Помнишь Тьму?

Sic transit gloria mundi

Так проходит мирская слава

      — Ты сегодня задумчива. Что за мысли тревожат мою супругу? — моей промерзшей руки касаются горячие пальцы.       Вздрагиваю, но тут же улыбаюсь Мирче.       — Я ожидаю… казни, — чей? Бояр или своей? Правильно ли поступаю? А как бы на моем месте поступил бы сам Влад?       Скрываюсь под крышкой саркофага, чтобы никто: ни одна живая или мертвая душа — не смог разузнать мои планы.              «Сегодня прольется кровь не только предателей, но и верного, преданного воина. Преданного Дракулу, и преданного мною…»              Если Влад узнает, что он сделает со мной? Память услужливо возвращает меня в тот момент, когда глаза Мирчи загорелись алым. Воздух в катакомбах стал густым и медным от запаха крови. Первый удар был сокрушительным — не крик, а хруст ломающихся костей и клокочущий, захлебывающийся стон. Ярость, вперемешку с диким гневом, не просто заполонила подземелье — она разрывала плоть на куски, размазывая ее по стенам. Я до сих пор чувствую ту теплую, солоноватую влагу в воздухе, оседающую на коже мельчайшей росой.               «А что Дракул сделает со мной, когда узнает о монете?»              Какие действия можно оправдать простым желанием жить?              «Не нужно забивать этим голову!»              Но мысли — не слуги, им не прикажешь. Уже в который раз возвращаюсь к тем событиям, из-за которых я решилась на отчаянный шаг…       В темнице было холодно и сыро, как раз то, что нужно для такого ублюдка, как Александру Ротарь… Металлическая решётка со стоном и скрипом захлопнулась за моей спиной, в который раз, убивая внезапную надежду. В сердце камеры мелко тряслось жалкое тело. Голые лодыжки были прикованы к ножкам стула, запястье целой руки огибал тяжелый браслет колодки. Крупная цепь крест-накрест обнимала худощавый торс мужчины. Одну из его рук отрубили, дабы не дать гнили распространиться по всему телу.       Тишину изредка разгонял глухой звук капель где-то у дальней стены.       Кап. Кап. Кап.       Это было настолько медленно, но неотвратимо, что доводило жертву до апогея, срывая рокот аплодисментов в виде лязга цепей.       — Здравствуй, Александру. Тебе нравится твой трон?       Израненный и избитый Тенями, полностью голый, бывший боярин дёрнулся от моего голоса.       — Ты… — прохрипел он. — Шлюха…       Обвела взглядом его сгорбленную фигуру: кровоподтеки на плечах и груди, порезы на руках и ногах, вырванные ногти, даже мелкие укусы на пальцах. Видно крысы не сидели сложа лапки. Но одно поразило меня больше всего остального:       «Только не говорите, что именно этим он мечтал удовлетворить меня…»       — Занятно… Только вот из нас двоих я сама одетая.       — Если, — он гнусавил из-за сломанного носа, — если я расскажу… что ты… с Вороном…       — То что, милый Александру? — один шаг вперед, но мужчина предо мной сжался. — Может, извинятся за руку? — еще один шаг. — А может, посадят на трон? А, Александру?       Заплывшие от синяков глаза смотрели пугливо и зло. А со спутанными волосами и сам боярин был похож на крысёныша.       — Ворон так… этого не… осатв… — он снова прервался. По подбородку пробежала кровавая капля из разбитой губы.       — Открою секрет, но ему нет никакого дела до вас.       — Если… я не выйду на св… связь, он…       — Что? Тут же прибежит? — брови поднялись от его наивности.       Узник закашлялся, пытаясь придать голосу уверенности, и выпалил:       — Ты — дура, если думаешь, что я буду молчать! Стоит мне только зайти… кхах, — кашель душил, но прыть была сильнее, — в зал суда, как я… — он замолкнул от моего смеха.       — Мой дорогой муж уже поведал мне, что ты израсходовал себя. Не сможешь быть полезным, не можешь дать новой информации. Ты — сломанная кукла, которую выбросил её хозяин, а теперь она не нужна и его врагам. Тебя даже толком не пытали, ты настолько боишься боли и крови, что почти сразу всё выболтал, — Ротарь громко дышал, сжимал пальцы, пока кровь снова не выступала на месте сорванных ногтей. — Ты ни на что больше не годен, разве что в роли подарка, — синие глаза ослепительно ярко выделялись на фоне красных белков, особенно, когда они были так широко распахнуты. Склонившись ближе к узнику, с удовольствием и жестокостью сообщила ему новость:       — Мирча подарил тебя мне… как вещь. И я легко могу сделать вот так…       Крик, вспорхнувшей птицей, разнёсся по темнице, когда мой палец начал выдавливать податливую плоть, с каждой секундой лишь сильнее утопая под веком одной из глазниц бывшего боярина. Кровавые слёзы тут же замарали мои руки. Его тело затряслось в судорожном припадке, цепи залязгали. А крик... его крик не стихал, он лишь менял тональность, с визга переходя на хриплый, сиплый вой, в котором не осталось ничего человеческого.       — Ты отправил меня на эшафот, и я о-очень хочу поквитаться с тобой за это, — хрипы бульканьем расцветали в его глотке. Темное удовольствие от мести волной тепла расходилось по телу. Я так долго этого ждала… Столько боли вынесла…       — Э… это не я! Не я! — цепи лязгнули друг об друга, от резких движений открылась рана на обрубке руки.       — С моими глазами всё было хорошо, Александру, в отличие от твоих. Я видела, кто был в этом виноват.       — Это не я! — вопил он. — Мне заплатили! Приказали!       — Кто?! — шипение вырвалось из моего горла, но узник молчал, вжимаясь в спинку стула. — Кто, Александру? — уже более спокойно и даже ласково произнесла я. Это напугало его больше, чем крик.       — К-князь… — настолько тихо, что я сначала подумала, что мне показалось. Но нет… — Князь, — чуть громче, — Мирча! Он сам ко мне пришел!       — Мирча? Не Дракул? — запачканные пальцы мелко дрожали, отнимаясь от изуродованного лица.              «Почему Мирча? Тогда я была уверена, что это дело рук Влада, а не… как такое возможно?»              — Дракул? — он сплюнул на пол. — Если к тебе пришёл Дьявол, ты больше ничего не сможешь сделать — только гнить!       Моё замешательство не осталось незамеченным. Один целый глаз цепко выхватил удивление на моем лице. Гнилой язык тут же решил действовать:       — Может быть, ты ему надоела? Захотел избавиться за ненадобностью или просто решил заменить другой? Кто же разберёт этого князя?       Его слова действовали верно. Гнев распалялся с новой силой!       — Вот как? Тогда давай поступим иначе… Ты так резво хотел уничтожить Дракула с его Тёмными слугами, так что позволь тогда познакомить тебя с их истинными врагами.       Тьма в углах скрутилась, задергалась, извивалась, будто сквозь неё что-то прорывалось — грубо, резво, сосредоточенно. Она шипела, гневалась, пыталась задержать того, кто решил побеспокоить, но её хозяина там не было.       Мрак наступал, поглощая капли и стены. Звуки стихли, даже сквозняк пропал, на его место вступил удушающий запах разложения. Холод резво начал поглощать тело узника, начиная с искорёженных стоп.       — Ч-что?.. — мужчина осекся, стоило двум серебряным точкам вынырнуть из Мрака. Джованни появился эффектно: мерцающие глаза стригоя, вздувшиеся вены, наполненные гнилой кровью, потемневшие, как у трупа, губы, раскрытые то ли в усмешке, то ли в оскале. Заострённые зубы в пару рядов за ними. — Т-ты?..       — Ах, да, вы же знакомы. Твой партнёр по важным делам… скрытым от всех любопытных глаз. Позволь тебе представить его правильно, — Джованни подошёл ближе, встав за моей спиной. — Мой личный слуга, шпион, воин и левая рука после его сестры. Ещё он — стригой, враг носферату и Дракула. Именно он принёс мне довольно интригующие вести о тебе, о разорении казны и многом другом. Представь моё удивление, когда он пришёл ко мне, сразу после того, как продал тебе парочку рабов на подпольные бои.       — Аристократия. О, как она обожает управлять чужими жизнями, — промурчал Джованни, с насмешливым почтением в голосе. Он немного склонил голову, от чего золотые кудри упали ему на глаза, будто он сам признавал отвратительные реалии мира, в котором лишь недавно жил сам и… умер. — Такие как ты, мой «друг», не гнушаются ничего, лишь бы пухло их состояние, так ведь? Госпожа, я передал сестре доказательства того, что у боярина, — он притворно щёлкнул пальцами и указал на Александру, — прошу меня простить, у бывшего боярина Ротаря была найдена серая книга счетов, где записаны все долги людей, любящих посещать самый обширный бордель в округах замка.       — Какая разница?! Я, — он снова закашлялся, — я уже в темнице.       — О, разница не в том, будешь ли ты на свободе или нет, а в том, какой смертью сдохнешь, — Мрачный ухмыльнулся и облизал почерневшим языком губы. — Может, Госпожа смилуется надо мной и отдаст тебя мне, — рычание стремительным зверем разнеслось по темнице. Красивое лицо итальянца перекосилось от деформации; он в мгновение ока переместился к узнику и рванул того за цепи, оторвав от земли исхудавшее тело вместе со стулом.       Я слышала загнанное людское сердце, оно бешено стучало о ребра, грозясь либо разорваться на куски, либо пробить плоть и вырваться из тела.       — Ты… ты тоже сдохнешь, — страх затмило сумасшествие. Бывший боярин засмеялся, но смех быстро прервался кашлем. — Ты слишком много знаешь, слишком много таишь, многих пытаешься обвести вокруг пальца… Ворона, Дьявола, ублюдка-князя! — кажется, этот рывок лишил мужчину последних сил, потому что после он продолжил шёпотом. — Даже сейчас… ты якшаешься с их врагами. И монета… я долго думал… о ней. Как ты смогла? Как она отозвалась? Ведь её… свойства… — новый виток смеха, — о-о-о, и я узнал кое-что… интересное, — здоровый глаз вдруг загорелся ярким блеском, не предвещающим ничего хорошего для меня. — Мне ведомо, кто ты такая…       Джованни нахмурился, покосился на меня, но открыто не смел что-то спросить или сказать. Я же лишь молча сжимала челюсти. Что ему известно? Что и как успел нарыть?!       — Знаю о… Скитальцах, — земля ушла из-под ног. Стены камеры заходили ходуном, извивались и давили. Воздух покинул лёгкие. Он не мог! Не мог! — Сначала не верил, но в этом мире столько… всего, — Александру кивнул на стригоя, а после улыбнулся окровавленной улыбкой. — Ты не его любовница… ты нечто… — последнее слово он произносит лишь губами.       И тогда уже моё сердце зашлось в яростном ритме!              «Он знает! Он знает это!»              Александру зашелся смехом, а я почти не слышала его. Джованни не понимал, что ему делать: заткнуть ублюдка или дать мне разобраться с ним лично?       — Я всё расскажу Теням, когда они придут! Раньше не мог, потому что не был в этом уверен, но твоя реакция… она всё сказала за тебя! Ты разделишь эшафот со мной, и в этот раз не извернёшься!       Мои ногти врезались в мужские скулы, стригой тут же выпустил добычу из рук. Он опешил от моей ярости. Злость клокотала внутри ощетинившимся зверем, именно она заставила выплюнуть в лицо напротив:       — Ты! Ничего. Никому. Больше. Не скажешь!       Когти в одно мгновение удлинились и ворвались мужчине в рот, схватили его лживый язык в клещи и вытащили наружу. В правой руке уже было Искушение. Оно раскалилось докрасна рядом с Мрачным, готовое нести новую боль!       Александру быстро понял мою задумку, пытался вырваться, но я лишь зло бросила:       — Держи его!       