Покажи мне любовь

Через панорамное было прекрасно видно, как срывается с места чёрная машина, выбивая фонтан гравия из-под колёс, и оставляет вместо себя одинокую розу. Олег прикрыл глаза, давая сознанию немного отдыха. Телефон мерно пиликал нескончаемыми уведомлениями — это новую статью увидели его знакомые и бросились узнавать подробности из первых уст. Гиены. Астафьев вспомнил, как такое же мерное пиликанье стало первым звуком его новой жизни. Тогда он проснулся от мерзкого покалывания рук с запястий до локтей, привычно поморщился и хотел было повернуться на бок — спина затекла — но тут сознание окончательно сбросило дрему, и сердце, словно гоночный мотоцикл, разогналось до двухсот за три секунды. Бежевые стены, ниточки капельниц из рук, швы вместо разошедшейся от лезвия кожи и отслеживающий пульс аппарат. С противным пиликаньем. Он тогда мгновенно задумался, кто из его близких поддался меценатскому порыву и раскошелился на вип-палату с плазмой и хорошим болеутоляющим. А когда сухой пожилой врач вскользь упомянул имя доброго самаритянина, Олег так опешил, что даже позволил себе переспросить. — Артём Лебедев, ваш брат, — ровно повторил доктор. — Он нашел вас в квартире и вызвал скорую. Но началось всё полутора часами позже, когда бывший клиент хлопнул дверью палаты, оставляя после себя ощущение пронёсшегося урагана. Действия Лебедева были настолько бестактными, рьяными и не вписывающимися, что Олег попросту не успевал выстраивать новые линии поведения — по итогу вместо того, чтобы смутить Артёма, он смутился сам, психанул и не придумал ничего лучше, чем грубо надавить на больное. Ему не было жаль тогда, если только самую малость. Лебедев вопиюще нарушил все возможные границы и пытался навязывать свои правила. Хоть именно эта наглость и спасла Олегу жизнь, при этом, наверняка, глубоко травмировав бывшего клиента, — Артём сам принял решение в это ввязаться, и Астафьев решил не считать себя чем-то обязанным. То, что Артём не вернётся ни в палату, ни в его жизнь после ссоры, было ясным как день — с лебедевским характером такой обиды не прощают. Нужный эффект был достигнут. Втягивать ещё одного человека в свои проблемы, выслушивать соболезнования, надевать маски, уверять, что он в порядке — нет уж, Олег ни за кого нести ответственность больше не хотел, да и не мог. Он хотел спокойствия. Он хотел, чтобы его забыли, не трогали, оставили в чёрном гниющем болоте жизни в одиночестве, отстали, наконец. По крайней мере, так было весь прошедший год. А сейчас… Что ж, он пытался покончить с собой. И, очевидно, выжил. Радостная ли это новость? В те последние секунды перед забытьём в голове многое поменялось. Олег четко понял — все его проблемы решаемы: и с мамой можно прийти к компромиссу, и репутацию восстановить, и работу сменить. И отпустить ту, которая убежала и бросила всех, кто любил её и заботился о ней, не оставив даже крошечной записки. Все его проблемы — меньше чем пыль, да. Кроме одной — он всё ещё белая ворона. Не вписывающийся в ладную картинку мира пазл. Его никто никогда не любил так же отчаянно и преданно, как он. В нем никто так не нуждался, и, Олег уверен, проблема в нем и его чувствах, никто никогда и не будет нуждаться. Но человек привыкает ко всему и, наверное, с этим тоже может примириться. Со временем. Одна проблема — это ведь такая мелочь, правда? Олег хотел доступно показать Лебедеву, что в помощи и заботе не нуждается. Да, несомненно, так он и хотел. Но отчего-то, вновь увидев Артёма на пороге больничной палаты, едва вслух не выдохнул от облегчения. Олег распахнул глаза. «Удивительно, как легко я умею всё портить». Он неспешно обулся и вышел на порог коттеджа, подставляя лицо под осенний промозглый ветер и ещё летние лучи солнца. Поднял цветок и слегка потряс его, чтобы избавить от грязи. Алая роза. Как всегда, алая роза. С Лебедевым с самого начала всё было как-то… не так. Был в этом заносчивом, зависимом, нуждающемся мужчине стержень, потенциал к огромной внутренней свободе, интрига и что-то… неуловимо близкое Астафьеву. Может, харизма? Дорогие подарки, совершенно дикие предложения будничным тоном, бешеный темп жизни, который затягивает, едва приблизишься к его обладателю, — всё это Олег не позволял в свою сторону никому даже в самые паршивые моменты жизни. Но Артём и не спрашивал — просто делал с видом, будто по-другому и быть не может. И это оказалось для с детства стремящегося к внутреннему и внешнему анабиозу Астафьева слабым местом. Когда Артём магическим образом уговорил его на коттедж, а после и на совместное проживание, Олегу ничего не оставалось, кроме как хлопать ресницами от шока, а потом дверью от злости. И невольно проникаться уважением к такой хватке. С Лебедевым всё всегда было как-то не так — сначала властный тяжелый взгляд голубых глаз, от которого хочется спрятаться, а затем подростковые, даже детские симптомы влюбленности и попытки ухаживать. Например, алые розы. Олег бережно донёс цветок до дома и поставил вместо пёстрых гвоздик. «Как я могу забыть тебя? — прокрутил в мыслях их значение по Селаму Олег. — Наверное, с лёгкостью. Но как теперь быть с моей памятью?» Артём так увлечённо говорил о цветах в первый их день в доме! Астафьев сначала отнесся с пренебрежением, но, когда Лебедев уехал на несколько недель из дома после их ссоры, понял, что скучает по человеческому общению, от нечего делать загуглил, что это за наука такая «флориография», и пропал в интернете на полдня. Да, их ссора… Олег поморщился и потёр переносицу. Объяснять Артёму обострение своей мании преследования было выше его