Святоша

      Маленький Гэнта сидел на деревянном полу, подобрав ноги под себя. После тренировки его одежда была мокрой насквозь от пота. К тому же, он, как младший ученик, обязан был проследить, чтобы и снаряжение, и полы во всём додзё оставались идеально чистыми. В семь лет ему ещё запрещали прикасаться к настоящим клинкам. Но всё остальное было на нём.       Гэнта старался не посрамить честь семьи и справлялся со своими обязанностями исправно.       Темнело. Прохладный осенний ветер дышал в спину из открытого окна.       Гэнте было зябко. Хотелось сжаться, уйти. Хотя бы сесть иначе, мышцы гудели, руки тряслись, ладони горели от мозолей. Разбитое лицо щипало. Старший брат оказал ему честь — не унижал попытками поддаться. Гэнта обязан это ценить.       А вот их мать как раз всегда была слабохарактерной и своим женским воспитанием совсем его разбаловала.       У Гэнты потяжелело в груди. Призрачное чувство мнимой боли. После вчерашних похорон оно никак его не покидало, сколько бы он ни медитировал.       Мать умерла от проблем с сердцем, когда в её чреве уже полгода пребывало дитя. Все приметы сулили третьего сына. Но судьба распорядилась иначе. Гэнта судорожно вздохнул. Горло сдавило от ледяного воздуха.       За окном враз зажглись ровным электрическим светом фонари Токио. Но Гэнте стало совсем непроглядно темно и страшно. Он усилием воли заставлял себя отринуть эту слабость: телесную, душевную, позорное малодушие и прочие глупости.       То ли дело отец — ни единый мускул не дрогнул на его лице во время похорон своей почтенной жены! Он не позволил себе ни опустить головы, ни дать слабину в идеальной офицерской выправке. Безукоризненная сила воли!       А ещё на похоронах отец сказал, что никакой он больше не «Гэнта». Это всегда звучало глупо. Не для того он дал сыну красивое звучное имя, чтобы из него делали деревенскую кличку.       Ко второй жене отца Фукуда Гэнтаро всегда относился уважительно. Не пристало всего лишь второму сыну иметь мнение об этом. Любому настолько громадному дому нужна женская рука, служанками должен был кто-то управлять. Разумеется, женщине виднее, как другим женщинам что-то разъяснять.       С ней в их семье всё-таки родился третий сын, прислуга исправно и незаметно выполняла свои обязанности, дома было чисто, перед Фукудой всегда стояла тарелка горячей еды, а в шкафу лежала чистая постель.       Но он не жаловался и когда жил в казармах в училище или военной академии, хотя там кровати были ему коротки.       Учился Фукуда хорошо. Исключительно на «отлично» ему давались только предметы: «фортификация» и «топография». Остальные отметки по дисциплинам иногда сползали до оценки «хорошо».       В практических занятиях он не плошал. И в седле держался хорошо, и фехтовал Фукуда тоже умело, и стрелял вполне метко. В рукопашном бою стабильно побеждал в тренировочных боях, но больше благодаря своим габаритам, чем чистоте техники. Фукуда никогда не был самым-самым лучшим ни в кадетском училище, ни в военной академии. Там он даже своим высоченным ростом не так выделялся, как мог бы. В военной академии с ним мог сравниться даже младший товарищ — Ханадзава. Они не особо хорошо общались. Однако Фукуда уважал его, как товарища по офицерству.       В конце обучения для практики Фукуда был распределён — с лёгкой помощью отца — в Первую дивизию, в которой потом и остался. В чине старшего лейтенанта там уже два года шевствовал троюродный племянник их славного командира дивизии — давно знакомый Фукуде господин Оку Хэйхатиро.       Он был старше на три года, и они в юношестве ходили в одно додзё. Господин старший лейтенант Оку всегда побеждал в восьми из десяти схваток. Господин Оку всегда успевал застигнуть атакой снизу, ловко совершить обманный финт, да и работа ног у него всегда была лёгкой и плавной — на зависть Фукуде. В сравнении с господином он чувствовал себя цикадой, которой оторвали крылья, оттого неповоротливой и дезориентированой.       Фукуда относился к нему с большим уважением, потому был безмерно горд подчиняться этому человеку.       …Тяготы войны Фукуда познал одним из первых, как и многие его товарищи. Бой у Цзинь-Чжоуского перешейка вышел выматывающим. Горы стеной окружали Цзинь-Чжоу, расступаясь лишь в одном месте, где пехота могла подплыть хотя бы на лёгких вёсельных лодках. В этот залив могли заплыть только такие, небольшие, и те садились днищем на мелководье. Приходилось тратить силы и время: пересаживаться с кораблей, грести вручную, а потом высаживаться и долго идти по пояс в воде, тяжело ступая по дну. Переброс провизии и боеприпасов давался с трудом.       