Своё пекло, свой рай

Каникулы имели привычку быстро заканчиваться и возвращать нас к обыденной жизни — школа сегодня утром открыла свои двери вновь, и не то что бы это вызвало у меня хоть какой-то энтузиазм бежать на уроки. Но начались не только занятия — началась эпопея с поступлением в университет. Она требовала кучи процедур и издержек, и я устала только думать об этом — что делать с тем, что мне уже не сегодня так завтра надо будет ехать в поликлинику на другой конец города, чтобы пройти медкомиссию? Затем — психологические тесты, проверки, попутно — сбор документов, но последнее решил сделать за меня отец, мол, законный представитель, все дела… — Я понимаю, что сейчас ты готовишься к поступлению в университет, Алиса — все готовятся, — заговорила как-то со мной Ольга Александровна, когда попросила в один из январских дней остаться после уроков, — но твоя успеваемость снизилась. Так ты никогда не сможешь сдать экзамены на приемлемом уровне. Ты ведь не глупая девочка, ты сама это понимаешь, верно? — Да, понимаю, — тупила взгляд в пол я. Ненавижу, когда меня отчитывают чужие люди — любви к своей классной я не испытывала никакой. Она и в девятом классе меня шпыняла, мол, тогдашние экзамены сдам, и школа выпустит меня в колледж со справкой о том, что я просто тут училась. Сейчас она сулила мне перспективу пойти в уборщицы. — Тогда прекрати пропускать занятия и берись за ум. К сожалению, наседали на меня не только со стороны педагогического состава моей школьной шаражки — отец решил подлить масла в огонь, напомнив о самой сложной для меня части вступительной кампании. Вступительный экзамен по физической подготовке. После того, как я узнала, что там в принципе предстоит делать, на самом экзамене, я чуть на пол не села, прямо задницей. Нет, там не было ничего сверхъестественного, но я не могу бегать кросс в километр за четыре с половиной минуты, да и упражнение на пресс делаю из рук вон плохо. Про отжимания вообще молчу — это самое страшное для меня, потому что не руки у меня были, а грёбанные веточки осины. Отец, правда, не занимался моей тренировкой — мне пришлось пытаться готовиться самостоятельно. Ключевое слово — «пытаться», потому что у меня ни черта не получалось. — Блин, Зоро здесь был бы более толковым помощником, — нахмурился задумчиво Усопп, когда я попросила его дать хотя бы пару советов. Он не тянул на силача или офигеть какого спортсмена, но даже при всей его худощавости Усопп мог спокойно показать свой живот, на котором не болтались жировые складки. Пресс, правда, тоже не то что бы выделялся — он просто худой в той мере, в какой мне бы самой хотелось быть такой. Этот чувак должен перестать быть таким симпатягой, иначе я буду завидовать ещё сильнее, чем уже. — Но тут твоего Зоро нет, поэтому я, видимо, осталась без явно какой-либо помощи… — обречённо вздохнула я, переводя взгляд на пустовавший холст в программе для рисования. Кажется, сегодня я снова оставалась без идей для рисунков, да и кружки разукрашивать не хотелось. Дни шли своим чередом дальше, и каждый день я думала о том, как не облажаться на очередном тесте. Через комиссию проходило множество людей, и в этой толкучке было сложно добраться хотя бы до одного врача — не говорю про кучу других. Затем я думала о том, как подготовиться к вступительному по истории — наверное, летом я должна была больше времени и внимания уделять историческим справочникам. На первых уроках я стала откровенно спать, и учителя ещё больше прежнего начинали включать режим берсеркера, и моя успеваемость полетела в тартарары. Не сказать, что я была отличницей, но мои четвёрки с вкраплениями троек меня устраивали куда больше, чем то, что происходило сейчас. С троек я перебивалась на ту же тройку, иногда ловя двойки, а про четвёрки можно было забыть со спокойной душой. — Я дома, — крикнула я, закрывая за собой дверь. Настроение было к чёрту паршивым, потому я рассчитывала скинуть рюкзак с книгами, взять чехол с луком и стрелами (потом я прикупила колчан для них, чтобы было удобнее не носиться за стрелами) да уйти в рощу, стрелять по веткам. Но дома меня ждал отец, сидел на кухне и с