Святоша

      Агнесса всегда любила как можно более неидеальные вещи. Порченые.       Видавшие виды книги с заломами на корешках и разводами на страницах от кем-то случайно пролитого чая, учебники, доставшиеся от предыдущих воспитанников её учителей. Одежду слегка устаревшего фасона. Из любопытства и этой тяги к неидеальному Агнесса назначила именно глухую Зорьку в личные служанки.       Разумеется, у Агнессы были и новые книги, и модная одежда. Пусть выбор был невелик, когда они обнищали, но она могла взять кого-то, кто хотя понимал бы понимал речь.       Агнесса помнила, как Зорьку уже с этим глупым коровьим именем, к которому та привыкла, — читала по губам, — откуда-то привёз отец незадолго до начала проблем с мануфактурой. Служанка была рациональным выбором: работала за еду, кров и уважительное обращение. Отец Агнессы сначала пристроил Зорьку на кухню, в прачки, поломойки, она занималась всем и помногу.       Прошлые хозяева секли её безбожно. Она об этом никому рассказать, естественно, не могла. Наверное, потому и секли — на бумаге Зорька была человеком свободным, а на деле — податься ей было больше некуда.       Агнессе въелось в память, как Зорька первое время дёргалась от любых резких движений людей рядом. Если кто-то замахнулся рукой — та сразу же замирала и стремительно бледнела, выразительная мимика отчётливо выдавала ужас, и Зорька кидалась в ноги просить прощения уродливым бульканьем и мычанием за всё подряд у такой же дворовой прислуги.       Уж никогда бы отец Агнессы не позволил «дёрганной чернавке, чей ум равен телячьему» заплетать волосы юной барышне!       Даже если этого желает сама «юная барышня».       Вот только Агнессе повезло — количество слуг пришлось уменьшить: пара гувернанток, кухарка да конюх с дворником. Правда, дворник довольно быстро после этого спился и помер от сердечного приступа. Потому из мужиков остался только конюх, но выбор из женской прислуги у Агнессы был: кроме Зорьки ещё Агафья с Лукерьей.       После, правда, о своём выборе Агнесса жалела ещё много раз.       Зорька же чуть и вовсе как-то не упала в обморок, когда вылила на свою молодую госпожу ведро грязной воды. Агнесса тогда ещё была маленькой, чуть ли не в половину меньше рослой и по-крестьянски плечистой Зорьки, а потому воду вылила ей та и на голову, и на беленькую сорочку.       Агнесса непременно напишет в своей будущей биографии, как мягко молвила служанке одними губами «ничего страшного» с понимающей полуулыбкой.       На деле спросонья Агнесса с нескрываемым раздражением скривилась. Громко в сердцах обозвала её и «дурой криворукой». И, кажется, «коровой неповоротливой», выругалась гневной тирадой о том, что у неё — бедной-несчастной всеми забытой маленькой Нессы — и так жизнь не сахар, а тут ещё сразу после пробуждения на неё вылили грязную холодную воду — до чего же погано денёк начался!       Опомнилась. Вывернулась из-под трясущихся рук Зорьки, старательно вытирающих её полотенцем и выжимающих подол сорочки, — неповоротливой или дурой та не была. И, если уж она настолько боялась, вряд ли вылила грязную воду на молодую госпожу специально.       Не услышать шаги — ещё понятно. Но Агнесса-то стояла прямо посреди проходной комнаты.       Агнесса задумчиво прошлёпала босыми ногами по комнате, из которой вышла Зорька, из угла в угол. Пол был сухим. А вот светлый лакированный подоконник — влажный. За окном в тот день кружил ослепительно белый снег. Агнесса провела пальцами по раме изнутри — ни пылинки на всём огромном окне.       Она быстро спрыгнула с подоконника и так же бодро прошагала прочь из комнаты, имитируя бодрую походку счастливой Зорьки, которой доверили мыть не стойло, а господские покои.       И чуть не врезалась в служанку сама.       Проморгалась, но это не особо помогло. Глаза привыкли к светлой комнате и ослепительно белому снегу за окном, полумрак проходной комнаты показался кромешной темнотой, в которой и крупную фигуру Зорьки почти невозможно было различить.       Даже при учёте, что Агнесса прекрасно знала — та всё ещё стояла там. И Агнесса её даже могла слышать.       