Помнишь Тьму?

             Divide et impera       

Разделяй и властвуй

      Щеки болят от постоянно натянутой улыбки. Пальцы сводит от тонкой ручки, за которую держу очередную чашку чая, осточертевшего за этот час. Подхалимный смех режет уши. Вырвать бы им языки — может, тогда они заткнулись бы.       — Все же, как хорошо, что вы, наконец, смогли выкроить время, княгиня, чтобы посетить нас, — на меня тут же начинают пялиться все собравшиеся, и мне приходится подключить еще и глаза, чтобы выражение на лице не стыло маской.       — Вы же знаете, хлопоты на самой свадьбе не оканчиваются: столько дел навалилось, да еще и сын требует внимания, про его отца уже и молчу, — лица незамужних барышень заливаются краской, они отводят свои кроткие взгляды, а вот замужние женщины лишь, знаючи, приподнимают брови.              «Интересно, скольким из вас не повезло настолько, что приходится имитировать удовольствие под каким-нибудь боровом-мужем и иметь связи на стороне?»              Точно знаю о пятерых, и одна из них только что смущенно отвела взгляд.       После свадьбы мне действительно нужно было уделить этим светским курицам внимание: созвать на чаепитие, как это постоянно делает леди Лала, устроить званый ужин или простую посиделку в роскошном саду, но было не до этого. Вот поэтому сейчас на меня и набросились коршунами. Эти стервятницы — дочери или жены бояр, входящих в Совет Мирчи, — намного хуже своих мужей и отцов. Мужчинам намного легче: их беседы лишь по делу или об удовольствии, а вот мне приходится любезно «беспокоиться» о здоровье леди Радмилы — жены Драгомира Машева, ведь дорогуша родила пару месяцев назад. Она с таким придыханием рассказывает о своем ребеночке, которого любит всем сердцем, да только терпеть его не может и приказывает унести подальше от ее комнаты, лишь бы криков не слышать. Переживать о скорой свадьбе Одеты, дочери Георге Дука, ведь и я сама не так давно прошла через это. Успокаивать ее мать — Санду, что все пройдет хорошо и идеально. Конечно, им стоит настороженно ко всему относиться: не так давно «добродушный» отец застал Одету в обществе слуги и томника Декамерона, оттого родители и спешили найти «добродетельной» дочери глупого мужа. Общаться с Вайорикой — сестрой Константина Янку — она недавно дебютировала в свет, и теперь ее братец пихает красивую дурочку на все сборища этих лицемерок, чтобы потом продать подороже.       Прячу ухмылку за чашкой горячего напитка. Ей-Богу, уж лучше бы налили мне сюда отравы или алкоголя, но такие собрания терпят разве что слишком разбавленное вино.              «С виду — вы образцы десяти добродетелей, а на деле… всем устлана дорожка в ад. Жаль, не могу помочь вам туда попасть, но вот другим…»              Все это мне известно благодаря Цере, что с легкостью влилась в это сомнительное общество. Улыбается всем без усилий, хохочет и умасливает комплиментами. Так даже лучше: чем дольше мой рот закрыт, тем меньше мне хочется вылить на них всех ушат помоев.              «Не думала, что будет так тяжко тут, уж лучше… с Лукой на плаце целый день, чем с ними несколько часов!»              — Боже, вы только взгляните на это прелестное дитя! Разве такие, как он, не цветы жизни? — едва не вырывается саркастичный смешок на слова Радмилы. Она ведь так старается, чтобы все млели от ее «материнства». — Каждый раз умиляюсь своему крошке, когда прикладываю к груди.       — Ох, леди! Вы кормите грудью? — удивляется Эстер — сестра сразу двух участников Совета: Нагое и Войкра Борча. — Разве ваш муж не нашел кормилицу? Насколько я знаю, от кормления грудь… — она касается своего ощутимого бюста, — опускается и сморщивается, — ее отвращение от такой картины настолько ощутима, что другие особи пернатого вида пораженно отнимают чашки от ртов.       — О, что вы! Если правильно ухаживать за ними — маслами да массаж делать — останутся такими, как до рождения ребенка. Вот… — она гордо указывает на свой вырез, — сами посудите.              «Лгунья. Да ты тут же приняла лекарственные травы, чтобы молоко пропало, а про ребенка даже не спрашиваешь, поел ли он».              — И все же мои дети будут пить только из кормилицы, — отрезает Эстер.       Верно, как же ты будешь кувыркаться со своими многочисленными любовниками, если твоя грудь обвиснет? Скача верхом, ты сможешь забить бедолагу до смерти. Удивительно, что она даже не пытается скрыть свои похождения. Хотя… зачем? За нее это сделают братья. Да и множество мужчин захотят такой лакомый кусочек.       — Княгиня? — с большой неохотой убираю фарфор. — А вы кормили сына грудью? — опять эти сверлящие глаза: одни направлены мне на лицо, другие — на мою грудь, закованную в настолько темно-зеленый бархат, что без солнца он кажется черными.       — Да, — им не нужно знать, что Маркус пил не молоко, а кровь.       — А как же князь?       — Его тоже, — под ошарашенные взгляды до меня доходит суть моего ответа, — не смущало, что я кормила сына. Вы ведь в курсе: нужно было хранить эту тайну.       Все, как по команде, делают глоток чая. Вижу, что их распирает начать самую интересную часть, но они косятся на меня, думая, что я не замечаю этого. Что ж, тогда нужно самой открыть этот ларец Пандоры.       — Насколько я знаю, некоторым мужчинам это приносит особое удовольствие, — ставки сделаны, ставок больше нет.       — Кхм, — трогает свою прическу Шимека — жена Домиено Русу, — девочки, почему бы вам не прогуляться по саду, не посмотреть на последние неувядшие цветы?       Шаг первый: убрать тех, кто может сболтнуть лишнего — тех самых зардевшихся от моих слов девушек. Быстро встав из-за стола, мне поклонились Одета, Вайорика и Имануэла с еще несколькими девушками, чья родословная была ниже Совета. Даже смерть дяди от моего клинка не смогли остудить ее пыл к светским выходам. Похвально. Почему-то каждый раз видя это личико, я испытываю особое удовольствие от осознания того, что труп ее родственничка давно переварило лесное зверье. Он даже для стригоя не сгодился.       После ухода молодняка, слуги тут же убирают их места, и более опытные дамы занимают новые территории. Да начнется вакханалия…       — А я слышала, — осторожно начала Ромика, жена Иоана Диметреску, — что некоторые мужчины смотрят на то, как их жены кормят, иногда даже заставляют их это делать.       «Да что вы!» — притворно ахнуть и прикрыть рот значит сойти за «свою». Ромика тут же понимающе посмотрела на меня и закивала головой. Дура.       — А мне известно, что иногда дело доходит даже до того, что мужчины сами… прикладываются до груди жены. Это будоражит их, — молча усмехаюсь, не забывая прикрывать губы сладкой выпечкой.              «И почему мне на ум тут же приходит один князь?»              — Представляете? Я тоже такое слышала, — поддакивает Наркиса — суженная Нагое Борча.              «А вот ты, моя темная лошадка, откуда такие подробности могла узнать?»              Цера почти ничего стоящего нарыть на нее не смогла — слишком образцовая: ходит на службу, закрытая одежда, зачастую ведет себя тихо, в отличие от вызывающего поведения ее золовки Эстер.       — А вы откуда это знаете, голубка? — хороший вопрос, Радмила. Мне тоже жутко интересно.       Наркиса смущенно касается своей шеи, прикрытой высоким воротником, щеки краснеют.       — Я пришла на причастие пораньше, не знала, что в исповедальне кто-то есть, а когда подошла — услышала, — так вот оно что. Подслушивает грешки других людей. — Да и знали бы вы, кто затем вышел оттуда! — и сеет слухи, как мило, ее первую нужно использовать — такой простушке все верят.       — Боже, и кто? — не унимаются курицы.       Голос дамы стихает. Если бы не острый слух, подаренный мне Владом, я бы и не услышала:       — Вдова Василе Копома…       А вот это уже интересно! Муж помер, сын уехал за границу, сама вдова не появляется при дворе, но на исповеди рассказывает такое?       — Боже мой! А на вид казалось так убита горем! — наигранное порицание слаще ядовитого меда.       — Ну, а что вы хотите? Мужчины — взрослые дети, — славно, Церцея сбрасывает бомбу с невинным выражением лица. — Вроде бы и выросли, но так сложно отлучить что от груди, что от… — она намеренно обрывает фразу, но все понимают, когда красноречиво откусывает лимонное пирожное и проводит пальцем по губам, как бы смахивая крошки. Оцепеневшие дамы следят за каждым движением. — Грех этим не пользоваться.       