сил, выше гордости. Олег не мог показаться слабым. Тем более перед Артёмом. Астафьев три дня провёл в панике и бреду после выхода статьи с фотографиями на переходе. Организм давал знать о пережитом в последний год стрессе лихорадкой, параноидальными мыслями и зацикленными мелодиями песен в голове, за которые он хватался, чтобы совсем не сгинуть в безумии. Тогда он впервые заметил в себе серьезные изменения — придуманный образ его любви жены Марины перестал являться перед глазами. Ни в одном из снов, ни наяву она больше не приходила, и это чувствовалось так естественно, словно и не было этих галлюцинаций длиною в месяц. Астафьев, сколько себя помнит, ненавидел, когда улыбались в глаза, льстили, пытались угодить ради собственной выгоды. Отчасти ради этого он и пошёл в психологию — изучить людей и их скрытые мотивы. Больше лжи он ненавидел только неясные мотивы для лжи. И честность, несомненно, чудесное качество, но лишь до того момента, пока она остаётся здоровой. Тогда Артём раздражал до сводящих лёгких. Олегу казалось, будто бизнесмен специально провоцировал его неясно на что своей несвойственной мягкостью, уступчивостью, и, черт ее подери, беззаветной заботой. Олег был уверен в подвохе и не понимал, за что с ним так обходятся. Ни гроша за спиной, разрушенная репутация, никаких действительно полезных для бизнесмена связей и абсолютная неспособность к психологической помощи кому-либо. Астафьев не верил, чтобы Артём мог хотеть секса с ним! С подобными финансами и статусом он мог получить любой вид удовольствий хоть с оравой моделей любого пола. А уж о том, чтоб принять за истину версию о влюбленности Лебедева, и речи не шло! Психолог согласился на примирение следующим днём после того, как они поцапались из-за скрипки, только чтобы вывести бизнесмена на чистую воду. Он цеплялся к каждой фразе с подтекстом, обратил внимание на своё негативное отношение к придумке с садом, полным роз, и искренне возмутился, когда даже в дисках домашнего кинотеатра обнаружил жирный намёк! Словно охотник, подобравшийся к жертве на расстояние вытянутой руки, Олег пылал азартом. «Ну же, колись!» Когда Артём вместо грандиозного в коварности замысла вымолвил «Я вас люблю» с серьезными, по-детски испуганными глазами, Олег остолбенел. «Невозможно. Или…» — сознание билось в агонии. Лебедев не мог подловить его на этом, не имел права! Психолог должен был сделать ответный ход, или, если на секунду представить, что собеседник говорит искренне, жестко отказать и выставить границы. Или всё вместе! После собственной пламенной речи и ступора Артёма он почти ликовал, уверенный, что вот сейчас оппонент точно не выдержит и прекратит играть в большую чистую любовь. Но Лебедев, дьявол, не просто согласился на условие, а ещё и вежливо спросил не нужно ли что-нибудь ещё. И Олег вытащил последний, главный козырь. Надавил на самое, как казалось, больное — ориентацию и сомнения бизнесмена в своей нормальности. Артём тогда пулей выскочил из комнаты, расплывшись в истерической, на грани сумасшествия улыбке, которая, как удар под дых, выбила из Олега воздух. Такое нельзя было сыграть. Лебедев действительно признался ему в любви. Астафьев потерянно смотрел Артёму вслед, а в голове зациклился собственный монолог пятиминутной давности. «Что я наделал?» Осознавал ли Артём собственную надежду на взаимность или действовал по наитию? Последнее сделало бы Астафьева конченым уродом. «Блять, что я наделал?!» Олег вынырнул из воспоминания с трепещущим от страха сердцем. Он всем вокруг причиняет боль, особенно близким. Раз за разом. Правильно, что в итоге всё сложилось так. Артём достоин лучшего. Астафьев вынул телефон из кармана, игнорируя поток сообщений, и решительно набрал нужный контакт. — Алло, Вер? Можно у вас пожить некоторое время? У меня случилась полная жопа, — не давая себе времени на раздумья, проговорил Олег. Конечно, легче было воспользоваться картой Артёма и снять себе хоть соседний коттедж, но… он даже под дулом пистолета бы так не унизился. — М-да… прочитала про твою «полную жопу» только что в новостях, — раздалось на том конце. — А чего к подружке не поедешь? — Вер, не издевайся, и так херово. — Ладно, сейчас… — послышалось, как подруга зажимает трубку и громко спрашивает согласие Кости. Через минуту обсуждений она вновь вернулась. — Короче, приезжай, будешь в гостиной жить. Адрес скину смской. — Ты лучшая, спасибо! Приеду с вещами. — Пипец, ещё и хлам свой притащишь? — цокнула Вера. — Тебе повезло, что ты тогда меня выручил! — Знаю, — усмехнулся Олег. — Ждите. Астафьев прикинул, войдут ли все пять его коробок в машину, утвердительно кивнул сам себе и пошёл собираться. Удивительно, что он так крепко привык к коттеджу за каких-то два с половиной месяца. Каждый угол и каждая вещь, попадавшиеся на глаза, тянули за собой воспоминания. Даже чёртов порог перед входом в его комнату! Именно на нём Олега застиг врасплох звонок Саши, после которого он, не раздумывая, помчался на квартиру к Артёму. Лебедев тогда испарился на долгую неделю, не взяв с собой вещей. Точнее, не испарился, а исполнил их с Олегом договор, но… Астафьев извёлся, чуть на стены не лез от одиночества, по сто раз за день перебарывал желание позвонить извиниться за жестокие слова и уговаривал себя, что поступил правильно. Хорошо, Артём не врал ему. Хорошо, пусть он действительно… влюблён. Тогда тем более Олег сделал всё верно - не стал мучить ни бизнесмена, ни себя. Главное им не видеться, дабы Артём легче смог успокоиться, пережить странное увлечение, забыть про… да там и забывать нечего! Да, Олег без сомнения сделал