Зорька нервно громко сопела, не зная, куда себя деть: то ли кинуться переодевать сначала Агнессу, то ли вытирать лужу. Госпожа-то вроде бы важнее. Но госпожа переодеваться не изволила.       Маленькая Агнесса в конце концов всё-таки просто махнула рукой: — Ничего страшного, — чётко произнесла губами.       И улыбка у неё была искренняя.       После Агнесса с огромными мучениями из любопытства — получится или нет? — учила Зорьку читать и писать хотя бы самые простые слова. Агнессе нравилось чувствовать себя хотя бы так не самой большой дурой, какой она обычно ощущала себя при брате или отце. Не такой бесталанной, как рядом с Александрой — дочерью соседа, до владений которого ехать верхом было всего около сорока минут. Отец продолжал иногда с ним ездить на охоту, чтобы похвастаться своими гончими.       Когда у Зорьки более или менее начало получаться понимать написанное, Агнесса попросила написать, сколько той лет. Она испуганно посмотрела на неё своими огромными коровьими глазами с длинными ресницами. Агнесса спросила у кухарки.       Приземистая старая Марфа долго высчитывала что-то в уме, бормоча вслух, мол, ежели барин привёз Зорьку два с небольшим назад, то сейчас ей где-то годков семнадцать.       Тогда это казалось большой цифрой.       Агнесса пыталась объяснять мироустройство, показывала майских жуков и сороконожек. Зорька забавно бледнела. Но из уважения к молодой госпоже старалась выдавливать вежливую улыбку. Агнессе нравилось, что она была для Зорьки не просто беспрекословным авторитетом и единственным лучиком света во всём мире.       Служанка буквально внимала каждому слову. Ведь читала по губам.       …Минуло несколько лет. Агнесса вернулась домой с триумфом — она наконец-то стала настоящим всамделишным врачом.       Никто из семьи её не поздравил.       Впрочем, это было более, чем ожидаемо. Внутреннее чувство удовлетворения не могло испортить ничто.       Агнесса не просто сдала все экзамены на «отлично», не просто получила степень «лекаря», она выбила у профессора рекомендательное письмо на должность врача в одном из курортов Кисловодска. Туда пару лет назад переехала мать, когда их дом у моря пришлось продать.       Агнесса с самого начала обучения в институте планировала сбежать из Петербурга: подальше от отца, от брата, всех их многочисленных приятелей и знакомых.       Уехать на юг — вроде бы не побег. Но дышать во всех смыслах стало бы легче.       Агнесса на это надеялась.       Ради этого чёртового рекомендательного письма пришлось расстараться чуть ли не сильнее, чем если бы она просила место в царской резиденции.       Зорька с поникшим видом закончила подметать крыльцо. Так же незаметно скрылась в доме. Её поведение выглядело странно. После приезда Агнессы, та была бодра, как никогда раньше, и кружилась вокруг неё без устали ещё радостней, чем во все прежние приезды на каникулы.       Но Агнессу это только раздражало. Она не хотела ни чтобы ей помогали отодвинуть массивный стул в столовой, ни накинуть платок на плечи в дождливый прохладный вечер.       Она хотела просто сидеть в беседке и бездумно смотреть перед собой.       В тишине.       В одиночестве.       Агнесса не хотела выяснять у неё в чём дело. Ей совершенно не хотелось думать, не хотелось ничего решать. Последние два года она доучивалась не столько из жаркого интереса, сколько из личного упорства, кормя себя же обещаниям: вот ещё чуть-чуть потерпеть — и будет всё, как она хочет. Даже Коля не мог к ней прицепиться — Агнесса просто его не слышала. Казалось, в мозге лопнет нить накаливания, как в перегоревшей лампочке, стоит только ей подумать хотя бы над тем, сколько ложек сахара она хочет добавить себе в чай.       Какие-то звуки сквозь накрапывающий летний дождик. Агнесса уедет отсюда через две недели и никогда-никогда больше не вернётся. Хоть отец и позволил ей учиться с одним единственным условием — после учёбы Агнесса выйдет замуж за того, на кого он укажет.       Агнесса оперлась на столик и сладко задремала.       Ей снилось, как удивится мать приятной неожиданной встрече на солнечной южной улочке. Агнесса, естественно, не удержалась и сразу же после получения документов написала ей короткое хвастливое письмо о своём теперь оконченном долгожданном образовании. Про рекомендательное письмо всё-таки хватило сил сдержаться и умолчать. Агнесса ещё не бывала в Кисловодске, но адрес матери написан на конвертах.       