Радмила принимает правила игры, расправляя грудь.       — Хотите сказать, что вертите мужем с помощью постели?       — А вы — нет? — зеленые глаза Мрачной без интереса мажут по массивному колье на шее её противницы. — Разве не вы хвастались, что это подарок за зачатие наследника?       — Это… не совсем так, — Радмила мгновенно теряет напускную уверенность, но Цера уже продолжает, нарочито бесстрастно:       — Глупа та женщина, что не осознала свою власть в мужской постели.       Ее тут же пытаются осадить:       — Не всякую женщину мужчина допустит в свои покои!       — Есть дюжина способов и без них, — Церцея делает паузу, пока дама напротив давится возмущённым вздохом. Остальные молчат, но их взгляды — от смущённых до восторженных — красноречивее слов.— Можно ни разу не разделить ложе с мужчиной, но получить от него всё. Попробуйте как-нибудь. Вам понравится.       Если раньше на Церу смотрели как на безобидную компаньонку, то теперь в глазах собеседниц читался жадный интерес. Каждая из них мечтает о том же — властвовать, не пачкая юбки в открытой схватке.       Дамы тут же принимаются с особой прытью обсуждать данную тему, обходя острые углы и не показывая явного желания, а я же коротко обращаюсь хозяйке дома:       — Мне нужно отлучиться, скоро вернусь.       — Да-да, конечно, — ее внимание занимает Маркус, и я мысленно приказываю Мрачной, чтобы та следила за ними, а сама отправляюсь на поиски Александру — самого влиятельного человека из Совета Бояр.       Странно. Ни единого слуги на пути — будто особняк вымер. Уже второй этаж, а мне еще не встретилась ни одна душа.       — Вам чем-то помочь, княгиня? — голос за спиной стал неожиданностью. Развернувшись, вижу того, кого искала.       — Ох, прошу прощения… — он ожидает окончания предложения, но я не свожу с него немигающего взгляда.       — Вы потерялись?       — Разве?       — Все леди внизу, это хозяйская часть моего скромного жилища, — да, скромного, как сокровищница. От меня не укрылась вычурность каждого из этажей, а этот бил все предыдущие рекорды. Сложно не понять, кто тут обитает.       — Если я здесь, значит искала хозяина этих «скромных» покоев, — он не изменился с того дня, как отправил меня на эшафот. Всё тот же надменный взгляд, будто мир — его личная детская песочница.       — Вы всегда так... откровенны?       — Чистая совесть превыше всего, — он хмурится, но быстро отметает знакомое чувство. Конечно, ведь именно эти слова сорвались с его губ, когда защищал служанку, клевещущую на меня.       — Верно, вы правы. Так чем могу служить вам, княгиня?       Медленно сокращаю расстояние между нами. Кончиками пальцев касаюсь лацкана его кафтана, шепчу так, чтобы дрожь в голосе ощущалась только на его коже:       — Может, поговорим там, где маленькие ушки ваших служанок нас не услышат? — его глаза вспыхивают диким блеском. Слухи не лгали: пусть он и глава Совета, имеющий всё — власть, влияние, безупречную репутацию — ему вечно мало.       — Прошу, — он указывает мне на двери, выполненные из темного дерева. Они скрывают за собой достаточно просторный кабинет.       Кабинет просторен и душен одновременно. Высокие шкафы с книгами и документами подпирают стены, некоторые бумаги на столе ещё пахнут свежими чернилами. Пусть на улице еще тепло, и вчерашний снег растаял, — камин греет, разгоняя остатки темноты внутри помещения, ему вторят несколько канделябров, расставленных по округе. Не успеваю закончить осмотр, как меня тут же сжимают в охапку.       — Чем я могу служить своей госпоже? — лилейный голос заставляет скривиться. Употребление «госпожи» режет слух — особенно после того, как он называл меня в суде. Его руки на моем теле хочется вырвать с хрустом в плечевых суставах. Даже жаль, что Дракул этого не видит— заставил бы визжать, как свинью под ножом мясника.       — Как трогательна ваша готовность угождать, Александру. Тогда без прилюдий, — резко высвобождаюсь и направляюсь к креслу у дубового стола. Ухмыляюсь, отмечая, что оно меньше, чем у Мирчи. Закидываю ноги на стол, скрещивая их. Моё платье — с сюрпризом: юбка спереди лежит волнами, скрывая, что это два несоединённых полотнища. От движения они распахиваются, обнажая кожаные штаны, сапоги до колен и клинок на бедре. Я буквально надела форму Клинка под шелка. Замечаю бокал с вином. Как мило, о нем-то я и мечтала несколько часов, давясь чаем. Подношу к губам. Кисло... отвратительное, как и все в этом месте.       Непонимание отражается на, признаю, довольно симпатичном лице мужчины. Однако ему далеко до моих мужчин.       — Я не понимаю, княгиня, — о, больше не «госпожа»?       — Как ты думаешь, куда так скоропостижно пропал Димитру? — этого он точно не ожидал. Вижу, как сжимаются его кулаки, но он быстро берёт себя в руки и движется к столу, используя его как барьер. От меня не ускользает то, как синие глаза проходятся по ножу для вскрытия писем. — Не стоит. Наш общий друг будет зол, если вы решите зарезать меня. В конце концов, мы с вами на одной стороне.       — Простите, но я…       — Ворон, Александру. Он недоволен. Димитру… перестарался с амбициями, — лицо напротив резко бледнеет. Этого стоило ожидать. По тому, что мне известно о характере Ворона — каждый из его людей знает, что бывает, когда он «недоволен». — Так открыто плюнуть в лицо тому, кто вписал вашу фамилию в книгу Совета Бояр… И как по-собачьи ты благодарен.       — Это наши места по крови! — шипит сквозь стиснутые зубы.       — По крови? — короткий смешок. — Князь Влад считал ваш род грязью на сапогах Валахии. Княжич Мирча и вовсе вычеркнул бы вас… но Ворон решил иначе, — замолкаю, играя с перстень в виде головы дракона. Даже я сейчас выше положением. — И что же он попросил взамен? Верность? Не-ет, Ворон попросил несколько услуг: сходить туда, куда он скажет, сделать то, что он попросит… Ты дешево продался, не думаешь, Александру?       — Уходите, вы сами не понимаете, что говорите, — его дыхание учащается, пальцы дёргаются.       — Вот как? Хорошо, я могу уйти, но вы уверены, что наш покровитель уже не выбрал нового птенца вам на замену? Я даю тебе шанс… не упускай.       — Княжна Елизавета…       — Неправильно… — он замирает, хмурится, взглядом ощупывает меня с ног до головы. — Подумайте еще раз, кто перед вами, — легким движением поднимаю рукав на левой руке, обнажая татуировку, скрывающую Искушение, и боярин шумно втягивает воздух.       — Ты должна быть мертвой…       Впервые за сегодня позволяю тихому смеху сорваться с губ.       — Тебе же известно, что в этом мире есть то, что не в силах объяснить даже церковь. Все боятся Дракула — как чего-то тёмного и потустороннего. То же самое ты чувствовал перед Вороном. Даже на моей свадьбе…— он дергается, как от удара. — Да, я тоже с ним разговаривала. И там же упокоила амбиции Димитру. Но если ты мне не веришь и сейчас, то, может быть, сыграем? — он взглядом провожает мои пальцы в вырез платья. Монета поблескивает в свете огня. — Уверена, тебе уже доводилось видеть ее…       Стоит только металлу отразить свет свечей, как Александру замирает. Пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки, вены выступают на коже, жилка на шее над плотным воротником взбухает и дергается так быстро, что задаюсь вопросом: не взорвется ли его голова от такого прилива крови?       Боярин, словно завороженный, не может отвести от вспарившего ворона взгляд. Он будто не верит, что это возможно. Хмурится — вижу, как мысли стремительным потоком крутятся в его голове. Странно, сердце бешено стучит, но лицо мертвенно-бледное, губы плотно сжимаются, ловлю слухом прерывистые вздохи.       — Ты ее украла? — слишком резко для того, кто пытается спрятать свой страх.       — С чего такие мысли? — играюсь монетой, перекатывая ее с одной костяшки на другую.       — Ворон слишком дорожит ею и ни за что не отдал бы кому попало, — ухмыляется. Кажется, он нашел, за что можно уцепиться, чтобы успокоить свой страх. А то, что боярин боится Ворона очевидно даже младенцу.       — Ты всё ещё думаешь, что в этой игре есть «случайные» фигуры?— мой смех походит больше на шипение.       Убираю ноги со стола и опираюсь на него локтями, пальцы складываются в изящный замок. Тогда Александру невольно повторяет жест, но нависает надо мной:       — Весь Совет знает его как «Ворона», но я знаю, кем он был до этого, а ты?       Растягиваю улыбку — глава Совета дрожит.       — Был? Ох, Александру... Он и сейчас король. Хочешь, назову страну? Ту самую, где твой отец ползал на коленях в надежде получить хоть каплю власти?— его кадык дергается. — Мне продолжать?       Боярин резко отшатывается, руки за спиной сцепляются так, что костяшки белеют.       — Зачем тогда он отдал приказ убить тебя? Искал, поднял на уши столько… государств…       — Глупенький... Разве жертва убегает так громко? Это был спектакль для Дракула. Чтобы князь Валахии сам протянул руку «бедной княжне». Мне нужно было заручиться доверием обоих князей — как Мирчи, так и самого Дракула. А подослав ко мне тех неумелых убийц, Ворон лишь разжег их интерес. Только представь: Дракул заставил даже своего давнего друга сыграть моего горячо любимого дядюшку, лишь бы никто ничего не заподозрил. Вы и не заподозрили…       — Своего друга? — мужчина хмурится, а я притворно ахаю, прикрывая рукой губы.       — Ох, а ты не знаешь? — специально молчу, вынуждая визави сделать выпад, который покажет его уязвимость и неосведомленность в игре. — Ах да, тебя ведь не звали на собрания Ордена... Как же я забыла — туда приглашают только тех, кто действительно чего-то стоит.       — Это собрание для глав государств!       — Правда? Тогда что на нем делала я? Или один весьма... своеобразный спонсор без капли королевской крови? Неужели Ворон считает, что ты ещё не дорос до таких секретов? Как и до места в Ордене? — Мои слова явно задевают его.       Он дёргает плечом, кривит губы. Глаза, синие ещё мгновение назад, темнеют под нахмуренными бровями. Грудь вздымается — то ли от ярости, то ли от учащённого дыхания.       — Я давно заслужил все, о чем ты говоришь! На этой земле нет более преданного Ворону человека, чем я! И он знает это — его приказ был выполнен! Документы о смерти князя Влада и его сына княжича Мирчи уничтожены! — он резко смолкает, понимая, что сболтнул лишнего. Его взгляд мечется по моему лицу. Да, он видит, как я смотрю на него сейчас.              «Какое... трогательное признание.… Ты действительно заслужил... Но не место в Ордене. Ты заслужил страницу в истории как человек, подписавший себе смертный приговор».              — Какая… трогательная забота о нуждах хозяина. Ты и вправду предан ему. Но разве можно победить врага, просто засыпав его землёй в надежде, что он задохнётся.       — Ты про этого пса — Дракула? Он мнит себя богом, режущим людей как скот! А нынешний князь покрывает его, чтобы держать людей в страхе. Пусть сгниет в аду, тварь!       Мой смех заставляет мужчину взглянуть на меня, как на безумную.       — Ах, если ад только принял его… Только вот это не князь покрывает Дракула, а Дракул — князя. Но, видимо, ты не знаешь и о его слабых местах… боярин, — взгляд, которым меня награждают, одновременно несет и презрение и интерес. — Ты когда-нибудь видел Дракула в церкви?       Временная заминка, он обдумывает мои слова и коротко выдает:       — Нет.       — Верно. А при свете дня?       На этот раз отвечает быстрее:       — Нет.       — А чтобы он брал в руки или хотя бы близко находился к чему-то, сделанному из серебра?       — Нет.       — Тогда, уверена, ты же даже подумать не мог, что река у твоего имения — лучшая защита от него, — синие глаза загораются алчным блеском. Давай, впитывай и разнеси эту чушь всем. Пусть гуляет по миру и смешит всех носферату.       — А его Тени? Они снуют по замку, как крысы.       — Кто-то из них — люди, а кого-то он обратил. И, как их Хозяин, они унаследовали те же слабости. Дракула можно победить, пусть он хоть трижды будет сыном Дьявола, а вот ты… — стучу по столу монетой, зажатой между указательным и средним пальцами, — Ты можешь доказать свою полезность по-настоящему.       — И как же? — фыркает, но сам разворачивается ко мне всем телом, готовый внимать моим словам.       — Ворону мешает Мирча. Да и не только ему. Князь мешает и тебе, продвинуться выше.       — Я — глава Совета Бояр, куда уж выше?       Обхожу стол, не отнимая кончиков пальцев от него, а затем и вовсе сажусь на него. Платье вновь распахивается, позволяя его взгляду задержаться на моих ногах, обтянутых вторым слоем кожи. Меня тошнит от одних мыслей, касательно меня, но нужно продолжать этот спектакль. Дразняще приподнимаю подол, обнажая ножны, небрежно проводя рукой по клинку.       — О, милый Александру... Неужели ты всерьёз считаешь, что вершина твоих амбиций — это кресло в Совете? — медленно подвожу к тому, что мне так необходимо. — Ты мог бы стать князем. Править не только боярами, но и самой Валахией. Но для этого... нужно убрать всего одного мальчишку, — дергает рукой, словно отмахивается от моих слов, но тут же замирает, понимая, что я предлагаю ему. Улыбаюсь, поощряя его мысли. Иди в вырытую тобой же могилу!       — Ты… ты предлагаешь мне…       — Я? Нет. Это дар от самого Ворона. Прими его — и твое имя будут помнить веками. Откажешься... — пожимаю плечами, — ну, бояр действительно много.       Глупый мышонок нервно облизывает губы, уже ощущая вкус победы и власти.       — А Дракул? Он разорвёт любого, кто посмеет...       — Не беспокойся о псе. Я лично позаботилась, чтобы он гнил в Бране ещё неделю, протягиваю ему руку, и он, как ведомый, податливо подходит ближе. — Довольно времени, чтобы устроить... несчастный случай. Или восстание. Или... — заставляю его наклониться. Меня едва не трясет от его близкого присутствия, но я шепчу ему на ухо:       — Коронацию.       — Почему... почему тогда не ты? — нервно сглатывает, то ли от открывающейся перед ним возможности, то ли от моей руки под его воротом. — Если Ворон тебе так доверяет?..       — Все должно быть законно. Если я убью Мирчу — поднимется шум, и трон достанется Маркусу. Это Ворону не нужно. Ребенок на троне не помощник. Нужен тот, чей авторитет заработан у Совета, у народа, — пару пуговиц расстегнуты моими ловкими пальцами. Рука мерзнет от его липкой кожи, едва сдерживаюсь, чтобы не скривиться. В мыслях — Дракул с его горячей кожей. — Сейчас всё рушится, Александру: леса кишат нежитью, границы шатки, народ бунтует, мор косит людей. А князь? Устраивает пиршества, да заручается поддержкой других княжеств. Разве сравнится он с тем, кто рождён для власти? — он поворачивается ко мне, наши губы в сантиметрах друг от друга. — С тем, кто знает все ходы и выходы? Кто близок к Ворону? А что вы знаете о нынешнем князе? Кроме того, что Влад, незадолго до своей кончины, привел его и нарек сыном? Бастард у власти… какое кощунство…       — И что ты предлагаешь? — он тянется за поцелуем, но я отстраняюсь, опираясь на бумаги позади себя, другая рука все так же липнет к стылой коже. Его дыхание пахнет тёплым вином и чем-то затхлым — старыми пергаментами из глубин архивов, где десятилетиями копошатся мокрицы. Его пот вдруг становится липким, как болотная тина. С отвращением замечаю, как капелька влаги скатывается по его виску — медленно, словно червяк, извивающийся в соляном растворе.       — Созови Совет. Тихо. Ночью, в час, когда даже совы притворяются слепыми. Мирча уже выслал вам приглашения — с моей подачи, так что никому не придет в голову, что зреет мятеж. Соберитесь там, где вас не услышат, скажи, что нынешний князь — бастард, не имеющий право на трон. Что пришла пора перемен. Узурпатору и тирану не место там, где должна править благородная кровь. Выберете себе князя сами. Предложи свою кандидатуру. Двадцать три голоса уже куплены. Двадцать три кинжала за твоей спиной…       — Быстро ты.       — Ворону нужна перемена власти. Ты идеален. Да и делалось это не быстро. Димитру тоже получил такое предложение, но возжелал трон для себя. Знаешь ведь, что он тайком обсуждал свадьбу Мирчи и Эмануэллы — своей племянницы.       — Да, этот старый хрыч всегда греб под себя, — он отводит голову в сторону, и я почти уверена, что он сейчас сплюнет на свой дорогой ковер на полу.       — Его уничтожила собственная гордыня. Амбиции — это хорошо, но не всегда безопасно, — усмехаюсь, понижая голос до шепота. — Скажи, Александру, ты амбициозен?       — Достаточно, — боярин снова склоняется надо мной, опираясь на стол руками. Наши лица — в сантиметрах друг от друга. — Но я всё ещё сомневаюсь: можно ли верить тебе, княжна? И что будет с тобой? Мне жениться на тебе? Или ты исчезнешь из Брана?       — А чего хочешь ты?.. — наши взгляды скрещиваются. В его черных зрачках — желание, но не ко мне, не плотское. Александру жаждет корону, титул Господаря Валахии и власть. Однако, он не бросается в омут с головой, а взвешивает все, думает, мечется. Пора кинуть этому псу самую сладкую косточку.       — Давай сыграем, предательница, — вдруг произносит он. — Однако на моих условиях.       — Слушаю, — мягко улыбаюсь.       — Каждый подкинет монету лишь раз: если у кого-то будет «взлет» — это выигрыш, но если у обоих будет «смерть» — выигрыш достается мне.       — Хм, интересно, — рассматриваю монету в своих руках с новой стороны. — Хорошо…       — Ты еще не услышала, что за собой повлечет мой выигрыш.       — Это не важно, главное, что за собой повлечет мой, — он усмехается, будто бы знает о металлических воронах больше моего. Будто владеет секретом. Не зря же оговорился, что двойной проигрыш — его победа. Если выиграю я — он созовёт бояр. Но если проиграю...       — То… — продолжает он, но вдруг отрывается от меня, подходит к одному непримечательному корешку книги. Спустя пару секунд возвращается, с тихим стуком ставит передо мной небольшую склянку.       — Яд? Я должна убить себя? — мне смешно от этого. Столько тренировок, чтобы повысить силу — и умереть от отравы?       — Это не для тебя, драгоценная, а для нашего князя. Если выиграю я — ты убьешь Мирчу, и будь уверена, тогда Совет бояр соберется в кротчайшие сроки, — его голос глумлив, высокомерен. Александру будто бы уже выиграл, смотрит на меня с высока.              «И здесь гордыня, ну что ж…»              — Я согласна, ты первый, — протягиваю ему монету. Наши пальцы соприкасаются — едва сдерживаю брезгливую дрожь.       Александру подбрасывает монету. Серебряный диск взмывает вверх, кувыркаясь в воздухе, словно ворон в смертельном пике. Металл ловит отблески пламени, вспыхивая кровавыми бликами, прежде чем тяжело шлепнуться в его раскрытую ладонь. Глухой хлопок кожи о кожу разрезает тишину. На мгновение наши взгляды сцепляются — его, полный надменной уверенности, и мой, пустой, как ночь перед казнью. Затем он резко отдергивает руку, оставляя в воздухе едва уловимый шлейф страха и миндаля.       — Смерть, — оглашает он, но его настроение ничуть не ухудшилось. — Теперь твоя очередь, бродяжка.              «Значит, точно знаешь секрет этой монеты, раз ты так уверен, что и у меня выпадет эта сторона…»              Легко подкидываю монету. Она взмывает в воздух, как отравленная стрела, выпущенная из тугого лука. Звенит, будто песнь клинка, крутится, словно змея, зачарованная собственной гибелью. Решает: какого ворона явить этому миру, ослепительно-чёрного — как грех, или серебристо-холодного — как лезвие предательства?       Металл целует ладонь — мимолётно, как любовник, который уже разлил яд по кубкам. Пальцы смыкаются, ловят добычу: удачу, судьбу, чью-то сломанную жизнь. Что же там выпадет? Орёл — и ты коронован. Решка — и ты уже труп.       — Подскажи, предатель, — дарю ему самый обаятельный оскал, — стоит ли мне перевернуть монету, как это сделал ты или нет?       — Нет никакой разницы. Но для большей драмы можешь и перевернуть, — отмахивается от меня. Тело расслабленно, глаза блестят хищным сиянием, подушечки пальцев с какой-то любовью оглаживают стол.       — Хорошо, — переворачиваю сторону чеканки, накрывая одной ладонью другую, удерживая между ними металл.       — Ты проиграла, княгиня, ведь… — тайное становится явным. Он осекается. Глаза расширяются. Тело каменеет. Пальцы впиваются в дерево, все — полная противоположность того, что было секундой ранее. — Этого не может быть!       