Джованни тут же исполнил приказ. Железо шипело, соприкасаясь с языком, и узник начал кричать вновь.       Пахло жжёной плотью и запёкшейся кровью, затхлостью и страхом, но в этой смеси я распознала ещё и запах скорой смерти. Сладко-приторный, плесневый запах.       Половину языка откинула к дальней стене. Кровь водопадом сочилась по подбородку предателя, окрашивая его грудь и ноги. Он больше не кричал. Лишь булькал и кашлял, когда крови собиралось слишком много во рту, и она заливала горло. Стонал, ворочал огрызком языка, пытаясь выдать хоть звук, похожий на слово.       — А это, мой дорогой Александру, чтобы ты действительно не смог никому ничего поведать, — мои когтистые пальцы аккуратно порхали по щеке боярина, и каждое прикосновение заставляло мужчину болезненно съёживаться.       Некогда красивая синяя радужка помутнела от боли и страданий. Подушечка мягко прошлась по ряду ресниц. Глазное яблоко металось из стороны в сторону, будто узник пытался узнать, откуда будет нанесена новая атака, но это не помогло.       — Умолкни навсегда, будучи еще живым.       Коготь вспорол глаз, кровь смешалась с вытекающей сукровицей. Так ни Дракул, ни Тени не смогут влезть в разум человека и душу. Не зря говорят: глаза — зеркало души.       В тот раз крик был приглушённым, больше похожим на мычание. Я упивалась каждым звуком, каждой секундой, когда коготь входил глубже в череп моего врага.       — Прощай, Александру. О твоей казни будут судачить долго…       Ликование и яркий вкус победы — опьяняли, но они превратились в комья грязи во рту, когда я увидела Луку, стоящего в коридоре… сколько?       Его взгляд тут же ответил на этот вопрос: он слышал многое, если не всё…       Прищуренные тёмно-золотистые глаза не мигали, лишь цепко следили за мной. Они обдавали лютым холодом и тихим гневом. Из того, что Тень услышал, явно были сделаны выводы, и самый страшный из них — я предала его господина. Мы смотрели друг на друга через грязный коридор темницы. Воздух между нами сгустился, наполнился невысказанными обвинениями и стальным обещанием расплаты. В его молчании читался приговор. Правая рука Дракула сделал шаг, но замер. Зрачки вытянулись, когда Тёмный заметил Мрачного, выходящего из камеры вслед за мной. Ноздри, наоборот, расширились. Воин быстро понял, кто перед ним, и желваки заходили ходуном.       В моей голове тут же мелькнула страшная отчаянная мысль:       «Может, убить его? Прямо сейчас, пока Дракул спит, и никого нет рядом. Только я, Джованни и… сам Лука».       Разум быстро нашел, что ответить:       «Джованни ещё слаб, пусть он и быстро учится, но против этого Тени — не выстоит».       — Ты свободен, — отдала приказ Мрачному, но продолжила смотреть на Тёмного. Легкая заминка со стороны моего слуги, он без слов спросил: все в порядке?       Кивок — и стригой растворился во Мраке. А я, как ни в чём не бывало, продолжила свой путь. Лука не остановил, лишь позволил зайти себе за спину. Он точно уверен: я не представляю для него опасности. По крайней мере, как воин.       — Княгиня, помните, я обещал, что убью вас лично, если вы будете представлять угрозу для Дракула?       — Помню, как и то, что ты последуешь за мной в таком случае. Думаешь, пришло время сойти в ад вместе? Или ещё мало доказательств?       Он обернулся. Я тоже.       — В одном Александру прав: видя игру со всеми — не мудрено оказаться в могиле.       — Это предостережение?       — Угроза.       — В таком случае, Лука, я одна в могилу уж точно не лягу. Даже мёртвыми, окоченевшими руками — заберу парочку жизней с собой…       Подарив Тени самую очаровательную улыбку, заключила:       — Но ты, конечно, в приоритете.       