Ей снилось, как мама пошутит, мол, теперь-то у неё будет самый лучший врач.       Они снова буду вместе есть спелые фрукты. Загорать под солнцем. Играть в карты на интерес.       Агнесса не видела мать ещё со времён подготовки к поступлению в институт, поэтому понимала: за прошедшее время, вероятно, та внешне прибавила в годах ещё сильнее, чем можно было предположить. С болезнью красота утекала сквозь пальцы. Но всё равно в сонной мечтательной полудрёме образ любимой матери был точно такой же, как и в детстве.       Её сон никто не потревожил. Никто не догадался о её плане. Даже не обвинил в том, что она только целыми днями спит.       Не происходило совершенно ничего плохого.       Отца в поместье не было. А Коля занимался своими делами, он пару раз попытался что-то ей сказать, но быстро утратил интерес и просто игнорировал присутствие Агнессы в поместье.       Однажды она застала Колю в этой же беседке за увлечённым чтением писем, Агнесса тихонько подкралась, заглянула ему за плечо и увидела знакомую изящную вязь почерка Александры. Тут же нестерпимо хотелось прокомментировать: несчастная Александра ведёт с ним переписку исключительно из вежливости. Никакой взаимности у такой прекрасной девушки к этому лишнему отродью быть не может.       Но вспомнила о спелых фруктах, о материнской улыбке. О том, что пока не знает: насколько же много проседи появилось с годами в её волосах?       Коля был теперь не просто вредным ябедой, а полноправным заместителем отца. Ему даже не нужно кому-то жаловаться. Теперь он вполне имеет право сделать ей что-нибудь сам. И никакое рекомендательное письмо не поможет, если до Кисловодска Агнесса не доедет.       Она сжала зубы и молча ушла.       Вот приедет на юг — напишет ему все гадости в письме.       Кроме прочих сантиментальных причин, у Агнессы имелся и рациональный расчёт отправится именно в курортный город, а не в какое-нибудь Поволжье, если уж хотела подальше от отца с братом.       Пациенты курортов — скучающая элита Петербурга: политики, чиновники, офицеры со старыми ранами, доставшимися от турок, и ноющими переломами. Их жёны и прочие ближайшие родственники. Хирургическим талантом там не блеснуть. Героически никого ни спасти.       «Меньше нервничайте, больше отдыхайте, принимайте солнечные ванны и пейте перед каждым приёмом пищи по стакану минеральной воды.»       Скука смертная.       Но зато сколько возможности завязать свои собственные знакомства со всей этой элитой. Не с позиции чьей-то жены, чьей-то дочери, чьей-то тени. Когда собеседник видит дорогой ошейник на её шее — и из уважения к хозяину будет вежлив, может, откликнется на небольшую просьбу, но не более.       Чем ближе была дата отъезда, тем радостнее становилось. Агнесса оправилась от бесконечной душевной усталости. И даже этот громоздкий отчий дом больше не давил авторитарной властью.       Сил в ней было больше, чем когда-либо.       Приказала Зорьке почистить её дорожное пальто. За две недели договорилась с конюхом, чтобы он поехал в город за мукой и ещё какой-то ерундой для кухни непременно нужным ей ранним утром, якобы остались незаконченные дела в институте. Тот не вдавался в подробности — мало ли, какие там дела у учёной совершеннолетней барышни.       Естественно, Агнесса была готова, что он доложит Коле о её странных делах и странном поведении: она только для виду слегка попыталась настоять на экипаже, в котором было бы удобнее ехать ей, потом согласилась обойтись телегой.       Коля не очень хорошо врал и, если бы у него были какие-то подозрения, предпочёл бы с удовольствием насладиться зрелищем, как она будет унижаться, просить её отпустить, искать пути побега. А Коля будто ни о чём не догадывался. Вёл себя с Агнессой как с пылью в углу: она есть, но ею должны заниматься служанки где-то за пределами его видимости. Сам он только пропадал то в кабинете, то в разъездах по Петербургу.       