всё, как надо. Но единственный звонок — и вот он уже смотрит на перекошенное злостью лицо Саши вживую, а затем в три шага преодолевает расстояние до кровати с больным Артёмом. Сейчас Олег мог уверенно сказать — в тот самый момент была пройдена точка невозврата. А тогда от страха плыли цветные круги перед глазами и дрожащие пальцы касались пылающей щеки Лебедева. Он мог лишиться Артёма… вернее, тот чуть не умер фактически из-за него. Олег чувствовал себя чудовищем. Потому, что увидел, как Артём распял себя за безответные чувства. Потому, что, несмотря на случившееся, прильнул сейчас, в бреду, к его ладони. Потому, что на Олега никто никогда не смотрел так, будто он центр Вселенной. А Артём, мутными от слез и болезни глазами, смотрел. Астафьев тогда покинул чужую квартиру так же быстро, как доехал до неё. У него никак не мог выйти из головы умоляющий взгляд кристально голубых глаз. Ещё и эта их глупая встреча в парке! Чёрт его дёрнул кричать на всю округу о своей гетеросексуальности. Они встретились с Лебедевым, и с Олега мигом слетела вся спесь. Странное, уже позабытое чувство противно шевельнулось в груди. Он скучал. Да, черт возьми, он скучал по Артёму. В голове зародились сомнения: правильно ли было отстраняться от Лебедева так резко, одним махом? В долгосрочной перспективе Артём понял бы поступок психолога и, возможно, даже был бы благодарен. Так казалось Астафьеву, но, может, он ошибался? И что насчёт самого Олега? Стало ли ему лучше без единственного человека, который, как оказалось, искренне заботился о нём? Без сомнения, он не сможет ответить на романтические чувства, но они, такие непостоянные, рано или поздно закончатся. И Олег мог бы в этом помочь. Мягко помочь, безболезненно, длинными разъясняющими разговорами! Романтика пройдёт, но дружба и душевная близость сохранятся. Олег старался не думать, с каких пор стал нуждаться в душевной близости. Если начистоту, его потряхивало от подобных порывов. В конце концов он пришёл к выводу, что извиниться и поговорить нужно обязательно, а там… пусть Артём сам решает. И написал первое смс. Долго ходил около бездушного телефона кругами, брался за любые дела, лишь бы отвлечься, но всё равно посматривал на дисплей. Ответа не было. Олег сначала выдохнул с облегчением: «На нет и суда нет». Затем обругал себя за слабость и написал ещё раз. И ещё раз. Главное было увидеться вживую, а там он найдёт слова. На четвёртый день Олег сначала даже не обратил внимание на очередное уведомление, а когда понял, молниеносно схватил телефон: «Вас. Я не хочу видеть Вас. Разговаривать нам не о чем, Вы ясно выразили своё мнение», — гласил ответ от абонента «Артём Лебедев. Клиент». Внутри заскреблась вина. Что ж, он в абсолютном праве не желать видеться с Астафьевым. Как Олег мог оспаривать это, если руководствовался комфортом Артёма? «Боже, нужно было уехать из дома ещё тогда. Занять денег на съем квартиры, чёрт, да даже съехать к маме, найти первую попавшуюся работу и со временем расплатиться за оказанную щедрость. И поставить точку в этой странной, неправильной истории», — думал Олег, забирая свои предметы гигиены из ванной. Но в тот момент он продолжал ждать какого-то чуда, сидя в кресле и мониторя ленту в соцсетях. Астафьев не особенно размышлял над своим решением вломиться прямо в офис к Артёму. Просто увидел рекламу с Лебедевым в главной роли, и ноги сами понесли. С Артёмом всегда как-то не так. Не логично, не целесообразно. Эмоционально, быстро. И вот уже Олегу дана всего одна неделя, чтобы собраться в другую страну на неясную бизнес-встречу. Руки на автомате кидали вещи по нужным коробкам. Задумавшись, он и не заметил, как за окном начал заливаться закат, а большая часть одежды оказалась собрана. Сейчас его ладони тяжелила чёрная с серебряными узорами бархатная карнавальная маска. После крайнего применения он в запале бросил её в дальний угол шкафа и больше не вспоминал. Норвегия разворошила в душе осиный улей. Олег старался сохранять спокойствие изо всех сил, но… Трудно было игнорировать собственное возбуждение из-за случайных ласк мужчины. Особенно, когда всю жизнь считал себя гетеросексуалом. «Тактильный голод. Всё из-за него», — убеждал себя Астафьев, ненавидящий прикосновения даже от друзей. Другим неочевидным реакциям, по типу невольной задержки дыхания от вида Артёма при встрече в аэропорту или необъяснимой злости на Эскиля и всех, кто в тот вечер кидал сальные взгляды на тело бизнесмена, Олег находил оправдания. Надо срочно было удовлетворить физиологические потребности во избежание подобных ситуаций! Астафьев задумался и по прилете написал одному старому знакомому, в чей необычный проект некогда вложился и куда мог прийти теперь в любое время дня и ночи. Точнее, в любую ночь, когда организовывалась «тусовка». Четыре года назад мероприятия проводились только один раз в месяц, но с тех пор, по отдаленным слухам, участились аж до трёх. Игнат ответил с небывалым воодушевлением, будто их общение и не прерывалось. — Олежа, сколько лет, сколько зим! Рад тебя слышать! — Привет, и я рад! — Астафьев сверился с внутренним ощущением — «И действительно, рад». — Как твой бизнес? — Цветёт и пахнет! Ты заглянуть что ли собрался, дядя? — Собрался, — как же Олег отвык от манеры речи Игната, и как, оказывается, скучал по этому свойскому парню. — Когда у вас следующее мероприятие? — Ну, удивил! Клянусь, завтра снег пойдёт. Следующее тусэ… Гарик! А когда у нас следующая тусовка?! — окликнул собеседник кого-то. — Тю, так в эти выходные, Олежа. Я сам давно не бывал, своим людям следить поручаю, семья, сам