Враги оказались подготовлены: русские солдаты вели огонь из траншей, а все манёвры японской пехоты замедляла колючая проволока, растянутая поперёк чуть ли не всего перешейка. Приходилось идти прямо на укреплённые редуты — под вражеские пули. К тому же, у русских рядом были укреплённые стены города Цзинь-Чжоу, стены которых не пробивала сухопутная артиллерия, а корабли с тяжёлым вооружением не могли зайти в неглубокий залив при городе.       Храбрость помогла Фукуда и его братьям по оружию выбить врага из укреплённых позиций.       Захваченный Цзинь-Чжоу с трофейными орудиями — взятые в кольцо русские не успели уничтожить их — стоил армии нескольких тысяч потерь раненными и убитыми. А их рота лишилась около четверти рядового личного состава, двух младших лейтенантов и своего славного командира: старший лейтенант Оку Хэйхатиро достойно выполнил свой долг перед родиной, героически пав в бою. Оку — талантливого фехтовальщика во время ночного прорыва в город подло заколи меж узких китайских улочек в ближнем бою штыком.       Как свинью.       К сожалению, не помогло господину Оку, что он побеждал Фукуду в восьми из десяти тренировочных схваток.       Фукуда обтёр его окровавленную саблю, вернул в ножны и проследил, чтобы старшего лейтенанта похоронили вместе с ней.       Оку Хэйхатиро был единственным сыном в семье. И Фукуда в тот же вечер написал письмо его отцу. Втайне малодушно в очередной раз всё-таки порадовался: сам может сражаться с лёгким сердцем. Ведь старший брат Фукуды Гэнтаро отправился с дипломатической миссией в Корею. Младший брат же только учится военному делу. В этой войне не сможет принять участие, мал ещё. Не успеет.       Фукуда не было нужды переживать: «Кто позаботится о родителях в старости?» и «Не прервётся ли их род?».       Он испытал безмятежную радость, когда после боя выяснилось: по сути, их Первая дивизия приняла на себя весь удар, пока Четвёртая дивизия обошла берегом, по пояс в воде, позицию русских — стратегически верный ход. Фукуда был горд, что командование избрало подобную тактику. Ударь они просто клином по баррикадам — только потеряли бы людей.       Позже стало ясно, почему враг так остервенело держался за это место — больше таких серьёзных укреплённых позиций на подступах к Порт-Артуру не было. Удивительно, но потом в порту Дайрен они практически не получили отпора. Русские трусливо отступили к твердыне Порт-Артура.       В небольшом городишке Первый дивизион встретили почти достроенные причалы, верфи, доки и инструменты. Военно-морское ведомство ликовало. В порту к причалу могли подойти тяжёлые корабли. И теперь они перебросят в десятки раз больше солдат.       Фукуда был удостоен повышения — звания старшего лейтенанта и официального вверения ему роты за проявленный героизм и достойное командование той же ротой, когда он остался единственным в этом звене представителем офицерского состава.       В подчинение ему прислали двух молодых лейтенантов. Академия перешла на короткую программу из-за начавшейся войны.       Они оказались неплохими офицерами. Но всё равно слишком молодые.       На счастье, сверху поступил приказ к формированию Третьей армии, так что они встали лагерем в ожидании Девятой, Одиннадцатой и Седьмой дивизий. Фукуда считал: последних стоило оставить охранять северные границы. Хотя по сведениям разведки, враг сосредоточил основные силы в Маньчжурии, у русских оставался ещё порт во Владивостоке, из которого было бы удобно выдвинуть флот.       В теории.       Фукуда даже говорил о целесообразности таких манёвров с капитаном. Ничего это не дало. Потом весь вечер после ужина сидел за медитацией в выделенном ему доме, сосредоточившись на дыхательных практиках. Спесивость только мешала. Штабные командующие были в разы более опытными и образованными людьми. Им явно известно больше.       Фукуде нравилось быть в середине иерархии. Ведь так жизнь была понятнее: прилежно следуй указу старших, будь достойным примером для младших.       Его сомнения могли повлиять на подчинённых: младшие лейтенанты и рядовой состав роты, доукомплектованный новобранцами.       …Бои на Волчьих горах дались тяжелее.       С точки зрения стратегии всё должно было пройти гладко — там не было специальных укреплений, колючей проволоки или пулемётов, в отличие от Цзинь-Чжоу. Только географические препятствия. Но враг бился более остервенело.       