Агнесса то и дело воровато проверяла схрон с документами и деньгами. Едва сдерживалась, чтобы не привлекать лишнего внимания и не сверкать своим радостным предвкушением, как начищенный самовар. Только пританцовывала, пока никто не видит.       В вечер перед отъездом документы пропали.       Не только рекомендательное письмо… Всё пропало: бумаги, подтверждающие её личность, документы об образовании, билеты на поезд, деньги.       Агнесса ледяными руками и бешено бьющимся сердцем выкидывала из сундука вещи — нижнее бельё. Она же не дура. Ящики в столе и шкаф с книгами в кабинете Коля бы первым делом обыскал. Агнесса сложила всё самое важное туда, где он бы рыться не стал. Побрезговал бы. А вот без спросу заходить в спальню, уж тем более рыться тут в вещах, ниже его достоинства.       По крайней мере, она так думала.

***

      — Почему вы решили рассказать мне об этом сейчас? — Огата говорил медленно, будто чтобы не спугнуть нахлынувшее желание откровенничать.       Агнесса ожидала вопроса «О, получается, вы поэтому сломали вашему брату ногу?», но Огата в очередной раз её обрадовал — не выдал банальщину.       Он перевёл взгляд с тарелки супа на Агнессу и обратно.       — Можешь забрать, — ей особенно тяжело далась эта уверенность, голод с каждой минутой многократно усиливался. Она отвернулась от него и с головой укрылась одеялом. — Хер тебе. Я объявляю голодовку.       Интерес был сильнее здравого смысла. Что же Огата будет делать? Как уговаривать?       В ходе недолгой внутренней дискуссии Агнесса ещё и пришла к выводу, что, даже если ей хватит сил выдрать из балки скобу на здоровенных гвоздях, то Огата не дурак и наверняка подпирает потайную дверь снаружи, когда уходит. А вылезти в окно под потолком вряд ли сможет, даже если подставит ведро, — на руках подтягиваться она не умеет.       Тем более, учитывая поразительную способность Огаты возникать у неё плечом в любое время суток, Агнесса была готова поспорить, — в очередной раз возник бы рядом, как только она выбралась.       Особенно около двери туалета, куда бы она первым делом и отправилась.       Он сдёрнул с неё одеяло. От неожиданности Агнесса только запоздало сжала ладонь в воздухе, рефлекторно потянулась дальше — за одеялом. Огата за подмышки поднял её в вертикальное положение, отцепив от футона, за который она точно так же запоздало схватилась и распласталась посильнее. Посадил к стене. Агнесса попыталась стечь вдоль этой стены в сторонку и в бок. Он подпёр её между ног коленом. Сделал несколько крупных глотков из фляги. Агнесса заторможено вытаращилась во все глаза не столько из-за несколько несвойственного ему резкого поведения, сколько завороженная тем, как аппетитно он пил.       — Я не собираюсь ничего вам подмешивать, — он говорил полушёпотом как с буйнопомешанной. — И спорить не собираюсь. Пейте.       Снова вложил флягу ей в руку. На этот раз совершенно иррационально мягким движением, в противовес которому тут же крепко сжал её плечи.       Агнесса возмущённо цокнула языком, передразнила, пытаясь сделать низкий голос и такую же пресную интонацию, как у Огаты:       — Спорить с вами не буду. Просто будете делать так, как я говорю. Ах, как же удачно я это придумал!       Огата опустил голову. Движение вышло похожим на кивок, на согласие с тем, что так нечестно и неправильно делать.       Забрал у неё флягу. Не глядя открутил крышку. Взял Агнессу за щёки.       И собрался влить воду силой. Она дёрнулась, зажмурилась. Плотно сжала губы. Вода щедро пролилась мимо. Промочила насквозь рубашку на груди. Агнесса подальше запрокинула голову, шаркнула затылком о стену. Обеими ладонями попыталась оттащить от себя его руку, то колено, давящее между ног, то просто упёрлась в грудь. Хаори сползло с плеч, оставшись на уровне локтей, мешаясь и сковывая движения.       — Эй, поаккуратнее, — проворчала Агнесса, стараясь не размыкать губ. — Ты так передние зубы мне сколешь! И… Стой, Огт-т, — сдавленно промычала с совсем уж жалобным стоном.       Огата убрал флягу. Но не руку, которой держал её за лицо. Она устало вздохнула, пытаясь посильнее вжаться в стену, ей очень нужно отодвинуться от него хоть на сотую часть дюйма.       — Убери ногу, — она коснулась его колена кончиками пальцев.       