Святоша

      Одна.       Девять.       Сорок.       Агнесса смотрела на свои карманные часы, отсчитывая секунды с момента, когда сердце пациента остановилось прямо при них. Леся давила ему на рёбра. Фрося — делала искусственное дыхание.       За спиной Агнессы по металлическому коридору эхом перекатывалась суета санитаров и стоны других пациентов. В полумраке переоборудованной каюты даже её головной боли было тесно, не то что переговорам медсестёр или постороннему шуму.       Агнессе хотелось закрыть дверь. Но для этого надо было повернуться. Потратить ещё силы, оторвать взгляд от циферблата.       Две минуты и пятнадцать секунд.       Если у девочек получится запустить сердце, руку нужно будет ампутировать выше локтя. Восстанавливать, по опыту Агнессы, бессмысленно: мышцы разорвало шрапнелью на отдельные ошмётки, болтающиеся волокнами, раздробленную кость не собрать. Кисть пострадала сильнее всего, но и предплечье пытаться сохранять опасно: если не заживёт с первого раза, — а оно, скорее всего, и не заживёт, — то начнёт гноится.       Агнесса отрешённо думала об этом, как о теоретической задачке в институте, и о том, что их солдат, возможно, собирался выпрыгнуть из окопа, опёрся рукой о край — и ему чиркнуло шрапнелью. Потому что на лице и теле не было повреждений.       Выглядело странно. Даже крови от разорванных барабанных перепонок в ушах не было. Зрачки ещё давали реакцию на свет.       Кровь, хлеставшую из оторванной кисти, они все вместе остановили жгутом, — ладони Агнессы до сих пор были в крови и пачкали корпус дорогих карманных часов, та наверняка присохнет к гравировке, — подготовили всё для ампутации. Можно было попытаться спасти ему жизнь.       Три минуты и сорок две секунды.       Ещё до остановки сердца, только на моменте, когда сознание начало затухать, Агнесса распорядилась влить ему физраствор, поднять давление атропином. Если у него действительно повреждена только рука — выживет.       Четыре минуты и сорок четыре секунды.       Более того, говорят, из-под бомбёжки японской артиллерией он выполз сам на своих ногах, да ещё и товарища вытянул. Не бросил оружие на поле боя, зачем-то приволок винтовку с собой в лазарет, — не иначе, чем из-за спутанности сознания и шока, самоотверженности в соблюдении устава она никакой в этом не видела, — шкрябая всё ещё примкнутым штыком по металлическому полу, пока не свалился окончательно.       Какой теперь в этом смысл?       — Пять минут, — устало констатировала Агнесса.       Захлопнула крышку часов, сложила их в карман.       Медсёстры её поняли: ткани мозга отмирают, когда кровоснабжения нет больше пяти минут. Необратимый процесс. Даже если они заведут сердце, полноценным человеком ему уже не быть.       Только мучаться.       Агнессу эта мысль внезапно успокоила: ей не нужно было пилить чёртову кость этого солдата, как же она это ненавидела — ампутацию. Не из брезгливости.       Для распила кости нужна физическая сила.       А Мельник, как назло, где-то опять был занят, вероятно, помогал на палубе перекладывать раненых. Теперь все могли немного передохнуть. Агнессе стало так легко. Даже головная боль ослабла.       Тут же тени от керосиновой лампы дрогнули как при качке на волнах, но не было никого, кто в их плавучем лазарете к этому бы уже ни привык. Всё плавно погрузилось в мрак, будто кончилось горючее. И тут же Агнесса резко вздрогнула от того, что её то резко толкнули в затылок и спину, то как её придержали за плечи. Резко открыла глаза. Своды металлического потолка накренились.       — Нельзя спать, — рвано бросил Мельник, который её вообще-то уберёг от падения. Его, как обычно, сопровождал едкий запах крепкого табака. — Пока что нельзя. Сейчас с палубы спустят новую партию... Из тех, кого ещё можно спасти.