Одному из младших офицеров уже в середине штурма раздробило голень винтовочной пулей, подло выпущенной из засады. Фукуда узнал об это уже позднее. Прапорщик доложил: один из рядовых дотащил офицера на себе. Позже Фукуда представил этого рядового к награде и повышению.       За Волчьими горами открылся новый горизонт — бескрайние просторы. Фукуда, дитя столицы, никогда не видел столько простора. Плавать он не умел, так что его нервировала водная гладь за бортом корабля, доставившего его роту из Японии к берегам Ляодунского полуострова.       Но вот холмы Манчьжурии были прекраснейшим, что он когда-либо видел в жизни. Даже дышать стало легче.       От края до края лишь земля. Земля. И ещё — земля. Будто не тронутая человеком, хотя, конечно же, в бинокль виднелись чёрные копошащиеся букашками мелкие точки, которые вскоре исчезли под землёй. Даже в бинокль с такого расстояния было тяжело разглядеть. Скорее всего, это русские скрылись в траншее.       Вскоре до Фукуды дошло письмо из полевого госпиталя при Цзинь-Чжоу. Тот младший офицер перенёс ампутацию ноги, но через день умер от гниения крови.       Потом поступил приказ о штурме самого огромного холма, больше похожего на один из громадных пиков Волчьих гор. Идти просто прямо — по этой прекрасной бескрайней земле. На ней негде укрыться или совершить такой же обманный манёвр, как при Цзинь-Чжоу. Фукуда ещё раз оглядел траекторию, по которой предстояло двигаться его батальону. Никаких возможностей для замысловатых манёвров. Давать советы старшим по званию он не имел права, но старался эффективнее распределить силы хотя бы в своей роте. Фукуда вместо сна в последнюю ночь молился: его предки были славными офицерами, пусть ему достанется хоть капля их стойкости. Родина не требует от него ничего сверх возможностей.       Всего лишь оставаться таким же храбрым.       Фукуда глубоко вдохнул. Сжал ладонь на рукояти меча. Поднял вверх.       Зычно заревел он:       — В атаку!       Первым же поднялся из окопа. Крик солдат разросся, вторил ему «В атаку!». Тысячи таких же храбрых мужчин ринулись в бой.       Но полномасштабная атака захлебнулась. Единственный доклад пришёл только в первый день с Восточного фланга. Дальнейшее координирование оказалось невозможным, ни один солдат с весточкой от Фукуды, видимо, не дошёл под градом артиллерийских орудий до соседнего взвода. Просто взять наскоком или обойти не получалось. Фукуда всё присматривался, вражеские пули только чудом пролетали мимо и, когда опускалась ночь, он не чувствовал ни голода, ни усталости.       Прошло четверо суток, за которые они попеременно то занимали горы близь нужной высоты, то их отбрасывали назад, пока в конце-концов не получилось отбить у врага хоть одну стратегическую точку.       После битвы земля чернела от крови. Тела, тела, тела. Мёртвые тела в японской форме лежали одно за другим по всему бескрайнему холму, куда дотягивался взгляд.       Изрешечённые пулями. Сломанные солдатики. Сваленные многоногими многорукими кучами в окопах, разбитых попаданием артиллерийского снаряда.       Едва ли половина осталась от подчинённых Фукуды. Второй младший офицер погиб в середине попытки штурма, и за двое суток его тело закоченело в перекорёженной позе.Он ничего не говорил о своей семье. Фукуда составил простой формальный отчёт для штаба. Фукуда произнёс речь над братской могилой перед оставшимися: о том, что они должны отомстить, должны яростнее сражаться за павших товарищей, придать их смерти смысл. Личный состав доукомплектовали неполным взводом перед следующим штурмом. Младших офицеров больше не присылали.       Рота Фукуды и, по докладам, ещё две, успешно заняла линию вражеских окопов на высоте «203» и успешно вели огонь из винтовок. Укрепления, возведённые противником, работали теперь на них.       А потом что-то взорвалось — прямо в окопе. За несколько поворотов от Фукуды, так что взрывная не навредила и с ног не сбила. Все выжившие бросились на дно траншеи сами. Ползком рассредоточились по ближайшим люнетам. Завеса пыли и чего-то жжёного застилала взор. Загрохотало ещё несколько хлопков.       Фукуда убрал в ножны саблю. Вскинул винтовку.       Что-то было не так: громыхала не артиллерия, ручные гранаты.       У русских не было с позиций, на которые они отступили, возможности вести обстрел из крупнокалиберных орудий.       Всего лишь ручные гранаты. Он отдал приказ не прекращать огонь из винтовок. У них солдат стратегическое преимущество.       А потом люнет заполонил серый непроглядный дым, разъедающий глаза. Раздались выстрелы и крик одного из его солдат. Следом у Фукуды что-то хрустнуло, как вишнёвая косточка в зубах.       Всё.       Так он думал.