Мокрые волосы липли к такому же мокрому лицу. Агнесса рефлекторно облизала губы, пытаясь поймать воду, и заодно провела языком по подушечке пальца Огаты. Специально.       — Что вы делаете? — он уточнил шёпотом, будто ничего, кроме обоюдовыгодного сотрудничества, между ними никогда не было.       Смотрел — точно так же. Со строгой невозмутимостью, холодной и гладкой, как стекло. И такой же хрупкой.       Агнесса требовательно постучала пальцами ему по колену:       — Обмочусь сейчас, если ты не прекратишь давить.       Огата вообще её отпустил, отодвинулся к противоположной стене. Но из-за узкости комнаты сидел всё ещё на расстоянии вытянутой руки.       — Хорошо, тогда… — он согласился сам с собой, наклонил голову на бок и пригладил волосы. — Я отдам вам воду, если расскажите сказку.       Агнесса всплеснула руками:       — Я тебе Шахерезада?! И теперь тут сидеть тысячу и одну ночь?       — Нет. Только пока не прояснится ситуация с Ноппера-Бо в Абашири, — спокойно сообщил он между делом.       Вот это уже было похоже на правду.       Агнесса сквозь зубы зло протараторила:       — Жили дед и его старуха, достали из гигантского персика мальчика, а потом этого персикового мальчика во время путешествия обманула и съела лиса. Конец.       — Вы же не только сократили всё, но и переврали, да?       Агнесса ехидненько покивала. Огата даже не старался сделать вид, будто ему действительно было важно, что именно она расскажет. Просто отдал ей полупустую флягу, недоверчиво наблюдая: теперь возьмёт или нет?       Агнесса снова рассмеялась и тут же со сдавленным «ой-ой» свела ноги. Огата слегка прищурился. Беззлобно. С безмолвным «Смешно вам, да?». Перевёл взгляд то на её лица, то на флягу. Агнесса всё-таки выпила многострадальную воду, стараясь не показывать видна, насколько сильно её мучала жажда.       — Хоть в туалет отведёшь? — глянула на Огату самым печальным взглядом. — Пожалуйста?       Он потянулся к заднему патронташу, оказалось, только для проверки: не стащила ли она ключи снова? Взял разделочную доску с остывшим супом и хлебом, отодвинул её ко входу и прежде, чем выползти обратно, посмотрел ей в глаза.       — Вот ведро, — Огата не кивнул и не показал даже ладонью. Просто смотрел так, будто совершенно собой разумелось, что теперь Агнесса все дела будет делать в это чёртово ведро.       — Какой стыд… — она спрятала лицо в ладонях.       Естественно, Огата не кинулся её утешать или разубеждать. Через какое-то время Агнесса слега раздвинула пальцы, скосила взгляд, — не видно его лица, только как сидел, не шевелясь. Может быть, смотрел на неё. А потом всё-таки ушёл.       …Стыд ей пришлось преодолеть, голодный обморок мог ещё выглядеть как проявление гордости. Хотя, скорее, бараньей упрямости. То вот обмочиться будучи здоровой и взрослой женщиной, так ещё и при любимом мужчине.       Вот это будет действительно срамота страшнее, чем если он просто вынесет за ней ведро.       Агнесса обиженно насупилась, стараясь не глядеть на проклятое ведро. Подумывала вылить на Огату содержимое. Но не могла представить, чтобы он выдал какую-то реакцию, почувствовал себя оскорблённым, униженным, а она бы упилась всласть этой реакцией хотя бы на краткие мгновения, во время которых забыла бы о металлическом ошейнике и цепи.       Воду из фляги Агнесса выпила залпом. Подавилась, пролила, ещё сильнее намочила рубашку, шипя сквозь зубы. Вот это ей надо будет унижаться, когда попросит ещё воды. Огата наверняка усмехнётся, снисходительно посмотрит. Ведь, если бы она с самого начала не брыкалась, просто спокойно неторопливо выпила из протянутой фляги, то и, возможно, добавка бы пока что не понадобилась.       — Агнес? — негромкой позвал Огата и постучал в потайную дверь.       Агнесса резко замерла. От неожиданности рефлекторно вся подобралась на футоне, будто готовая защищаться. Всё повторилось снова: её имя, стук в дверь. Потом Огата всё-таки недоверчиво приоткрыл дверку, посмотрел на Агнессу, сидящую с поджатыми ногами к груди. Пропихнул вперёд себя глиняный кувшин, тканевый свёрток, винтовку и только потом прополз сам.       