Продолжила свой путь, но в спину вонзились слова, от которых я должна была бы обрадоваться, но внутри поднялся лишь липкий страх:       — Дракул проснулся.       В его словах был приговор, воин это прекрасно понимал, он специально выждал перед тем, как поведать мне это, чтобы сыграть на чувствах. Хотел вызвать во мне то, что заставит оступиться, проиграть. Сдаться самолично, или быть пойманной Дракулом, но услышал лишь:       — Славная новость.              Сейчас же мы все находимся на специально построенном плаце с лоджиями для знати и скамьями для простых людей. Людей много, но они продолжают прибывать, ведомые неслыханными новостями о том, что группу бояр, входящих в Совет, — казнят. Одним очень интересно, за какие грехи? Другим — как именно аристократы лишатся жизни. Третьи пришли за коркой хлеба, и им совершенно плевать на происходящее.       Воздух гудит от возбуждённых голосов и пахнет выпечкой, потом и нетерпением. Дети карабкаются на плечи отцам, торговцы снуют с кружками дешёвого пива, а на самой эшафотной сцене бесстрастно возвышаются орудия грядущего «правосудия».       Я же не могу не думать о предстоящей смерти. Правильно ли я поступаю? Как это изменит ситуацию? Изменит ли отношения между мной и Владом? С Мирчей? Со всеми другими? Будет ли мне казаться, что я теперь — их враг? Каждый вопрос, крутящийся в голове, — острее предыдущего и остается без ответов. Только тихий, навязчивый голос, шепчущий, что назад пути нет, а впереди — только кровь и последствия.              «Это чем-то напоминает мне турнир лучников, когда была сорвана победа Батори. Его отвратительный план о женитьбе на Мире сорвался, и тогда мне казалось, что убежать от него — самое тяжелое. Но теперь… Прошлые трудности со временем кажутся ерундой в сравнении с нынешними».              Если тогда Мире угрожала опасность, то сейчас она буквально светится от счастья. Они со Львом переговариваются так яро и кокетливо, словно я их и не застукала в ванне. Их беззаботный смех режет слух и кажется кощунственным на этом поле, предназначенном для смерти. Но, возможно, в этом и есть их мудрость — хватать капли счастья там, где другие видят только кровь.              «Пусть хоть у кого-то все будет хорошо в отношениях. Надеюсь, их ждёт светлое будущее…»              На удивление, этот любвеобильный и крайне непостоянный человек сияет. Кошачьи глаза светятся, когда смотрят на Миру. Он часто находит время даже просто посидеть с ней в библиотеке или на ужине, при том что в отсутствие Дракула его нагружают работой. Сейчас он мастерит новое и совершенствует уже имеющееся оружие против Тёмных и Мрачных. Иногда я замечала пропажу Льва за столом, но тогда Мира всегда брала его порцию и уносила к нему в спальню. Дракул остаётся верен себе: даже в кровавом бассейне продолжает нагружать да Винчи. Он обещал. Однако художник упорно умудряется успевать везде.       Пару дней назад княжна даже похвасталась, что он смастерил ей браслет с очень интересным механизмом, метающий иглы. Пока что они оба помогают мне выигрывать спор.       Мысли о Дракуле вновь сдавливают мне грудь.       — Как ты их убьёшь? — глаза не покидают подругу и её возлюбленного, однако я не вижу их. Перед моим взором — бояре, а за ними… Лука. И то, что последовало за походом в темницы.              Я влетела в свою старую комнату. Она никем не использовалась, Теней быть не могло. Изнутри меня подгонял страх вперемешку с гневом. Мой миг триумфа, мой план, моя защита — всё рухнуло в один момент! Из-за Луки, из-за воина, преданного Дракулу, как щенок, которого приютили! А сейчас он стал напоминанием того, что за мной всё ещё следуют мои демоны, моё прошлое! Прошлое, разлагающееся, со жжёной плотью, но всё ещё узнаваемое.       