На моей ладони лежит монета «лицом» вверх: ворон взлетает в высь.       — Как?! — его голос — трещина в хрустале, внезапная, некрасивая. Вся игра в благородство слетает с него, как старая позолота, обнажая дрожащую, жалкую сердцевину. — Это не возможно! — слова вырываются, будто выбитые ударом в живот. — Такие монеты… — он задыхается, и вдруг его взгляд цепенеет, будто наткнулся на лезвие. — Есть только у Ворона!       Резкий, дерганный бросок — монета взлетает, кувыркаясь в воздухе, как петляющий повешенный.       Раз. Два. Три.       И падает.       Все той же стороной.       — Нет… Нет!       — Да, — просто и лаконично. Металл слетает с моей руки, падает на стол, кружась, пока не замедляется настолько, чтобы упасть победной стороной.       — Ты… ты его?.. — пора уходить. Встаю, но замедляюсь около Александру. Кажется, он все еще в замешательстве, но оно быстро проходит, стоит мне быстрым движением завалить боярина на стол, вскочив на него сверху и прижать тот самый нож для писем к шее.       — Я же сразу сказала: меня прислал сюда Ворон. Глупо было рассчитывать на что-то другое, — лезвие впивается в мягкую кожу, оставляя тонкую красную черту.       — Ты… любовница Ворона? Он настолько тебе… доверяет, что приблизил? Ты та, о ком он писал в письме?              «Письме? Что за письмо?»              — Где оно? — боярин боится пошевелиться, лишь глаза косятся в сторону. Рукой он шарит по столу, находит в кипе бумаг то, что мне нужно, и я уже вижу знакомые мне вензеля.       Выхватываю их, продолжая удерживать мужчину. Клинок не позволяет ему даже дернуться, оно заточено, пышет яростью и готово пролить кровь.       — Ты проиграл, Александру, — мой голос удушлив, как дым в запертой комнате. — И если бояре в скором времени не услышат твоего голоса, льющего в их уши правду… — Наклоняюсь ближе, так близко, что он чувствует мое дыхание — холодное, как полоз на голой шее. — Я приду за твоей сестренкой.       Пауза. Долгая. Сладкая.       — Приду не одна, — губы растягиваются в оскале, в котором нет ни капли тепла. — Сначала мы отрежем ее милые пальчики… один за другим. Потом вырвем язык — раз ты своему не хозяин, — наслаждаюсь тем, как его зрачки взрываются черным ужасом. — А потом… потом мои псы разорвут ее на кусочки. И ты будешь смотреть. Обязательно будешь. Выбирай, милый. Небольшое усилие… или ее кишки, выложенные ковром у твоего порога?       — Я… я… понял…       Мое лицо снова под маской, что была за чайным слотом: сама невинность и радость от общения.       — Вот и славно, — выпрямляюсь, но продолжаю сидеть на бедрах боярина. Лезвие легко касается кожи в вороте, не режет, но оставляет ледяное покалывание. Останавливается прямо над пахом. Легкий нажим. Сдавленный стон. Он замирает, даже не дышит. Как мило. — Хороший мальчик…       Прячу письмо в складках платья, выхожу к стае светских куриц. Молчаливый взгляд — и Цера моментально вспархивает из-за стола, забирая Маркуса у Лалы, но та резко вскакивает:       — Вы уже уходите? Останьтесь! — она почти кричит это, но вовремя замечает косые взгляды своих подружек и добавляет уже тише. — Останьтесь. У нас будет чудесный торт, малышу понравится...       — Увы. Малыш еще слишком мал для такой еды, — глупо не знать этого! — А у меня несварение.       — Но! — Лале дергается, но я пригвождаю ее взглядом к месту.       — Нам. Пора.       — Позвольте хотя бы проводить вас, я понесу малыша…       — Не утруждайтесь, у вас полон дом гостей. Цера…       Мрачная не отстает ни на шаг. Мы скрываемся за углом поместья и изгородью из елей. Отвратительный пейзаж!       — Госпожа, если позволите, я замечу кое-что?       — Удиви.       — Вы… пахнете дохлой рыбой… простите.       — Ты даже не представляешь, насколько дохлой, Цера, — губы сами растягиваются в оскале. — Насколько дохлой…       Возвращение в Бран раздражает меня не меньше, чем вонь Александра, въевшаяся в кожу. Даже Маркус воротит носик, а ведь ещё утром рвался заменить на мне запах Дракула.       Однако почему-то мне греет сердце письмо Ворона, которое я обязательно прочту.              «Столько дел, еще столько стоит подготовить…»