***

      Монотонный оглушающий грохот раздавался над ухом Агнессы. Металл бил о металл. По ощущениям, будто огромный металлический молот пытался расколоть ей череп, причём, уже довольно долго. Звук казался привычным. Просто она не находила в себе сил открыть веки или отстраниться от звука.       А, когда всё-таки попыталась, оказалось — тело задеревенело: мышцы не удавалось как следует напрячь, как если бы Агнесса долго-долго была тяжёлым лежачим пациентом, и всё тело отвыкло от самостоятельного движения. Приходилось заставлять вращаться каждый сустав как хрупкий шарнир в некогда дорогой игрушечной кукле, ставшей непригодной.       Переломанной. Некрасивой. С мутными глазами-стёклышками.       Агнесса никак не могла проморгаться, чтобы из сочетания силуэтов вышло что-нибудь вразумительное. На всякий случай потихоньку отползала, пока её не остановила стальная хватка на горле, и как только откашлялась, то поняла, — стало тихо. В этой тишине слышалось позвякивание металла, как у крупной железной цепи. Агнесса потёрла глаза, подслеповато прищурилась.       Первое, что бросалось в глаза во внешнем виде самого Огаты, — лицо у него было расцарапано: широкие, но недостаточно глубокие борозды от явно человеческих ногтей. Он сидел без кителя, а у рубашки закатал рукава так, что на запястьях и кистях виднелись такие же красноватые росчерки заживающих царапин.       Всё выглядело как какой-то дурной сон: стальная хватка на шее оказалась совсем не метафорической, на ней действительно был стальной ошейник, цепь от которого вела к металлической скобе, вбитой за лапки гвоздями в несущую деревянную балку. Рядом на корточках сидел Огата, опустив молоток, и своим обычным внимательным взглядом следил за реакцией Агнессы.       А как ей реагировать не знала даже она сама.       Унизительно. Обидно.       Но, что бы он ни затеял, между братом и Огатой она бы всё равно выбрала Огату. Если бы хотел сдать её Коле, ему не нужно было бы прятать Агнессу и цеплять ошейник.       Она огляделась. Комнатёнка начиналась очертаниями мелкой двери, в такую разве что ползком протискиваться, и заканчивалась маленьким окошком под потолком. Узкая — два футона бы не поместились рядом — и больше вытянутая.       Несомненно, это была та самая потайная комната рядом с кухней, из которой Огата вышел этим утром.       Этим ли..?       В окне виднелись нежные облака, окрашенные в фиолетово-розовый то ли восходящим, то ли закатным солнцем. Никакого следа грозы. Никакого Коли. И никаких воспоминаний.       Агнесса хмыкнула. Не удивительно, что даже у старшего лейтенанта не вышло манипулировать Огатой. Сам чёрт ногу сломит, если попытается пробраться сквозь дебри его извращённой логики. Только Агнесса всё равно ощущала едва ощутимое жгуче-горькое чувство: в отличие от старшего лейтенанта, она-то была с Огатой искренна.       Но он всё равно не объяснил ей заранее.       Огата взял вторую скобу и как ни в чём не бывало продолжил забивать здоровенные гвозди, те были длинной и толщиной с палец Агнессы, не меньше.       Наверное, следовало сразу же обозвать Огату «умалишённым», запричитать, мол, как же она ошиблась ещё в тот момент, когда в её голове возникла мысль, что с ним можно разговаривать, как с нормальным.       Но Агнессе не хотелось.       Ни кричать, ни злиться.       Каждый раз, когда страх и ненависть сжигали воспоминания до чёрной корки, до последней стадии ожога с запахом палёного мяса, обугленная плоть срезалась вместе с частью здоровой. Жизненная необходимость, чтобы избежать некроза соседних тканей.       Агнесса сама себе хирург внутри собственной головы.       Когда Огата закончил прибивать вторую скобу, предусмотрительно отодвинул молоток себе за спину.       — Ты вообще кто? — в отместку Агнесса изобразила недоумение, ткнула в него пальцем. — Ужас! Какой-то сумасшедший мужик! С головой что ли не в ладах, раз человека на цепь сажаешь, как дворняжку?! Я буду жаловаться!       Огата поморщился. Едва заметно: рябь по лицу, чуть более густая чернота в глазах. Он явно ожидал, что Агнесса будет злиться и сыпать проклятьями, может, попыталась бы в сердцах ударить или снова расцарапать лицо, чтобы эту злость выместить.       Даже сама от себя Агнесса ждала именно такой реакции, поэтому могла представить, насколько же удивлён должен был быть Огата.       — Куда жаловаться? — он не перешёл следом за ней на русский, наверное, назло. — Вы же всерьёз не думаете, что я поверю во второй раз в эту ложь?       И был прав — жаловаться ей некуда.       Агнесса вскинула брови, собираясь прицепиться, мол, тогда получается, что в тот первый раз всё-таки хоть на секунду поверил?       Вместо этого отклонилась назад, отчего цепь натянулась до предела с лёгким металлическим скрежетом и только развела ладонями:       — Тфу ты, не́русь. Нишо не понимаю, шо лопочешь.       Огата выразительно на неё посмотрел.       После такого взгляда она ожидала, как он выплюнет какую-нибудь резкую пугающую гадость, чтобы Агнесса отреагировала чисто рефлекторно, и понимание сказанного отчётливо отразилось у неё на лице. Она бы придумала ложь поправдоподобнее. Но мысли всё ещё чувствовались ватными, тело ослабшим — потому то ей показалось поначалу, что ползла долго, а цепь — длинная.       Хотелось пить и съесть здоровенный кусок зажаренного на костре мяса. Закусить молодой картошечкой в мундире, посыпанной свежей ароматной петрушкой.       И в туалет.              — Я рад, что вы пришли в себя, — рублено отчитался Огата и зачесал раскрытой ладонью волосы.       Она высокомерно вздёрнула подбородок:       — Я тебя не понимаю.       Огата снова заглянул в её лицо так, как умел смотреть только он: у Агнессы возникало впечатление, что они вдвоём могут просидеть так до тех пор, пока все звёзды не осыплются на землю сверкающим дождём. И это не будет чем-то неправильным.       Агнесса закрыла глаза.       Тянущая голодная пустота вверху и давящая переполненность внизу живота не давали думать о последних мгновениях вечных звёзд.       Огата протянул ей флягу.       — Я ничего не возьму из твоих рук, пока не снимешь это, — Агнесса дёрнула головой, получше показывая ошейник.       Огата положил флягу на пол. Так же молча забрал молоток, винтовку. Пододвинул к Агнессе деревянное ведро с крышкой.       И выполз прочь через потайную дверцу. Рядом с которой обнаружилась обувь и сумка Агнессы. Дотянуться до них рукой она не смогла — длина цепи не позволяла. Обе скобы крепили последнее звено цепи на уровне пояса Агнессы, поэтому она могла встать во весь рост и нормально лечь, но не приблизиться к двери или дотянуться до окна, даже если встанет на перевёрнутое ведро.       Агнесса всё равно на пробу попыталась кое-как вытянуться ногами вперёд, чтобы пинками попытаться высадить дверцу. Не получилось. При всех стараниях, — стальной ошейник больно впился под подбородком, — не хватало ещё примерно пары локтей.       Чёртова вытянутая комнатушка.       Чёртов предусмотрительный Огата.       Агнесса повозилась ещё маленько, стараясь не сильно резко дёргать ногами, чтобы не отдавалось в заполненный мочевой пузырь, но только футон под ней скомкался, а грубые металлические края ошейника натёрли нежную кожу шеи. Ужасно хотелось пить. Но от фляги она отползла как можно дальше, — насколько позволяла цепь, — Агнесса не думала, что Огата мог что-нибудь подмешать. Хотел бы бескровно убить — мог бы влить яд ей в рот, пока Агнесса была не в себе.       