Мне хотелось выть! Рвать и крушить то, до чего бы добрались мои руки, а лучше — сжечь, чтобы погрести под толстым слоем пепла! А затем яростно хохотать на пепелище, свободной и лёгкой.       Вдох-выдох.       Плотно замкнутый саркофаг. И я, погребённая в нём под золой и солью. Внутри — дрожала под этой чёрно-белой толщей. Соль проникла под веки, растворяла глаза, заставляя их кровоточить, как я заставила лить алые слёзы Александру. Пепел проникал всё глубже в горло, грозясь лишить последней крупицы воздуха. Он обжигал мои губы так ласково и трепетно, но лишь затем, чтобы оживить мои кошмары. Я задыхалась.       Внутри.       Снаружи не дрожали даже ресницы, щёки были сухи, как обмельчавший исток. Губы — холодны, они точно, без запинки озвучили приказ:       — Церера, Джованни, — Мрачные тут же отозвались на зов. — Мне нужны две вещи.       Каждый из них быстро и точно определил изменения во мне.       — Первое: осквернённое железо для стрел. Удостоверьтесь, что лук, из которого будут стрелять, осилит силу натяжения не-человека, — брат с сестрой переглянулись, но кивнули, покорно ожидая продолжение. — Второе…       Я сделала паузу, позволяя им подготовиться к удару.       — Самсон, — в тот момент я почувствовала, как воздух вокруг них стал ледяным и густым, будто сам страх обрёл плотность. Церера инстинктивно отступила на полшага, а плечи Джованни напряглись, как у зверя, почуявшего старшего хищника.       Самсон — стригой, бродивший по земле задолго до их рождения. Да, именно он вытащил их из могилы, когда они перевоплотились; именно его кровь обратила, сотворила из обычных людей — Детей Мрака. Поэтому они, как никто другой, понимали, что он собой олицетворяет. Он им наставник и строгий родитель, они уважают его, но больше — боятся. Выбора нет. Им пришлось пересилить свой страх. Нужно было призвать стригоя, а я этого сделать не могла, не попавшись Луке. — Найдите его.       — Что вы… — я прервала эту попытку на корню одним взмахом руки.       Подойдя к столу, быстро высекла пером то, что не выжечь за столетия — предательство. Лука оказался прав: за предательство рано или поздно я окажусь в могиле. Но… разве не все мы там окажемся? Разница в том — рано или поздно. Мне нужно отсрочить это время.       «Lui deve uccidere Luka».       Четыре слова, вершащие судьбу.       — Вы уверены? — они уже догадались, что разразиться в случае провала, но другой выбор ещё хуже.       — От этого зависит моя жизнь. А когда дело касается её — я больше не дрогну.       Этому научил меня князь. Этому я и решила следовать. Выжить. И жить дальше — как можно дольше.       Мои подручные поклонились.       — Я найду… его, — кивнул Джованни.       — Хорошо, у Церы будет другая задача, — мне нужна была пешка, которой суждено было взять всю вину на себя. Переполох, в чьей тени нам нужно было спрятать концы в воду. Из рассказа Дракула мне было известно об оружии, которым нанесли ему рану. Пусть князя и ранили почти в самое сердце, но он — Тёмный князь. Лука не такой, пусть и сильнейший из Теней, но он лишь второй ранг. При попадании в сердце от достаточно мощного противника падет даже он. Осквернённое железо не только ранит мороя — оно отравляет его кровь и плоть. Это будет смертельное попадание.       — Но как же князь? — Мрачная нахмурилась. За время, проведённое подле меня, она поняла, что нас с Владом связывают непростые отношения. Я показала их ему, он — не осудил и не тронул.       — Князь… будет искать виновного, мне остается уповать на то, что он ещё не до конца восстановился. Потому, что Дракул не успокоится, пока не найдёт виновного. А когда сделает это…       — То смерть будет благословением, — закончила за меня Церцея. Мой ответ заключался лишь в простом кивке.       — Тогда нужно лишь найти козла отпущения, — и у меня уже было то, что укажет Дракулу путь. Холодный металл монеты обжигал кожу. Нужно было лишь подгадать правильный момент.       — Выживает сильнейший. Если что-то хочешь — бери, не спрашивай.       Записка на итальянском языке пылала особенно ярко в тот момент, а в голове крутилась лишь одна фраза:       «Мы так с тобой и не смогли стать друзьями… Лука».              — Это сюрприз, — дрожь в моем теле откликается на голос Мирчи. Холодную кожу насквозь прожигают жаркие губы. Именно этой рукой был вынесен ещё один приговор.              «Действительно… сюрприз».              Резкий звон колокола заставляет стаю воронов взмыть в тёмное небо, заведя погребальную песнь. Несколько десятков факелов и жаровен умело нагоняют атмосферу ужаса и… Мрака. Многие присутствующие дворяне в чёрных одеяниях. Знают все: сегодня будут казнить предателей. Кто-то зачарованно ждет хлеба и зрелищ, кто-то со скучающим видом кутается в плащи и шали, а кто-то утирает скупые горькие слёзы. Последним запрещено скорбеть — тогда их тоже окрестят предателями. Мирча позаботился об этом. Муж разрешил семьям присутствовать на казни, но запретил оплакивать участь мужей, сыновей, братьев и отцов под угрозой казни. Эти люди сейчас делают всё возможное, чтобы уверить приближенных, что это просто холодный порыв ветра заставляет их глаза слезиться, а не жестокость их собственного правителя.              «Будто бы вы когда-нибудь считали его настоящим князем. Интересно, вы убиваетесь по близким, которые скоро лягут в стылую землю, или по своей утраченной, беззаботной жизни, утерянной за одно мгновение?».              Мирча ловко захлопнул стальные зубья капкана: многие даже не поняли, почему князь желает видеть оставшихся членов боярских семей. Они думали, что едут получать почести, а в итоге — на разорение родов, ссылку и казнь.       Меня отвлекает мужчина в плаще, подбитым мехом, со свитком в руках.       — Дамы и господа! — громко заявляет о себе. Толпа замирает, тишина входит в свои права. — Сегодня мы собрались здесь с вами, чтобы узреть восторжествовавшую справедливость! И то, что следует за предательством короны! — многих эти слова заставляют напрячься.       — Суд и княжеская чета признали: Георге Дука, Драгомира Машева, Константина Янку, Иоана Диметреску, Люция Антонеску, Казана Соханова, Домиена Русо, Нагое и Войко Борча — виновными в нескольких десятках преступлений. Начиная с разграбления государственной казны, плетения интриг против государства, присвоения себе налоговых сборов…              «Самыми страшными преступлениями является не всё это, а то, что никто из них не увидел в Мирче противника... То, что встали на сторону Ворона. Отправили меня на эшафот! Рассорили с Владом! Пытались забрать у меня Мирчу! Хотели отобрать у него трон! Называли ублюдком и бастардом! Называли Дракула — Исчадием ада! Они все сдохнут не из-за тех преступлений, что озвучивает сейчас глашатай… Нет. Они сдохнут из-за того, что поставили на кон свою жизнь. И проиграли.»              — … но самым главным является попытка переворота власти и сговор для убийства господаря Валахии и наследника.       На лице Мирчи — абсолютное умиротворение, лишь глаза вспарывают пространство своей сталью. В них отражается презрение к осуждённым и затаённая… злоба.       Вопреки этому уголки губ изгибаются в мягкой улыбке, вызывая этим противоречием холодок по позвоночнику. Уверена, если бы не весь этот показной театр, Мирча с удовольствием бы вгрызся клыками в каждую глотку.              «Он давно ждал этого момента. Скрывал боль и тяготы от слухов о бастарде, а теперь от его слова зависят судьбы тех, кто ранее возвышался над ним».              — Так пусть же предатели выслушают свой приговор!       