил зло, ядовито. — Можете принести пакет с кокаином, как вы любите. Или букетик. А лучше всё вместе! — он едва держался, чтобы не подорваться с кушетки и не уйти, в голосе появились стальные нотки. — Если все это нужно, чтобы вы наконец поняли русский язык и перестали бегать за мной, как собачонка, то я согласен. В палате вновь воцарилась тишина. Артём прикрыл глаза, подавляя волну стыда и самоуничижения, и глубоко вздохнул. — Хорошо, я понял. Через секунду дверь палаты захлопнулась.