понимаешь. Но ради такого случая подъеду, — восторженно басил он. — Олежа, отвечаю, ты упадёшь, как всё изменилось! И Астафьев действительно чуть не упал. Закрытая «кинки-вечеринка» из полуподвальной мутной истории действительно превратилась в «мероприятие». Когда он в последний раз бывал на подобной тусовке, — года три назад? — всё происходило в снятых, но, к чести, больших квартирах, либо в скромных клубах. Не сравнить с огромным лофтом, в который он только что зашёл под ручку с Игнатом. Здоровый охранник коротко кивнул сначала боссу, а затем на браслеты. — Зелёный — значит, готов ко всему, — пояснял старый знакомый. — желтый — максимум петтинг и непроникающие практики , красный — только смотришь. — Почему некоторые с голубой полосой? — Ну так двадцать первый век, дядя. Мир толерантен к нам, а мы к миру. Говорю ж, упадёшь, как всё поменялось! Олег взял красный браслет. Слова Игната в разъяснениях не нуждались, но всё-таки отозвались смутным волнением внутри. Действительно, глупо было бы думать, что при таком масштабе всё оставалось исключительно гетеросексуально. Неизменным осталось лишь главное правило — конфиденциальность. Даже Игнат на входе оставил свой телефон — правда, теперь не в общей коробке, а специальной ячейке — и надел красно-золотую маску. Сам знакомый за это время обзавёлся ещё парочкой килограммов к своим и без того внушительным запасам, бородой и женой с маленьким ребенком. И как только умудрялся совмещать? Олег шёл по залу и удивлялся масштабам. Все, за исключением персонала, были в тематических костюмах: маски, латекс, портупеи , полу- а иногда и полностью голые тела сновали повсюду. Видно было, как вклад администрации полностью окупается подготовкой участников. Астафьев же предпочел нейтральные брюки с рубашкой. — Смотри, Олежа, тут у нас зал с практиками, ну всё по классике: порка , воск, плети, лёд, фистинг , ну, ты и сам видишь, — Игнат обвёл пространство рукой и остановился взглядом на небольшой толпе, за спинами которой виднелась разгоряченная девушка, явно получающая наслаждение от рук практика в чёрном балахоне. Да, это было сложно, не увидеть. — Второй зал с баром и для потанцевать, — они быстро оказались в помещении чуть просторнее, но душнее и жарче. — Там глори холы , комнаты с кроватями и игрушками, просто дарк румы — небрежно махнул собеседник в другую часть зала, от которой они удалялись. — Знаешь, сколько удобств ни строй, всё равно приходится растаскивать оргии посреди танцпола. Ну вот шо ты будешь делать с ними, Олежа? Уважаемые люди, интеллигенты, а штаны на бёдрах не держатся. Хотя, какие там штаны… — Игнат закатил глаза и привычным жестом поправил чёрную кепку. — Ну и, короче, моя гордость, полгода назад доделали. Они зашли в помещение, равное по объему предыдущему, но практически безлюдное. Посреди возвышалась круглая сцена, вокруг неё стояли кресла, чуть выше по ступенькам диваны со столами. — Вон тот, вишь? — Игнат показал пальцем на диван у задней стены. Олег кивнул. — С самым кайфовым видом. Наш, — приятели заняли места. Услужливая официантка молниеносно принесла меню и растворилась. — Так и живём. До шоу ещё сорок пять минут, успеваем перетереть за жизнь, — глянул на часы знакомый. — Поразительно, как вы продвинулись за эти годы! Поздравляю, — уважительно осматривался и кивал головой Олег, ещё находясь под впечатлением. — А шо ты думал, дядя, котелок-то варит! — рассмеялся Игнат и хлопнул его по плечу. — Давай, рассказывай, каким ветром ты к нам. Олег выдал заготовленную легенду про развод с женой, небольшую суматоху в жизни и тоску по молодости и «дням минувшим». — Ну, тут у нас развлекух хоть отбавляй. Можешь после шоу тряхнуть стариной, — снова рассмеялся Игнат. — Видал про тебя репортажи. Шо, Олежа, прощай, серая жизнь, здравствуй, радужная? Да ладно, ты ж видишь, я ко всем уважительно и положительно, — заметил напряжение Астафьева знакомый. — Там долгая история, но вкратце всё обман, клевета и продажные журналисты, — нацепил небрежный вид Олег. — К твоему сожалению, ещё остаюсь в черно-белом мире, — зубоскалил он. — Ну ты тип! — залился смехом и вновь хлопнул его по плечу Игнат. К счастью, они переключились с нервирующей темы на совместное прошлое. Ах, молодость! Астафьев ещё в двадцать решил испробовать в этой жизни всё. Сначала из подросткового бунтарства, а затем как-то… втянулся. В двадцать пять, на очередном квартирнике, он и познакомился с Игнатом. Тот имел большие амбиции, высокое либидо и только пять рублей на сигареты с кофе. Он и рассказал Олегу о «теме». Тогда БДСМ существовал разве что на закрытых форумах с пятнадцатью постоянными читателями и в маленьких, чудом сбившихся компаниях по интересам. Игнат рассказал о том, что знал сам, поделился впечатлениями о сессиях и планах об «охренительно больших вечеринках», которые хотел в будущем организовывать. И организовал же в итоге, жук! Олег быстро проникся философией, втянулся в круг приятелей Игната, изучил техническую часть и вскоре сначала сходил на сессию в качестве нижнего, затем провёл её сам в роли верхнего. И... как-то разочаровался, что ли… Оказалось, на деле ему совсем не доставляло удовольствия ни хлестать малознакомых женщин, ни получать от них плетью. Отчаянно не хватало… «души», что ли? Более тонкого, психологического момента, описанного в книгах и отсутствующего в реальности. Опробовав все малоопасные практики, Олег решил оставить попытки. Но с Игнатом контакт сохранил, изредка виделся, следил за развитием «темы» в России и, когда знакомый стал отчаянно нуждаться в спонсорах на поддержку «малого смутного