Под зычный голос глашатая стража выводит первую тройку осуждённых. Кто-то идёт сам, кого-то тащат под руки. Бывшие бояре. Некогда важные и властные.       Ныне — запуганные. Загнанные. Жалкие.       Уже почти конец октября, а они босые, с кровоподтёками и синяками в тонких грубых серых робах.              «Они идут вам больше расшитых золотом кафтанов».              — Внимание! Приговор!       Замирают даже вороны, что иногда каркали, будто смеясь над словами или судьбами узников.       — За все ваши злодеяния, преступления и предательство короны — смерть, — серия вздохов прокатывается по толпе, но быстро умолкает. — За то, что плели за спиной князя лживые заговоры, — вас лишат языков. За голосование о смерти господаря — вас лишат рук. Если после этого вы не расплатитесь за свои грехи жизнью, — будете посажены на кол!       — Нет! Прошу! Я не виноват! Я прошу прощения! Прошу милости! Господарь! — Нагое дёргается, но стражи крепко держат его.       Глашатай кривится в сторону мужчины и сворачивает указ.       — Князь, прикажете начинать? — на мужа тут же оборачиваются все собравшиеся, однако он не спешит. Лишь немигающе смотрит на предателей и перебирает пальцем мои костяшки. Его улыбка — лезвие, но мою руку Мирча целует с великой нежностью.       — Приступаем? — тихо спрашивает он.       Тёмные кудри падают на его лоб, а между ними блестит венец. Металл ловит огненные блики, отчего кажется, что на голове князя — кровавая корона. Дикому, с некоторых пор, мужчине — дикий символ власти.       Едва заметно киваю мужу, и он поворачивается ко всему двору, ждущему его решения.       — Начинайте. Послушаем, какие псы сидят в шкурах волков.       На помост выходит палач.       Его лицо, как и положено, скрыто маской.       — С чего начнём, моя дорогая: с языка или рук? — между чёрными ресницами вспыхивает алое пламя, видимое лишь мне.              «Я уже отрезала один язык. Моветон — начинать с одного и того же блюда».              — Пусть визжат. Хочу это слышать.       — Начнем с рук, — тут же отдаёт приказ муж.       Первого боярина тащат к большому пню, специально вырезанному по этому случаю. В такие моменты гордость слетает с лица в мгновение ока. Нагое упирается ногами, дёргает связанными руками, но босые ступни ловят лишь щепки, а цепи впиваются сильнее в запястья.       — Нет! Прошу, князь! Княжна!       Если на обращение к себе Мирча никакого внимания не высказывает, то на моё — оскаливается:       — Поздно, Борча! Время платить за свои грехи.       Цепи, соединяющие обе кисти, натягивают, заставляя мужчину зафиксировать руки.       — Нет! Прошу!       Палач прижимает острое лезвие к середине предплечья. Примеряется. Ведёт им по коже, оставляя тёмные полосы.       — Легче было бы рубить по запястью или локтю, — задумчиво произносит муж, — но нам же не нужно «легче». Нам нужно «больнее».       — Князь! — предатель предпринимает последнюю попытку. — Помилуйте! Умоляю! — слёзы катятся по грязным щекам. Мужчина рыдает, как ребёнок. — Я всё сделаю! Умоляю!       — Умоляй, — непреклонен Мирча. — Пока у тебя ещё есть язык.       Кожаная маска разворачивается к князю, ожидая разрешения. Все затихают, лишь скулёж Нагое ползёт по трибунам.       — Руби.       Холодно Отчуждённо. Бесповоротно.       Лезвие мелькает, отражая свет уже зажжённых факелов. И стремительно опускается. Глухой удар сменяется сначала влажным звуком падающих конечностей в специально отведённую корзину, а затем импровизированную сцену возмездия и справедливости оглашает истошный крик.       Он быстро обрывается — воздух слишком быстро закончился. Мгновение, и рождается новый, более громкий, обречённый. Однако в нём всё ещё слышится неверие в происходящее.