нахмуренным лицом попивал кофе. У него был сегодня рабочий день — так что он тут делал? — Алиса, нам надо серьёзно поговорить. — Что случилось, отец? — Я не могла предположить наверняка, что могло стать темой разговора с ним — это должно было быть чем-то ну очень серьёзным, но ведь проблем именно с универом пока не было… Ну, почти. — Мне Ольга Александровна звонила. Она очень обеспокоена твоим будущим и очень просила вместе с тобой подойти к ней в пятницу. — По выражению лица было видно, что отец недоволен. Он пытался казаться спокойным, но получалось это плохо, глядя на покрасневшие щёки и уши. Такая реакция обычно была у Усоппа, когда тот смущался до ужаса, но отец-то сейчас был недоволен. — Почему я должен решать твои проблемы, которые можно было бы легко избежать, постарайся ты чуть больше? — Я и так стараюсь, отец, — постаралась ответить я, но взгляд отца меня напугал. — Ты НЕ стараешься! Ты только и делаешь, что рисуешь целыми днями да валяешь дурака! Я не вижу, чтобы ты готовилась должным образом, и только не говори мне, что придётся брать отпуск, чтобы я следил за тобой, — начал быстро закипать отец. — Если ты этого не видишь, то это не значит, что я не делаю или хотя бы не пытаюсь, — вырвалось из меня, и я сама не могла понять, было ли это результатом моих размышлений на протяжении долгого времени или результатом скопившейся усталости, которая вырвалась из меня в виде гнева и фрустрации. — Может, тебе стоит почаще бывать дома, чтобы видеть, чем я занимаюсь на самом деле? — Не смей разговаривать со мной в таком тоне. Это было похоже на рычание сторожевого пса. — Ты понимаешь, что я на износ работаю, чтобы прокормить нас троих? Да даже Усопп работает, — он редко называет его по имени, оттого мне стало совсем неуютно, — но ты висишь на наших шеях и даже потрудиться лишний раз не удосуживаешься. Я мало стараюсь для тебя, что ли? — Нет же, отец… — Чтобы я тебя за рисованием больше не видел. Будешь все выходные сидеть и учиться. При мне. Разговор на этом закончился, и я закрылась у себя в комнате. Усоппа всё ещё не было дома — рабочий день как-никак. Переживать эмоциональный всплеск после спора с отцом мне пришлось в одиночку. У нас и раньше были ссоры и споры, да. Без этого никак, правда. Сейчас, правда, именно этот дался мне тяжелее — я и так хорошо знаю, что все работают и все стараются, но почему никто не может увидеть и того, что я делаю? Если бы отец видел меня чаще, то знал бы, что я давно не могу ничего нарисовать. Отец не пытался подойти ко мне поговорить после нашей конфронтации, но я не виню его, да и благодарна даже — он понимает, что не стоит лишний раз поднимать ругань и испытывать наши нервные системы, хотя в душе я всё-таки рассчитывала на то, что мы помиримся. Но этого не произошло ни сегодня, ни завтра и ни в течение недели, до пятницы, когда надо было идти на ковёр Ольги Александровны. Скажу так — разговор выдался не из приятных. Кажется, у взрослых, состоявшихся людей есть небольшой, но явный пунктик на «оскорби и унизь малолетку, чтобы почувствовать себя важным человеком». Мне казалось, что учителя должны быть более профессиональными и адекватными, но, видимо, это правило кого-то да обходит стороной, и теперь мне оставалось ждать, что же отец скажет, когда мы вернёмся домой. Когда это случилось, и мы пересекли порог квартиры, разразился скандал похлеще, чем был до этого спор в начале недели. Конечно, отец не кричал во всё горло, но на порядок повысил громкость голоса. Попутно он прошёлся по тому, что я «неблагодарная, ленивая белоручка, которой ничего не нужно от жизни, лишь бы дали посидеть за компьютером да порисовать мультики». — Мир — вот там, за окном, и ты должна хоть как-то в нём выживать, я не всегда смогу обеспечивать тебя, ты это понимаешь? Ты ничего не умеешь, кроме как рисовать, но этим на хлеб себе не заработать, — устало-заёбанным голосом твердил отец, когда он наговорил уже кучу того, от чего не то волосы дыбом встают, не то слёзы на глаза просятся. Единственным способом как-то спрятаться от всего этого дерьма оказались прятки у себя в комнате. Дверь на замок — и как в старые-добрые, когда