бизнеса», милосердно вложил пятую часть искомой суммы — около двадцати тысяч. Теперь столько стоил один вход на мероприятие. Талантливо! Они успели обсудить малочисленных знакомых, сложности и проблемы ведения бизнеса, семью Игната и именитых клиентов, посещавших «тусовки», когда сцена зажглась неоновой подсветкой и на неё выпорхнула харизматичная ведущая. В смысле… ведущий? — Ля ты деревня, Олежа. Шо, никогда про драг-квин не слыхал? — насмешливо поднял брови Игнат. Астафьев «слыхал», но не сталкивался. Интересно. Шоу и вправду заслуживало внимания. Одно за другим покатились выступления пар — нечто среднее между танцами и театральными отрывками с сюжетом. В основном дуэты состояли из мужчины и девушки в образах господина и рабыни, но часто выходили и хозяйки со своими мальчиками-питомцами, и одинокие «не темщики» просто с эротизированными танцами, и… — Шо, Олеж, реально ничего не ёкает? — тыкнул его локтем в бок Игнат, когда на сцене под неизвестную английскую песню появились полуобнаженный мускулистый мужчина-дом и тонкий худощавый мальчик-сабмиссив. Доминант вёл своего подопечного на поводке, делано-властно запрокидывал тому подбородок и целовал, а затем в такт мелодии обрушивал на его плечи удары не самой слабой плеткой. У Олега от такого ёкало только чувство жалости. Он скривился и постарался отвлечься на коктейль. Происходящее смотрелось искусственно, дёшево и, в целом, неприятно. Астафьев воспрял духом: «Тем более, геи! Ещё бы мне понравилось». — Тоже мне, темщики, — перекрикивая музыку, сказал он на ухо знакомому, на что тот легко пожал плечами. — Народу заходит. Вереница номеров понеслась дальше, Олег с Игнатом успели выйти покурить и заказать по три рюмки коньяка. — Мальчики, девочки и неопределившиеся! — выпорхнула на сцену уже знакомая Заза Раполи, как сама себя называла ведущая. — У нас остались два последних, самых ярких, самых взрывающих, возбуждающих, волнующих номера. Не буду томить, встречайте: феерический дуэт — Эрос и Антерос! Послышался гомон аплодисментов, на сцену поднялись двое мужчин подтянутого телосложения в белой и чёрной рубашках. Волосы их соответствовали цвету одежды — блондин и брюнет. Олег приготовился отворачиваться. Но тут зал погрузился в кромешную тьму, так что лучи прожектора остались только на перформерах, и началось Шоу. Мужчины словно вели борьбу друг с другом, танцуя, внезапно, танго. Ни один не уступал и не прерывал зрительный контакт. В какой-то момент они рвано, надрывно разошлись по краям сцены, развернулись, и вновь встретились взглядом. Олег оцепенел. Да, его захватил номер, но только необычной формой и… ещё чем-то, не поддающимся описанию, от чего по задней стороне шеи расползлись мурашки. Артисты стремительно двинулись навстречу, схватили друг друга за грудки и, выдержав секунду, поцеловались. Из зала послышалось улюлюканье. Даже поцелуй их выглядел противостоянием. Тот, что был в чёрном, сначала опустил руку другому на талию и притянул его к себе, а затем одним махом и вовсе разорвал на оппоненте рубашку. Пуговицы посыпались на поверхность сцены. — Шо творят типы! Брюнет уверенно провёл ладонью по голому торсу светлого до ремня, но тот изловчился, отцепил его руки, развернул к себе спиной и прижался сзади, кладя руку меж лопаток и медленно надавливая. Артист в чёрной рубашке подчинился немому приказу и изящно наклонился, прогибаясь в пояснице, позволяя оппоненту положить руки себе на бёдра и призывно потереться возбужденным пахом между ягодиц. «Артём хочет, чтобы я сделал так же с ним? — пронеслось у Олега на краю сознания, и он поморщился. — Или… хочет сделать такое со мной? — пах вдруг отозвался ноющей судорогой. — Твою ж мать! Нет! Не думать об этом! Не думать!» — с округлившимися глазами приказывал себе Астафьев, но было уже поздно. На сцене продолжалась бессловесная борьба, артисты уже были без рубашек и продолжали терзать друг друга, перехватывая инициативу. Блондин повалил оппонента на пол и сел сверху, фиксируя тому руки, и стал характерно ритмично тереться, изображая половой акт и запрокидывая голову от удовольствия. Обратного пути не было. Фантазия Олега в красках дорисовала его в таком же положении на Артёме в норвежском отеле. «Пиздец. Это пиздец». Он пытался сбить эти мысли, думать о Британии, котиках, смерти — тщетно. Член стоял, болезненно скованный тканью джинсов, и просил разрядки. — Игнат! Я вспомнил, что у меня срочные дела… на… на работе, — сочинял на ходу покрасневший Олег. — Мне идти надо. Спасибо, что пригласил. Прости, что я так… Напишу тебе. В гости приду, как договаривались, — тараторил он с неубедительным ошалевшим лицом. — Ну иди, бедолага, — взволновался знакомый. И показал характерный жест «трубки». — Связь! — Связь… ага… — дернувшись, подскочил с места Олег и практически убежал. Астафьев со смирением бросил ещё один взгляд на маску, лежавшую наверху третьей коробки, и огляделся вокруг, удостоверяясь, ничего ли не забыл. Мда-а. Вот уж действительно, он прыгал из кризиса в кризис, как и сказал на одной из первых сессий его психиатр. И на этот раз угодил в кризис ориентации. Олег устало потёр переносицу. Он идиот, самый настоящий. За сорок с лишним лет не понять о своих вкусах ни-че-го. «Ну, Артём же до пятидесяти не понимал!» Да ещё и так глупо отрицать, будто сам с десяток раз не помогал клиентам справиться с подобными инсайтами. Хотя… «понять»! Слишком серьёзное слово. Его до сих пор не интересовали мужчины. Он проверял. Ни накаченные, ни худощавые, ни полные, ни бородатые, ни бритые — даже думать противно. Его не интересовали мужчины, но… да. Его