Bubblegum heart

Юнги искренне не хотел ехать в дом Намджуна. Не хотел так сильно, поскольку боялся, что сорвётся, поедет и вновь поплывет от по-детски больших глаз, в обрамлении прекрасных длинных ресниц, от сочных, совсем, как вишня на вкус, пухлых губ и аккуратно разделённых пробором блоднинистых волос. Поэтому он решил просто проспать весь вечер, выключив всю технику, чтоб его не донимали звонками, но вот с этим он знатно проебался: у Намджун-хёна был «Apple ID» Мина, а потому он уже, как по привычке нажал на кнопку в приложении «Локатор», и телефон, переведённый на беззвучный режим, начал издавать раздражающие звуки, похожие на трель надоедливого будильника. — Иди на хуй, — сонно выругался в трубку другу. — Ты хоть когда-нибудь не спишь? — Намджун рассмеялся на другом конце. — Я бы спал и сейчас, если бы не гаденыш со своим локатором, — шуточно возмутился Шуга, прекрасно понимая, что старший уже привык к подобным словечкам друга в свой адрес и не воспринимал их, как проявление неуважения. — Ничего не хочу слышать, мы тебя ждём. — Хорошо, я приеду, — музыкант буквально почувствовал, как Намджун ухмыльнулся в трубку, а потом нажал «сбросить». Юнги тошнило, когда он ехал за город. Юнги тошнило, когда он заходил в дом. Юнги тошнило, когда он увидел заплаканное лицо Пака. Юнги тошнило, и он судорожно глотал воду из прозрачного стакана на кухне загородного дома, пытавшись вернуться в нормальное состояние, вот только тошнило его не от выпитого алкоголя, а от самого себя. От чрезмерного внимания и влечения к милому парню, который, наверняка, так расстроен именно из-за поведения старшего. Музыкант не знал, что им двигало в тот момент, когда он прижимал Чимина к холодной стене рядом с раковинами, ведя носом по мягкой, слишком мягкой, чтоб можно было устоять, коже шеи, жадно вдыхая сладкий, как и он сам, запах блондина. И только тогда, когда он понял, что попал конкретно и бесповоротно, его захлестнули смешанные в водовороте чувства. Юнги отстранился, глубоко вдохнув аромат парня напоследок и столкнулся с таким восхищением и радостью в глазах напротив, что по его спине побежали мурашки, и в груди что-то сильно защемило, когда он, превозмогая желание остаться, выбежал из туалета, а после вышел из университета, забив на оставшиеся пары. Всю неделю после произошедшего музыкант пытался разобраться, что с ним происходит, но так и не сумел. Он был воспитан в консервативной семье, политическое мнение которой уже само за себя говорило об их отношении к однополой любви: его родные поддерживали идеологии Советского Союза и Сталина в частности. Будучи подростком с определенными предрассудками на тему гомосексуализма, он был ошарашен, когда в семнадцать лет его лучший друг признался тому в том, что он пансексуал: «— Для меня нет особой разницы между мужчиной и женщиной, — объяснял Хосок, а Юнги все никак понять не мог: — Как это, нет разницы? Это же, как разные планеты! — На что друг лишь тихо смеялся, отвечая: — Возможно, ты когда-нибудь встретишь человека, который поможет тебе понять, — он хитро сощурился, наблюдая за недоумевавшим Мином, а потом вздохнул и поджал тонкие губы, — А, может, и нет. Кто знает, быть может, мнение о том, что все люди бисексуальны ошибочно.» Юнги вообще не задумывался о правильности своего мнения о собственной сексуальной ориентации. Не задумывался до одного прекрасного дня. Это было начало первого семестра в Сеульском университете. Музыкант тогда выходил из аудитории - студии, где пытался записать свою первую песню. Не выходило. Вернее, выходило, хорошо получалось, но совсем не так, как он хотел. Тогда он впервые встретил Чимина с его светящейся улыбкой и недетским обоянием. «— Юнги, познакомься с парнями, — звонко воскликнул Хосок, представляя поочередно каждого из компании. — Очень приятно, — в меру высокий и музыкальный голос Пака очаровал Мина настолько, что под вдохновением от услышанного, парень тем же вечером написал новую песню, думая о том, как прекрасна она была бы в исполнении блондина. Но самое первое, на что обратил своё внимание музыкант, помимо ебательной фигуры младшего, его подкаченных ножек и тонкой талии, были его удивительно большие и пухлые губы, подкрашенные гигиенической помадой вишневого цвета. Казалось, что лишь надкусить достаточно, чтоб из них полился спелый сок, который так хотелось попробовать. Хосок как-то странно улыбался, когда Юнги спросил, настоящие ли у Пака губы и отвечал: — А ты попробуй сам узнать.» Юнги попробовал и не смог остановиться, как бы ни пытался. Эти влажные губы цвета вишни не могли выйти у него из головы все время до поцелуя, во время и после. Скривившись от запаха сигарет, он взглянул на Тэхёна, курящего рядом с окном на другом конце кухни. Тот протянул ему пачку, и, несмотря на свою нелюбовь к курению, Мин взял одну и поджег. — Наверное, это не мое дело..— начал Тэ, сразу же запнувшись под тяжелым взглядом музыканта, — Но ты мог хотя бы сказать четкое «да» или «нет»? — Юнги не знал, что ему на это ответить, — Ему тяжело. И тут навязчивое предположение, которое мучало его на протяжении долгого времени подтвердилось. Он сделал Чимину больно.