Агнесса с презрением скривила лицо. Хотела выплюнуть, мол, с каких это пор Огата стал таким джентльменом, чтобы стучаться?       Но собственный яд пришлось проглотить. Огата старался стучаться всегда. Старался не нарушать личное пространство без необходимости, а, если и следил за ней, поэтому появлялся внезапно из ниоткуда, то, как правило, старался не испугать.       Огата взвесил в руке флягу, потом закрытое крышкой деревянное ведро, наречённое отхожим местом, и уполз с ним и винтовкой, не глядя на Агнессу.       И только когда он снова ушёл, Агнесса поняла, что всё это время не просто сидела, боясь дышать или шевелиться, но ещё и напрягла мышцы во всём теле.       Она привстала, с любопытством вытягиваясь на носочках, чтобы заглянуть в кувшин. Вещи Огата оставил у двери, не дотянуться и как следует в уже опускающихся сумерках не рассмотреть.       Агнесса придерживалась за стенку, мышцы гудели. Не так сильно, как при пробежке по лесу со всеми спусками, подъёмами и корнями деревьев, так и стремящимися подставить подножку. Скорее, как когда она тренировалась стрелять из винтовки, — надо долго удерживать одну и ту же позу изо всех сил.       Огата возвращался ещё несколько раз, принёс помойное ведро, ведро с чистой водой, черпак, стопку книг с выцветшими корешками, несколько подушек: попышнее, чтобы спать лицом, и пожёстче, чтобы сидеть её европейской задницей, керосиновую лампу, небольшой сундучок, в котором что-то стучало и переваливалось при движении.       В последний раз Огата вернулся, видимо, окончательно, потому что закрыл за собой потайную дверь. Агнесса за забором из книг не видела, что именно он с шуршанием продвинул по лакированному деревянному полу в дверь. Вставать и показывать свою заинтересованность Огате ей не хотелось. Но, судя по аппетитному аромату, наполнившему комнатушку, это явно был тот суп с лососем.       Порылся в Агнессиной сумке, нашёл латунную мыльницу. Пол оказался почти полностью заставлен вещами, особенно около Агнессы, к которой вела узенькая тропинка.       — Я полью вам, — Огата впихнул мыло ей в руки.       С кошачьей грацией проскользнул по тропинке, набрал черпаком воду в чистом ведре и поднёс к помойному, снял крышку и выжидающе посмотрел на Агнессу. Крышка этого проклятого помойного ведра стала последней каплей в этой сумасшедшей ситуации: посмотрите, какой заботливый! Крышечку для неё поднял!       Тени наступающего сумрака придавали его лицу оттенок меланхолии. Агнесса отреагировала с некоторой заторможенностью и послушно сделала эти полтора шага от своего футона, похожего этой кучей подушек на ложе нелюбимой наложницы султана, до самого «султана» местечкового — в пределах этого дома — пошиба. Послушно вымыла руки. Даже полила из кувшина Огате. Только для того, чтобы молча придумать, как бы остроумно прокомментировать всё происходящее.       Ничего остроумного или хотя бы оскорбительного в голову не пришло.       Когда Агнесса села обратно в кучу подушек, Огата поставил на её скрещенные ноги разделочную доску и вложил в руку ложку. Агнессе показалось, что она сейчас потеряет контроль, сломает ложку, — так сильно сжала её в руке, — и обнаружит себя уже некрасиво вылизывающей пустую тарелку.       Эти мгновения сосредоточения Огата понял по-своему — как очередное бессмысленное упрямство. И отобрал ложку. Левую ладонь положил на край разделочной доски, подушечками пальцев заодно придерживая и колено Агнессы.       — Может, ты ещё и задницу мне будешь подтирать? — она уверенно ухмыльнулась, будто сказала самую смешную и остроумную шутку на свете.       — Буду, — Огата насмешливо прищурил глаза, тут же смазывая налёт печали, копившейся весь вечер: — Если продолжите отказываться от еды.       — Так, ну… — вот тут Агнесса уже привычно сообразила быстрее, вопросительно поднимая бровь. — Если ничего не есть, то и нечего же будет с задницы подтирать.       Огата поступил умнее — первым закончил этот глупый диалог.       Зачерпнул побольше бульона и поднёс к её губам:       — Приятного аппетита.       Она полагала, это будет чувствоваться более унизительно. Но на деле оказалось больше странно неловко: кормить с ложки у Огаты получалось плохо, будь она больной, которая не в состоянии сама наклонятся и удобнее поворачивать голову, он бы размазал суп по рту и накапал на рубаху.       