интересовал Артём. «Это называется гетерогибкость, умник». С высоты пережитого он удивлялся только тому, как Арсений быстро это определил. Психиатр-психотерапевт до сих пор вызывал у Олега раздражение и неприязнь. Но сомневаться в эффективности их терапии не приходилось, и Астафьев оставался. Он ещё до начала сессий решил не зарекаться и не делать поспешных выводов, потому что в прошлый раз, доверившись Игорю, который виделся лучшим специалистом на планете, Олег напоролся на безумца в маниакальной фазе. Арсений ему идеально подходящим терапевтом не казался, скорее казался жутким ботаником и педантом, похлеще самого Олега. Может, это и к лучшему. Темноволосый мужчина средних лет производил впечатление робота — всегда вовремя, одетый в классический костюм с иголочки, с «нужной» долей сочувствия и, конечно, всегда спокойный. Белый лист, как и полагалось каждому специалисту их профессии. По итогам первого сеанса они договорились попробовать обойтись без медикаментозного лечения, и Арсений перешёл в статус психотерапевта. Но в сознании Олега остался психиатром — так проще было не проецировать негативный опыт прошлых разов. На второй сессии Астафьев кратко обрисовал свой предыдущий год и дошёл вплоть до момента недавней ссоры с Артёмом. Арсений выслушал, не перебивая, изумленно покачал головой, и начал, предсказуемо, с Марины. Но вцепился, как оказалось после, в абсолютно другую тему. На четвёртую встречу Астафьев недоуменно согласился подробнее рассказать о нелепом поцелуе с Лебедевым в парке. С этого момента терапия стала невыносимой. Арсений возвращался к обсуждению их взаимоотношений с Артёмом снова и снова, озвучивая такие выводы, что Олег сначала срывался на крик, а затем хмурился в потолок перед сном, прокручивая в голове дневной разговор и проклиная психиатра на чем свет стоит. — Вы раньше задумывались о том, что можете быть бисексуальны? — заявил Арсений после признания Астафьева о его противоречивых чувствах, вызванных поцелуем. Дальше — хуже. Олег в своё время так и не смог перебороть гомофобию, хоть никому в этом и не признавался. Главное было не выражать свою позицию клиентам, с чем он справлялся отлично, а уж до его собственного отношения никому из ближайшего круга дела не было. Так он считал. А затем вспомнил и подозрения матери, берущие корни с подросткового возраста, и подколки в институте, и один из первых вопросов Игоря. Все эти мысли, вкупе с без стеснения идущим напролом Арсением, сводили его с ума. И если раньше он дергался и отстранялся от знаков внимания Лебедева из-за какого-то странного укола в области солнечного сплетения, то теперь — из-за того, что внутри мигом вспыхивал страх ещё одного ошибочного «разоблачения». Олег отплевывался от темы ориентации вплоть до сеанса после поездки в Норвегию. И… того случая на мероприятии Игната. Когда изменения внутри стали настолько ощутимыми и выпуклыми, что их невозможно было больше игнорировать. Он устал переживать эмоциональные горки в одиночку и решил аккуратно поделиться с Арсением сухими фактами. А затем самостоятельно пришёл к выводу, что ревновал. Он ревновал Артёма. И вот это было уже не смешно. Ему плевать на других людей: клиентов, друзей, даже на мать родную. Ему безразлично, чем они завтракали, как относятся к цветам и хорошо ли спят. И уж тем более, ему всё равно на их интрижки — пусть бы та же Вера ежедневно металась по всем скульпторам Москвы — Олегу на это параллельно. А на то, что Артёма зажал в углу туалета норвежский паренёк, — нет. Итог был не утешительным: он за Лебедева переживает, он Лебедева ревнует и… да, он Лебедева хочет. Больше, он хочет, чтобы Лебедев его трахнул. Он что, гей? — Я что, гей? — вмиг озвучил Астафьев собственный поток сознания с выражением безысходности на лице. Арсений впервые за время их знакомства улыбнулся, правда, тут же вернул себе спокойствие. — Олег, нет, вы не гей. У вас была жена, которую вы любили. Возможно, бисексуал. Вас привлекают мужчины помимо Артёма? — Нет… — на секунду задумался Олег. — Нет! — Тогда всё ещё проще. Вам ли не знать о понятии гетерогибкости? Наверняка в вашей практике встречались такие кейсы. — Встречались… — сурово повторил Астафьев. — А делать мне сейчас что? — Всё взвесить и никуда не торопиться. У нас с вами ещё длинный путь принятия себя. Вы сказали, что у вас с Артёмом сейчас нейтральные отношения, — констатировал он. — Рассмотрите вариант узнать его получше, пообщаться в расслабленной комфортной обстановке, узнать не как клиента, а как хорошего знакомого… друга. В голове всплыли слова Лебедева во время одного из сеансов, когда он вдруг объявился с Сашей и пакетом кокаина. «Вы мне нужны. Как… как человек, как… друг». «Вот мы и поменялись, Тёма». — Вы правы, — буркнул Олег и взглянул на дисплей телефона — встреча подходила к концу… Стоп! «Одиннадцатое сентября… Завтра же двенадцатое!» Астафьев уже неделю мучился вопросом, надо ли поздравлять Артёма, или это будет лишним. А если поздравлять, то как? Просто словами или купить подарок? Нет же, из-за подарка он явно заподозрит неладное. Или вообще сделать вид, что не знал? Выйдя от Арсения, Олег решительно направился в ближайший ТЦ за кольцом, которое заприметил с месяц назад и отчего-то подумал, что Артёму оно бы подошло. «Заодно и узнаю «получше». Станет первым шагом к дружбе». — Не задалась дружба… — вслух отметил Астафьев, загружая коробки в машину. — Сраные журналисты. Некрасиво вышло. Ужасно. По-скотски. С другой стороны, он ведь Артёму и не обещал ничего. Никаких клятв в вечной любви, никакой дружбы на мизинчиках. Два взрослых мужика