Хотя, если она глотнёт чуть-чуть, смочит рот, лишь бы сбить мучительное чувство жажды, Огата никак не заметит. Но она себя знала — остановиться не сможет.       А продемонстрировать свои принципы было дороже.       Брезгливо покрутила в руках пустое ведро, в которое, видимо, Огата предполагал, что она будет ходить в туалет.       Издевательство. Она уж лучше потерпит.       Так и свернулась калачиком на футоне. Задремала поверхностным сном из-за голода, на периферии восприятия чудились шорохи, звуки и будто кто-то звал её «Нессой».       И резко вздрогнула от неожиданности, когда Огата вернулся с миской супа и лепёшками на разделочной доске. Осторожно протолкнул всё, потом сам протиснулся с винтовкой.       Полусонная Агнесса попыталась отодвинуться от него ещё подальше, всем своим видом демонстрируя обиду. Аромат свежего супа быстро заполнил комнатушку, никуда от него не деться, плавающие нежно-розовые крупные кусочки были похожи и на вид, и по запаху на лосось. Агнесса зажмурилась, чтобы вновь и вновь не возвращаться взглядом к этому наваристому бульону с крупицами плавающих приправ. По запаху было непонятно, что это именно за специи, а вот на вкус… На вкус бы Агнесса угадала.       Огата пододвинул доску с едой впритык к её футону. А сам отсел подальше. Скрестил перед собой ноги, положил обе ладони на колени. Расселся поудобнее во всю ширину комнаты. Если Агнесса как-то и смогла бы отстегнуть ошейник, то на пути к выходу всё равно бы сидел Огата.       Он заговорил, будто вовсе ничего странного не сделал:       — Агнес, в вашем лазарете в Порт-Артуре был фельдшер, которого медсёстры называли «белобрысым чёртом» и «Мельником». Там я не встречался с ним лично. Но, судя по вашему рассказу, он — вспыльчивый человек и частично выполнял обязанности переводчика.       Агнесса сделала вид, будто не понимает. Хотя любопытство поддевало под рёбра, тянуло навстречу Огате чуть ли не сильнее, чем жажда и голод.       Она ожидала, что он заведёт разговор о золоте, да хоть про господина Хиджикату или Сугимото — какие они, мол, все плохие.       Огата вновь удивил.       Насколько знала Агнесса, Мельник должен был после Мацуямы вернуться во Владивосток и продолжать служить там военным врачом, повысить квалификацию, получить звание повыше: за время войны у него как раз прошли положенные пять лет в звании фельдшера.       По крайней мере, это то, что он говорил и в начале их знакомства, ещё до войны, и в середине.       Под конец ни у кого из них не было сил и желания строить планы на следующий день.       Не то, чтобы Агнесса спокойно сидела и обсуждала с ним в лагере военнопленных, что вот Мельник — возвращается обратно, как и когда-то хотел, а Агнесса — отправляется на Хоккайдо под крыло одного заинтересовавшего её вражеского офицера. Она просто в день отправления деланно загадочно — трусливо — всучила Мельнику в руки свёрнутую записку, в которой была просьба не искать её.       Впрочем, него бы не хватило запала на такие долгие поиски. Вероятно, он просто поскандалил с кем-то из японских солдат лагеря да и успокоился после этого. Он — человек, который вспыхивал ярко, жарко и сильно. Но так же быстро угасал.       Огата с лёгкой ухмылкой наблюдал за активной мыслительной деятельностью, наверняка отразившейся на лице Агнессы.       — Я видел, что у вашего брата есть похожий по описанию подчинённый. Это могло быть просто совпадение, в Российской империи много светловолосых людей, — ухмылка Огаты на мгновение стала кривой и нехорошей, но быстро разгладилась, когда увидел заинтересованность Агнессы.       Он говорил своим обычным размеренным голосом. Как если бы рассказывал одну из легенд или сказок, которыми убаюкивал её перед сном.       — Но этот светловолосый подчинённый хорошо знал расположение человеческих органов, значит, связан с врачебным делом. И точно немного говорил на японском. Ещё он неопрятно выглядел, весь косматый, как зверь во время линьки, постоянно курил крепкий табак с едким запахом. Ваш брат звал его исключительно по имени…       Агнесса резко отшатнулась, сама не заметила, как не просто встала с футона, ещё и придвинулась поближе, чуть ли не буквально заглядывая ему в рот от любопытства. Знал, чертяка, что если обиду или страх Агнесса ещё могла сдержать, то любопытство всегда было сильнее неё.       И имя не назвал специально.       Про то, что Мельник — заядлый курильщик, она в своём рассказе не упоминала. Но это совсем не особенная примета. Мало ли курящих мужиков?       А вот имя угадать было бы очень сложно.       — Ошейник с цепью были у Иенаги в чемодане с медикаментами и инструментами. Уверен, большая часть из них — вовсе не для лечения. Могу показать их вам, если хотите, там было довольно много занимательных вещиц, — Огата попробовал заинтересовать её на другую тему уже с тем самым раздражающим выражением лица человека, который понимает, что он — самый умный в этой комнате. — Ещё там лежали записи. Что-то про результаты вскрытия. Эксперименты с группами крови. С действием отравляющих веществ на организм. У него явно было больше возможностей экспериментировать на людях, чем у вас.       В таких обстоятельствах было раздолье, чтобы поиздеваться над ней, надавить, — Огата-то теперь точно знал, куда именно, — торговаться и ставить свои условия. Как минимум, шантажировать едой. У Агнессы от голода сводило желудок и гудела голова.       Но Огата только пытался обменять свою информацию на… Её прощение?       Она страдальчески протянула:       — Ах, ты — дьявол-искуситель... Моё слабое сердце не может устоять перед твоими сладкими речами…       С нарочитым драматизмом приложила раскрытую ладонь к груди, отодвинула в сторону еду и изящно, как полагается молодым девицам на балах, рухнула вперёд. В объятья Огаты.       Он сидел ровнее, а потому она уткнулась ему в грудь лицом. Огата обнял её так, будто или долго-долго не видел и даже такой сдержанный человек, как он, успел соскучится, или она неожиданно вернулась из опасного путешествия целой и невредимой.       — Но сначала ты объяснишься, что это за дерьмо было с Колей, — она отстранилась, потыкала ему в грудь пальцем, увлеклась и начала ковырять пуговицу.       Огата в миг замер. Даже рефлекторно задержал дыхание. И сфокусировал на ней снова тот самый внимательный оценивающий взгляд. Агнесса с ужасом осознала, — он проверяет: она снова шутит или нет?       — Ты мне это уже говорил?..       Огата неторопливо пригладил свои волосы. Её вопрос он оставил без ответа.       — Ваш брат уже несколько дней в городе. Конечно, это могло быть простым совпадением, и двигались они изначально всего-лишь к порту Абашири.       — Тебе это на ушко птички в лесу нащебетали? — не удержалась она от ехидной улыбки.       — Пьяные солдаты пятого дивизиона. Не те же, которых мы встретили. Другие, — опередил он её вопрос. — Мы встретили их с хозяйкой, когда ездили в город покупать зерно для коней.       Агнесса удобнее повернулась в его объятьях.       — Ваш брат не показался мне идиотом. Я полагал: если он действительно хочет вас найти, то с его стороны было бы разумно отправить своих людей поспрашивать. У вас запоминающаяся внешность, — Огата погладил её по растрёпанным волосам на затылке.— Шираиши позавчера подтвердил: он слышал не весь разговор тех, кто «пришёл договариваться о лодке для господина» в деревню айнов. К тому же, следил он только за японцем, который говорил за них всех. Вполне вероятно, двое остальных могли разделиться и найти кого-нибудь из айнов, кто тоже говорит на японском и расспросить их о вас хотя бы в двух словах. Вы очень эффектно кричали и пытались заставить коня затоптать меня в тот раз. Вероятнее всего, местные вас запомнили.       — Или те иностранцы — совершенно случайные люди, которые вместе со своим господином причалили в порт, — из принципа упёрлась Агнесса, скептично поднимая бровь. — А у тебя — паранойя.       — Нет, — Огата нежно шепнул ей на ухо, но от этого леденяще спокойного тона на коже у Агнессы будто осел иней вместо тёплого дыхания. — Все мои предположения оказались верны. Дослушаете?       Ей пришлось заставить себя кивнуть.       Огата говорил уверенно, ровно:       — Было лишь делом времени, когда ваш брат найдёт нас. На их стороне численное преимущество и эффект неожиданности: нападут они следующей ночью или через две недели? Нам повезло — в тот же вечер хозяйке действительно пришло письмо о травме её отца.       У Огаты всегда получалось хорошо придумывать стратегии и объяснять их, Агнесса всегда слушала его с интересом. Так что интерес ей изображать не пришлось. Тот был искренним.       — Я сказал ей правду: о том, что вы — сестра одного членов общества французских легкопромышленников, вы в розыске и временами бываете не в себе.       Агнесса вскинулась, злость завязалась с голодом в болезненный узел в солнечном сплетении.       — А потом добавил ложь: что поступил бесчестно, без разрешения семьи увёз вас. Через некоторое время ваше помешательство начало прогрессировать. И только ваша семья сможет помочь остановить или хотя бы замедлить его.       — У меня нет помешательства. У меня психический автоматизм и…       Агнесса осеклась.       — И хозяйка мне поверила, — он не хвалился.       Просто констатировал факт.       Агнесса несколько раз кричала во сне и будила всех. Не говоря уже о том, что странно дёргалась, иногда внезапно приседала на корточки, когда никто, кроме Огаты, и не понял, что именно произошло.       Огата улаживал эту проблему.       Огата договаривался с ними.       Огата сделал так, чтобы Агнессу не тревожили с этими постыдными вопросами, не заставляли неловко объясняться, искать слова. И она была ему благодарна.       Вот только теперь и понятия не имела, что именно им наплёл Огата. Желанная возможность игнорировать проблему обернулось против Агнессы.       — Я сказал хозяйке, что за информацию ваш брат заплатит неплохие деньги, которые ей сейчас очень нужны. Доктор для её отца будет стоить немало. Отдал ей вашу розыскную листовку, чтобы эта идиотская часть Карпов точно расторопнее думала, и незапечатанное письмо от себя. Без шифров. Я написал в нём на японском о том, как согласен на любые условия господина Редигер-Крейцера, лишь бы он скорее приехал. Настолько сильно я вами дорожу. И всё это в самых приторно-безвкусных выражениях. Хозяйка в нём ничего бы странного не увидела. А вот ваш брат, окруживший себя достаточным количеством переводчиков, как раз уловил издевательство. У них даже заняло столько же времени на дорогу, сколько я и рассчитывал.       Как она и думала. Агнесса спрятала горькую усмешку, уткнувшись лицом ему в плечо.       — Кроме того, ваш брат не мог просто приказать своим людям сначала взять дом штурмом, выбить окна и войти через них, как это сделал бы на его месте старший лейтенант. Да, ваш брат приказал окружить дом, послал в сторону леса двоих всадников. Но он вынужден создавать хотя бы видимость подчинения закону, вынужден стучаться в ворота и ждать, когда я открою, а не снести их. Я посчитал неразумным ждать, пока он выследит вас или придумает, как можно обманом проникнуть в дом.       Огата говорил всё так же монотонно. Не хвалился. Мягко придерживал за плечо, иногда целомудренно поправляя воротник её хаори.       