Агнесса любопытно следила за тем, как он каждый раз сосредоточенно помешивал суп перед тем, как зачерпнуть. Раз всё равно от еды она не отказывалась, Огата мог бы уже отдать ложку. Агнесса знала, что в его умную голову такая простая бытовая мысль явно тоже пришла.       Никто вслух её не озвучил.       Агнесса продолжила открывать рот, как птенец, пока не доела всю порцию.       Сытный горячий суп разморил. Разомлевшая Агнесса медленно растеклась и размазалась, лениво отпихнула по сторонам подушки. Металлический ошейник показался неподъёмно тяжёлым, так и пригвоздив к футону, но вдруг с щелчком разомкнулся.       Агнесса дёрнулась. Разлепила глаза.       Огата действительно его снял и всучил ей в руки тканевый свёрток тёмно-синего цвета, оказавшийся юкатой. Мужской и поношенной. А ещё чистой и приятно сухой.       Агнесса повернулась к Огате спиной, сняла обе своих рубашки через голову и швырнула ему в лицо. Быстро надела юкату. Так и осталась сидеть спиной. Всей своей красивой осанкой показывать, какая она гордая и обиженная.       В комнате стало совсем темно. Огата, казалось, не двигался за её спиной, но и чёртов ошейник больше не надевал. Потом, судя по звуку, встал. Агнесса в какой-то момент всё-таки обернулась, перевела взгляд: от Огаты на другом конце комнаты до винтовки, которая так осталась припёртой к стене.       Так удачно для Агнессы — только сделай шаг.       Огата в это время возился с лампой, вроде бы проверял уровень горючего. Стоял спиной. Она улыбнулась и осталась сидеть как сидела.       Разумеется, он просто проверял её. Немного нелепо, всё так же неумело.       Огата зажёг и повесил на крюк в деревянной стене около самого входа. Все вёдра, кувшины, стопки книг и сундуки отбросили полчище разношёрстных теней, делая комнату на вид ещё более заполненной, Агнессе захотелось сунуть руки в эти тени, как в холодный ночной песок на побережье моря, чтобы врасти в него. Остаться насовсем.       — Она не заряжена, — громко сказала Агнесса, скосив взгляд на винтовку, вновь быстро сосредоточилась на Огате. — Просто хочешь, чтобы я в тебя снова потыкала оружием?       Он не стал отвечать на шутливый тон. Ровным чётким шагом переступил меж предметов и когда сел напротив Агнессы на футон, будто увяз в этих же чёрных зыбучих песках теней. Расставил свои колени между её бёдрами, поднял, застегнул обратно ошейник.       Агнесса посчитала выше своего достоинства пытаться с ним подраться.       — Можете ответить на вопрос? — неожиданно спросил всё таким же шелестящим полушёпотом.       — А больше ничё не хочешь? — проворчала Агнесса. — Я уже и так тебе достаточно рассказала.       Огата улыбнулся. Не ехидно или, наоборот, печально.       Просто нормально улыбнулся.       Свет бил ему в затылок, и можно предположить: это неправда. Всего-лишь игра теней.       — Дайте свою ладонь, пожалуйста.       Она не поняла, для чего, поэтому сначала подняла обе ладони как для игры в «ладушки».       Огата прикрыл глаза, ссутулился. Взял за запястья и мягко приложил её ладони к своему лицу. Они посидели так какое-то время, увязшие оба в полумраке тишины. Агнесса большими пальцами погладила щёки, скулы, провела против роста коротких волос на висках.       Лицо у Огаты было расслабленным. С таким безмятежным лицом Огата выглядел как закономерный плод такого же прекрасного справедливого мира. Он был похож на свою точную копию — какого-то другого Огату Хъякуноске, который никогда не убивал своего отца. Вообще никого не убивал. Умел извиняться. Умел говорить прямо. И не сажал людей на цепь.       Он приоткрыл глаза. И снова стал похож на самого себя.       К собственному ужасу, Агнессу это обрадовало.       Она хрипло прошептала ещё тише, чем до этого говорил он:       — Что хотел спросить-то?       — Мне интересно, — неспешно протянул он. — Почему вы на меня не злитесь?       Агнесса наклонила голову на бок и подняла брови. Огата прямым текстом сказал, что ему что-то интересно. Правда, тоном, будто он — агент тайной полиции, собирает сверхсекретные важные сведения, которые потом передаст куда-то дальше.       