с проблемами. Они не были в отношениях, так почему тогда Лебедев после фотографий Олега, на которых он целует другую, решил радикально порвать их общение? «Он ведь цветы купил. Видимо, мне, — вырвалась наконец из апатичной пелены мысль. — А может и не мне. Он ведь говорил, что переключился на кого-то!» Именно! Артём ведь тоже нашел себе кого-то на стороне, почему Олегу нельзя было? «Ага, а потом говорил, что до сих пор тебя, кретина, любит. Ты хоть на секунду поверил в существование кого-то «другого»?» Поверил. Астафьев так поверил, что кипел от злости всю поездку в Норвегию, мучился по приезде в коттедж, ежечасно просматривал соцсети Артёма на предмет подозрительных подписчиков и друзей, и утешался этим фактом, когда отвечал согласием на предложение Риты встретиться. Она писала ему раз в одну-две недели. По большей части Олег игнорировал, но тогда ответил и чуть ли не поставил Рите ультиматум о встрече «прямо сейчас». Испугался. А кто бы не испугался, когда желание прикоснуться, обнять, поцеловать, слиться с человеком, с которым… нельзя этого делать, вдруг перерастает в манию? Тем более, когда этот самый человек ни то, что не помогает, а наоборот, подливает масло в огонь! «Молил Бога взять его вместо меня — это ж надо такое выдать! — сокрушался Олег. — И смотрел ещё… зачем он смотрел на меня каждый раз так, если в итоге… А я и повелся, как мальчик». Астафьев чувствовал, будто им поиграли и выкинули. Собственно, подобные ситуации преследовали его всю жизнь. «Любимые повторяющиеся сценарии». Неужто они не могли нормально обговорить эту ситуацию, эту статью проклятую, да и вообще, всё! Нет, дело в другом, Артём действительно нашел себе человека без проблем в голове и сложностей с принятием ориентации. Поэтому и попросил Астафьева уехать. «А я ведь доверился. Поверил, сука, что нужен. Хорошо, что не успел ляпнуть, что готов попробовать. Тёма сердобольный, стал бы жалеть». Он вспоминал, как после неудачного поцелуя с Ритой почти не спал. Точнее, поцелуй вполне случился, но вызвал такое отвращение, что Олега почти вырвало, а потом хотелось помыть рот с мылом. Он наплёл ей что-то про не остывшую память о жене, извинился, и помчался в ларёк неподалёку за десяткой бутылёчков коньяка. А потом до ночи глушил этот коньяк на их с Артёмом скамейке и думал о своей ужасной жизни. У него тряслись руки от воспоминаний об их с Лебедевым… ну да, сексе. Да что руки — всё тело парализовало от испуга. Олег был уверен: случившееся — вина исключительно наркотика. Артём согласился с его мнением, что стало крайней неожиданностью и отозвалось досадой внутри. Психолог первый поцеловал его тогда. И первый повалил на диван. Не мог он этого сделать в трезвом уме! К восьмой бутылке алкоголя Астафьев пришёл к выводу, что бизнесмен знал про эффект таблеток и специально предложил их ему, чтобы воспользоваться и отомстить за ту ссору в домашнем кинотеатре. Психолог удивлялся и подобной продуманности, и жестокости. Теперь пазл в его голове сложился! Артём раздобыл таблетки и влюбил его в себя, поэтому-то Олегу и было противно от поцелуя с Ритой. Его на эти махинации не купишь! Дальнейшее из этой ночи он помнил смутно. Всплывал только момент, как Лебедев прижимает его к стене ребром ладони и приказным тоном велит ложится спать, на что организм незамедлительно реагирует волной больного возбуждения. Причины подобной агрессии в свою сторону остались в голове намеками. Вроде бы он что-то наговорил Артёму в запале, вроде бы кинулся с ним драться… От размышлений Олега отвлёк громкий гудок машины с улицы. Астафьев дернулся и выглянул в окно с надеждой. Из незнакомой газели с логотипом компании перевозок во весь кузов ему махал молодой парень. «Он что, вызвал машину, чтоб поскорее вещи мои увезти?» — возмутился Астафьев и спешно вышел из дома, чтобы сказать, что в их услугах не нуждается, но его опередили. — Доставка фортепиано. Вы Артём Лебедев? — Нет, он не дома сейчас, — опешил Олег и тут же вспомнил недавний разговор про музыкальную школу. — Вы с ним живете? Можете тогда расписаться и принять. Всё оплачено, — для проформы интересовался грузчик, уже открывая кузов. — Могу… Астафьев смотрел, как инструмент заносят в дом, и вспоминал тот обманчиво солнечный денёк, когда по привычке вышел попрактиковаться на скрипке. «Сдался» дорогому подарку он довольно быстро, примерно через полнедели после уезда Артёма. Хотелось отчаянно занять мысли хоть чем-то, кроме самобичевания, найти хобби, начать новую жизнь. А скрипка лежала без дела и манила хотя бы попробовать сыграть на ней. Лебедев всё равно не видел, и Олег, словно вор, схватил инструмент со стола и ушёл вглубь сада, к пруду. Настроил смычок, затем скрипку с помощью мобильного приложения, удивился, до чего дошла техника, и попробовал. Руки помнили, несмотря на то что мозг пытался вычеркнуть весь период музыкальной школы из головы долгие годы. Астафьев ненавидел нудные изматывающие уроки с сухой строгой старухой, которая цокала при каждой неправильно взятой ноте. Ему хотелось свободы, хотелось играть на изящном инструменте в удовольствие, для души. Но вместо этого в него продолжали пихать скучные классические партии, почему-то пророча будущее педагога средней паршивости. Упаси господь! После он забросил скрипку на долгих пятнадцать лет — отвращение оказалось сильнее чувства прекрасного. Затем услышал где-то Лунную Сонату и так впечатлился, что захотел сыграть сам. Купил наугад скрипку со всем необходимым, быстро пробежался по знакомым мелодиям и принялся искать нужные ноты. Нашел. И, в итоге, подыгрывал пластинке с фортепианной