Но его объятья чувствовались капканом, держащим вернее ошейника и цепи.       — Ваш брат с радостью поверил, что я обманывал вас всё это время ради получения вознаграждения. Мне показалось, он не сильно расстроился, когда я сказал, что вы только что этим утром почуяли неладное и сбежали. Подумайте: они не стали бы искать в том же месте, в котором всё осмотрели.       Огата явно уловил неладное в её долгом молчании. Ссутулился, заглянул в лицо.       — Ага. Прячусь на видном месте. И правда, хорошо придумал… Я тебя поняла, — Агнесса растянула губы в своей самой идеальнейшей лучезарной улыбке.       — Вы были немного...       Он не договорил, опустил взгляд на её шею:       — Я боялся, что выдадите себя. Сейчас схожу за ключами. Ваш брат оставил своих людей наблюдать за домом, они думают, что я их не заметил, — и ухмыльнулся.       Фальшиво. Его самодовольство, что он якобы оказался внимательнее, чем люди её брата, было фальшивым. В глазах не отражалось искренней радости. В словах не было попыток описать, какие же они идиоты, как именно выдали себя.       А ведь он один оказался внимательнее и умнее не только стаи породистых барских ищеек, но и самого молодого барина!       Но, чем больше подробностей он расскажет, тем больше вероятности, что Агнесса найдёт несостыковку. Огата учёл — лжец из него плохой. Агнесса видела единственную, но огромную несостыковку в его складной логике: Огате проще было бы с самого начала рассказать этот план.       То, что она узнала — явно застигло его врасплох.       Это точно был Коля. Скорее всего, Коля. У Огаты вряд ли бы получилось так точно только после одной встречи с ним правдоподобно выдумать, как бы Коля отреагировал: больше радости от того, что Агнесса, по его мнению, оказалась обманутой, чем от её поимки.       Агнесса думала о безликой фигуре, оглядывающей дом провалом капюшона, и вдруг все действия, все слова Огаты сложились в бездушную амальгаму зеркала. Вернее, его неумело собранных осколков, — Огата повторял то, что делал Цуруми для неё в Порт-Артуре: ставил представление, в котором был отрицательный персонаж, тот, кого она будет бояться и ненавидеть. И был спаситель.       На этот раз Огата выделил для себя главную положительную роль.       Если бы Агнесса случайно не увидела, как он «прошёл сквозь стену», то не заметила бы его подозрительного поведения. Если бы она проснулась на пятнадцать минут позже, то Огата просто разбудил бы её и сказал, что люди Коли нашли их сами.       Уж Огата-то точно знал, насколько она его боится.       Агнесса согласилась бы сидеть в этой комнатёнке добровольно хотя бы пару дней. А теперь он неумело пытался следовать первоначальному плану: запугивать Колей.       — Верните, — вдруг спокойно сказал Огата.       — А? — Агнесса осоловело поморгала.       — Ключи.       Она всё ещё смотрела на него с искренним недоумением.       Искренним, потому что вытащила ключи из его заднего патронташа тихо, и почувствовать он не мог. Естественно, Агнесса с самого начала знала, что Огата не снимет ошейник. Хотел бы — сделал бы это, как только она пришла в себя. Потому втихушку выудила эти чёртовы ключи ещё в начале его монолога.       — Какие ключи? От твоего чёрствого сердца? — назло состроила из себя дурочку.       Огата подставил ладонь. Агнесса пробурчала «чёртов умник» и всё-таки вложила в его руку проклятые ключи, проводив их взглядом с неприятным давящим чувством, будто видит их в последний раз. Два совершенно одинаковых. Видимо, один — запасной.       — Так вот почему ты так уверенно сказал, что договорился со смертью, и даже она не разлучит нас. Действительно, надёжный оберег от разлуки, — Агнесса скрючилась, мелко подрагивая в накатывающих приступах смеха.       Цепь от этого позвякивала.