***

      Фукуда выл — выходило горловое сипенье. От этого становилось ещё больнее. Ни перевернуться, ни встать, уж не говоря о том, чтобы добить себя. Всё тело горело.       Лучше бы он тогда умер.       В мире существовала только невыносимая боль.       Вокруг расплывчатыми силуэтами мелькали вражьи рожи, звучал этот поганый грубый язык. Фукуда слышал всё как через подушку, которой накрыли его голову, чтоб поскорее задохнулся.       Боль не стихала. Только вспыхивала новыми приступами: в глаза иногда бил яркий свет, заставляя дёргаться, жмуриться, шевелить лицом, а ещё чаще — в лицо тыкали чем-то жгучим. Если бы у него окончательно не сел голос — он бы истошно орал.       Один раз у него всё-таки хватило сил разомкнуть веки. Присмотреться.       В ночной темноте перед ним оказалась отвратная русская рожа «полковой девки», назойливо трогающей шрам на его лице. Треснуть бы дуру. Но Фукуда медленно моргнул — и солнце встало.       Кто-то на фоне охрипше выл. Гремели металлические ложки о дно тарелок, шуршали пологи огромной палатки.       Каждый день повторял предыдущий.       Фукуду мучало, что с болью он один на один, не на что даже отвлечься: сверху — крыша зелёной палатки, по бокам — свисающие серые пологи застиранных простыней. Его слух был повреждён и, если он и видел тени за простынями, то звуков не слышал.       Он не мог сам шевелиться, его поворачивал с боку на бок светловолосый врач, натирал спиртом его жопу, спину и всё остальное.       Фукуда надеялся однажды не проснуться.       Но просыпался от боли. Видел серые простыни.       Тишина.       Снова приходил светловолосый врач, выносил из-под него говно, протирал его жопу. Лицо оплавилось от боли. Огромный же там шрам.       Тишина.       Серые простыни. Простыни, простыни, простыни. Он мог только вращать глазами. Приходила «полковая девка». Ковыряла его лицо. Фукуда разглядел на рукаве красный крест. Некстати вспомнилось, что любых с «красными крестами» было приказано отправлять живыми и по возможности здоровыми в штаб в Дайрене.       Теперь не имело значения.       Снова только простыни, простыни, простыни. В горле постоянно пересыхало, не было сил сомкнуть рот.       Так тихо.       Одни и те же две русских рожи.       Одна и та же непрекращающаяся боль.       Фукуда за прошедшие несколько месяцев — светловолосый доктор на японском сказал ему, что наступила зима — научился только сидеть без потери сознания, но с чужой помощью. Фукуда даже не знал: лежат ли за простынями его соратники? Или там такие же русские собаки, насмехаются над его унизительным положением?       Какой позор для офицера.       Позор.       П о з о р.       Фукуда наконец-то смог самостоятельно поднять руку. Хотел ощупать шрам. Просто представить примерные очертания. Поддел пальцами марлю. Осторожно коснулся рта пальцами. Они провалились.       Не нащупали ничего.       Фукуда ткнул сильнее и подавился. Сипло закашлялся, всё лицо снова свело болью. Но он потрогал ещё раз — пальцы легли сразу же на основание языка. Фукуда грубо схватил сам себя за лицо, боль не имела никакого значения.       Выступал верхний ряд целых зубов. А ниже месиво: длинный оторванный лишь полусухой язык, влажные мягкие остатки рта, пришитая внутри него кожа, два целых жевательных зуба, ещё мягкий скользкий рот со слюной.       Вся эта мерзость была тёплой и шевелилась.       Фукуда в ужасе одёрнул руки.       Потекли слёзы.       Он долго лежал, стараясь дышать только через нос, чтобы не чувствовать, не ощущать, что у него там вместо рта.       Утром от кошмарного сна — в окопе стоял запах гари и дым, а потом лицо разорвало, сделав из него урода — его разбудила всё та же русская полковая девка. Вылила из ложки тёплую похлёбку в…       …провал горла.       