записью. После этого интерес утих, да и Олег одумался и вспомнил, что подобное — пустая трата времени и сил. А теперь, когда пустой тратой времени и сил казалась вся жизнь, он вновь вернулся к скрипке. Астафьев выходил играть часто и мог заниматься этим часами — давал мозгу отдохнуть от тревожных мыслей и выражал накопившиеся эмоции в музыке. Он вытащил из коробки футляр с «Принцем». Да, честно будет оставить её здесь. Артём ведь говорил: «во временное пользование». Срок явно вышел. Астафьев положил скрипку на крышку фортепиано и ещё раз обошёл все комнаты. Вот и всё. Кончилась история. Как удивительно — ещё сегодня утром Олег пришёл к выводу, что нужно ступить в неизвестность и рассказать Артёму и о своих мыслях, и о странных чувствах, и, наконец, по-взрослому обсудить произошедшее на дне рождения. Всего несколько часов назад Олегу впервые показалось всё до банальности простым — вот он, кажется, испытывает к человеку романтический интерес, вот этот самый человек не раз признавался в своей симпатии и даже любви. Так почему бы ему просто не забить на то, какого пола этот человек, и не попробовать… что-нибудь! Границы и название «чего-нибудь» Астафьев решил определить в разговоре с Артёмом. Отсчитывал минуты, глядел на дверь, нервно читал книгу, но не понимал ни строчки, выдавил три пузырька антисептика на несчастные ладони. И когда Лебедев заявил об ответном желании разговора, понял, что готов. Готов вновь довериться, готов попробовать отношения, да и вообще, с ним, с Артёмом, куда угодно готов. Только нужно выбрать правильные слова. Не пришлось. Всё кончено. Олег завел машину и кинул прощальный взгляд на коттедж. Никогда он больше не поверит людям. Никогда больше. А к тому, что снова никому не нужен, — привыкнет. На его остаток жалкой человеческой жизни хватит и трёх фраз: «Вы мне нравитесь». «Я так ждал тебя». «Я так тебя…» Он будет хранить их в своём сердце и вспоминать, если станет совсем тяжко. А к остальному привыкнет. Со временем обязательно.

***

Он возвращается в их дом и в первую очередь замечает фортепиано. Доставка. Как вовремя. Поверх оставлен скрипичный футляр, и сердце судорожно сжимается. Артём хватается ладонью за ближайший косяк, кладёт руку на солнечное сплетение, зажмуривает глаза и ждёт, пока отпустит. Лицо кривится от боли, но это даёт передышку перед вступлением в его новую жизнь — самый глубокий котёл в аду. Судорога так до конца и не проходит. Даже не включает свет — в полумраке всё равно видны изменения: пропал ярко-оранжевый шлем, бутылочки антисептиков и пара книг, которые Олег хранил на тумбочке. Артём мог поклясться — в комнате Астафьева тоже пустота. Быстро собрался. В вазе одиноко стоит алая роза. Артём подходит ближе и касается мягких лепестков. Один отрывается и остаётся в руке. Лебедев подносит его на тусклый свет с улицы и различает грязь на кромке. Олег подобрал перед отъездом? Милосердно. Он по привычке вспоминает, что где-то в шкафу должен лежать кокаин, пару секунд размышляет и осознает — нет желания. Что ж, цель их знакомства достигнута — запрос клиента выполнен. Вы замечательный психолог, Олег. Так, наверное, и нужно было. Просто хэппи-энды с «долго и счастливо» — только в кино. А в жизни люди сходятся, просто чтобы сойтись, и расходятся тоже безо всякого смысла. И это, конечно, лучший вариант — вычеркнуть травмирующий объект из круга общения. Здоровый, правильный, экологичный. Артёма подташнивает, и внутренности сжимает так, будто они сейчас разорвутся. Убрать зависимость от человека, ведь любая зависимость токсична и разрушительна. Да, неприятно, но только первое время — месяц, год, пять. Как с наркотиками. Сфокусироваться на себе, на своей жизни, работе, хобби. Путешествовать, читать, общаться с разными людьми. Зависимость — это неправильно. Сердце ужасно быстро бьется. Так получают инсульт с инфарктом в его возрасте. Артёму кажется, что он сейчас умрет. Но это всего лишь жизнь. И ничего не происходит. Время не останавливается, стены не падают, леса не начинают гореть, океаны не выходят из берегов. Это только в его голове. Он не умрет — самый гадкий вывод — по крайней мере, лучше сконцентрироваться сейчас на нём. Артём подходит к фортепиано и стирает пылинки с крышки. Затем смотрит на скрипку. Тошнота снова подступает к горлу, во рту появляется отвратительный кислый вкус. Он думает, отчего всегда такой вкус? Конечно, из-за желудочной кислоты. Горло саднит. Он подставляет стул, открывает крышку, садится и заносит руки над клавишами. Артём любит символизм. Жизнь вся пронизана символами — только обращай внимание — одинаковые даты, виды цветов, счастливый билетик в автобусе. Людям нужно во что-то верить. Во вселенную, Бога, чёрную кошку, справедливость. Иначе ты совсем один в этом большом мире. Он где-то слышал, что человек может умереть просто от нежелания жить. Мозг посылает команду в сердце, и то останавливается. Бред, но если оказываешься в подобном одиночестве — без Бога и чёрной кошки — наверное, действительно умрешь. Артём коротко вздыхает, отчего горящие развалины — остатки его души — вспыхивают с новой силой, и по помещению гулко раздаются первые ноты «Лунной сонаты» Людвига Ван Бетховена. Артём думает: завтра на работе собрание, нужно бы встать пораньше. В восемь или около того? Артём слышит, как хорошо мелодия звучала бы с дополняющей партией скрипки. Прикрытые ресницы трепещут, а под ними, как наяву, тонкие руки легко ведут смычком по струнам. Артём вдруг разочаровывается во флориографии и пафосном Бетховене, но не перестаёт играть. Теряет смысл в символах. Но не умирает.