Агнесса запоздало уронила:       — Злюсь. Считаю сумасшедшим, — и тут же поняла, как ненатурально звучало. Добавила: — Хотела вылить на тебя ведро. Помойное.       — Почему передумали? — он подался вперёд, заговорил ещё твёрже.       Теперь из простого сбора сведений это стало похоже на допрос. Агнесса взлохматила ему волосы, чтобы сбить этот градус излишней серьёзности.       — Представила, как ты отреагируешь — безразличием, — она пожала плечами. — И какой тогда в этом смысл? Решила придумать что-нибудь другое, более заковыристое.       Огата наклонил голову. Сначала было похоже на медленный кивок, мол, он принял к сведению её ответ, но потом склонился ещё сильнее — всем телом. Изящно нырнул вперёд. Положил голову ей на бёдра, повернувшись затылком. Агнесса сначала не поняла, что он делает, неловко подняла руки и так же неловко опустила ему на плечо. Посидела так маленько. Неудобно. Подложила под спину пару подушек и облокотилась.       — Как он его называл? — не выдержала, сжираемая любопытством. — Коля своего светловолосого «вроде бы переводчика».       Огата отозвался совсем не сонным голосом:       — «Федя».       Агнесса одёрнула с его плеча ладонь, прижала к своей груди, казалось, она может просунуть пальцы между рёбрами и дотронуться до оголённого сердца сердца. Любой может.       Федя Мельник — её фельдшер. Её друг.       Она ему рассказывала, как ненавидит своего брата. Мельник, конечно, не бессребреник, как Майя, но Агнесса не могла представить, что бы тот оставил службу во Владивостоке только ради денег. Брат, вероятно, предложил ему что-то ещё.       Огата перевернулся на спину. Сложил руки по швам и долго-долго смотрел на Агнессу с умиротворённым выражением лица.       Агнесса сделала вид, будто уснула, удобнее откинувшись на подушки. Хотела подождать, пока Огата или уйдёт, или уснёт.       Но открыла глаза, укрытая одеялом. За окном ярко светило солнце. Огаты в потайной комнате не было.       Зато на небольшом потёртом деревянном сундуке лежала, придавленная кульком с орехами и сухофруктами, записка с заголовком крупными буквами на русском «К сведенъю госпожи Агнессы Павловны», во всём остальном тексте решил, видимо, не выделываться и написал на японском. Агнессу позабавил уверенный длинный хвостик у того, что вообще-то должно быть мягким знаком.       А вот содержание оказалось совершенно не смешным.       Огата доводил до её сведенья, что вернётся, скорее всего, не раньше, чем через сутки, но не будет его точно не больше трёх дней. Если больше — значит, скорее всего, он мёртв. Агнесса сразу же взбодрилась, ещё раз перечитывая самое начало.       Если он умрёт, то и она тут — тоже. Бесславной смертью. Как привязанная к будке никому не нужная дворовая шавка.       С каждым перечитыванием стальной ошейник будто сдавливал сильнее, норовя вот-вот перекрыть дыхание. Агнесса дёрнула чёртову цепь. Вышло слабо. Ей бы хотелось, чтобы злость придала сил, но — нет. Всех её физических сил всё равно не хватало, как бы она ни пыталась выдрать скобы из деревянной опоры.       Оставшуюся часть записки она дочитывала с предвзятостью к тому, что скажет ей этот чёртов Огата, посмевший написать это высокопарное почти завещание.       Это оказалось вовсе не завещанием. Инструкцией к действиям.       Огата объяснил, что он пошёл в лес на оленя и оставил ей весь чан супа, которого хватит примерно на день. А внутри обоих сундучков, — второй он прикрыл большим полотенцем, — свёртки бумаги с вяленным мясом, сухарями, ещё сухофруктами, орехами и даже сушёными дольками лимона. Причём, он обязательно просил доесть всё до конца.       Там же лежало поле для го и камни, Агнесса уже потом прочитала: Огата обещал сыграть с ней на любое желание, кроме ключей. С его стороны это была очевидная уступка. Агнесса тренировалась несколько недель с самим господином Хиджикатой, который рассказывал ей о стратегии непосредственно в го. Огата играл только пару раз с Агнессой несколько дней назад, и она его довольно легко победила без всяких объяснений.       В конце записки снова на русском «до свидания». Агнесса скомкала бумажку и швырнула в дальний угол.