От отвращения Фукуду стошнило на одеяло чем-то зелёным. Теперь он каждой оставшейся мышцей лица ощущал, как шевелится это мерзкое порубленное и уродливо сшитое нечто. Девка налила из графина воду в стакан и собиралась, как обычно, напоить его через шприц без иглы. Фукуда от злости стал сильнее, смог ударить её по руке тыльной стороной ладони со стаканом, воды пролилась на подол платья. Девка намёка не поняла. Налила воды снова с равнодушным лицом.       «Пошла вон!» — проорал бы он.       Фукуда только просто выл. Бессвязный звук из гортани, как у слабоумного. Она так на него и посмотрела сквозь линзы очков — как на слабоумного. И убежала за своим светловолосым врачом.       Зачем выжил?       Зачем выжил?       Зачем же он выжил?       Когда двое русских вернулись, Фукуда лежал на боку без сил. Девка и светловолосый доктор коротко поругались. Доктор пожал плечами и ушёл. Девка села рядом на табурет, просто продолжила на него смотреть. Обессиленный Фукуда мог только следить глазами.       А потом и их закрыл — снова с надеждой больше их не открыть.

***

      Вести о взятии крепости вызвали в нём лишь слабое облегчение. Как военнопленного, его теперь не обменяют ни на какого русского офицера.       Приходили свои. Слух к Фукуде начал возвращаться и мог различить, что за простынями звучал исключительно японский.       К нему зашёл офицер и представился.       Фукуда сразу же узнал его: Цуруми Токуширо был слишком старый для звания старшего лейтенанта, должно быть, абсолютно бездарный, раз не получил повышение хотя бы за выслугу лет. Видел при формировании Третьей армии: в подчинении этого человека тогда был полковой знаменосец — младший Ханадзава, того сложно было не заметить.       Они втроём тогда даже разговаривали. Раньше бы это стало поводом лишь для приветственного кивка. Не более.       Теперь Фукуда осмелился попросить его… Больше было некого.       Накарябал на листке карандашом: «Пожалуйста, убейте меня.»       Цуруми сомкнул ладони в замок и задумчиво перебрал пальцами.       Фукуда добавил: «Я устал.»       Взгляд у Цуруми стал скорбным:       — Понимаю, — кивнул будто сам себе.       В Фукуде вскипела ненависть. Он сжал простыни. Хорошо, что сил вцепиться в воротник или ударить не было. Такого позора семья ему точно не простила бы.       Этот великовозрастный идиот продолжил мямлить:       — Но вы…       Фукуда поднял марлю с нижней половины лица.       Цуруми замолчал. Широко распахнутыми глазами долго разглядывал это мерзкий перештопанный провал. Пусть насмотрится. И не смеет больше думать, будто понимает.       — Невероятная удача, что вы выжили, — сдержанно прокомментировал он.       Фукуда прохрипел гортанью. «Удача», как же. Наказанье.       Обратно закрыл марлей рану.       Цуруми задавал ещё много вопросов: где именно был ранен Фукуда, какие позиции им удалось занять прежде, чем их разбили. Фукуда был не против. Он знал правила — чем больше данных, тем точнее командование сможет восстановить последовательность событий.       Сделать выводы. Научиться на ошибках.       Но в конце Цуруми снова вернулся к злосчастной теме:       — Как выглядит врач, который сделал вам операцию? Вы знаете его имя?       «Он не представлялся. Крепкий русский мужчина лет тридцати. Светлые волосы. Светлая щетина. Мог изъясняться на японском,» — Фукуда по привычке начал писать слишком крупно, с русским он общался односложно. Пришлось перевернуть листок.       Цуруми бегло прочитал. Кивнул. Поблагодарил за труд, пожелал скорейшего выздоровления. Ушёл за занавес простыни.       Наверняка направит семье Фукуды «радостную» весть: ваш сын не погиб в том позорном сражении, всего лишь позволил взять себя в плен.       Калека, требующий опеки.       И из-за кого?