ещё не было никакого Усоппа в помине. Он и сейчас старался не лезть в наши споры с отцом, и видела его я теперь редко, всего лишь по утрам, когда надо было завтракать перед школой или комиссией, и по вечерам, когда все уже спать хотели — не то что не разговаривать и молча сидеть на жопе ровно. Как никогда прежде я не чувствовала себя так отстранённо и устало. Я устала от всего этого, хочется спать. Однако, лечь спать я смогла лишь ближе к полуночи. Умыв лицо после того, как я истёрла его руками в попытках успокоиться (или просто поиграть с миром в игру «я в домике», прячась за ладонями), я быстро переоделась в пижаму и легла в кровать, по нос заворачиваясь в одеяло. Откуда-то дул сквозняк, и я мёрзла — а может это стресс от уже предстоящего дня кусал меня за пятки. Не могу знать наверняка, но всё равно холодно и неприятно. Мне снился какой-то бред, причём сумрачный, такой же холодный, как гулявший по квартире ветерок. А ещё мне снилось штормящее море, которого я боялась даже без бури. В ушах рычали голоса, именно что рычали. Некоторые слова я различала, и мне хотелось убежать от них подальше. «Не стараешься». «Белоручка». «Ленивая». Сон закончился тем, что что-то толкнуло меня вперёд, и я начала падать вниз, задыхаясь в тёмной воде. Уши заложило, и я почувствовала, как заколотилось сердце, как барабаны при быстром марше. Теперь мне было жарко и душно, и я боялась открыть глаза, будто мозг не понимал, что море — это всего лишь сон, кошмар, но никак не реальность вокруг меня. — Лиса!.. Лиса, проснись! — гулко раздалось в ушах, и это заставило меня хоть немного собраться и прищуриться, всё же глядя на потолок… и кого-то, кто нависал надо мной, обеспокоенно пыхтя. Голос я узнала, когда чуть шире раскрыла глаза и опомнилась. Дома, всё ещё дома — не было никакого моря, и хорошо. Одеяло откинуто наполовину на пол, и его чуть придавил Усопп, сидевший на краю моего спального дивана. — Ч-что ты тут делаешь? — шикнула я. Почему-то мне казалось, что дверь я закрыла на замок, и открыть её можно было только изнутри. — Дверь была закрыта же… — Нет, открыта, я бы сюда через окно не полез, — буркнул мой друг, и даже в темноте середины ночи можно было увидеть, что он не улыбался, а серьёзно глядел на меня. — Ты в порядке? Нет, конечно не в порядке. Кажется, это слишком очевидно, но зачем тогда спрашивать?.. — Нет, всё в норме, я просто немного устала, но странно, что ты спрашиваешь об этом сейчас, в два с половиной ночи… — Ты плакала и бормотала какую-то хрень, — прервал меня Усопп, и я тут же заткнулась. Вот уж кто бы мог подумать, что я в лунатики записалась, и теперь говорю во сне. — Что тебе такого приснилось? — Не помню, — выдохнула я, после чего услышала вздох со стороны Усоппа — тот встал с дивана-кровати и направился к столу, включая настольную лампу вместо света во всей комнате. Теперь я чётко, но в меру того, как у меня всё плыло в глазах, могла смотреть на своего друга. Было видно, что я его разбудила — он уселся на диван мне в ноги обратно, растрёпанный и сонный. Футболка да трусы — вот и вся его спальная «экипировка», но мне было не до того, чтобы смущаться. У меня всё ещё звучало то рычание. По рукам пошёл тремор. — Слушай, я так уже заврался за всю жизнь, что сам легко отличу враньё от правды, так что лучше прекращай, — буркнул мой друг, глядя на меня исподлобья. И что я могла ему рассказать? Что меня всё достало? Что я не могу спокойно жить, постоянно выслушивая о том, что я должна по чьему-то чужому мнению? Что я и так всё это знаю, но не могу прыгнуть выше головы? Мне резко пришло осознание, которого лучше бы не было — я тупо не вывожу всей этой нагрузки, и мне стыдно признаваться в этом, потому что тогда это значит, что я — слабачка, которая и правда ни на что не годна. — Можешь ответить на мой вопрос? — после некоторого времени тишины спросила я. Усопп кивнул. — Со стороны и правда похоже, что я не стараюсь? Мне снова было стыдно поднимать взгляд, и теперь я смотрела на то, как пальцы заходились в дрожи, которая становилась всё крупнее и крупнее с каждой секундой, и она теперь переходила от рук к телу. — Э-эй! Ты чего? — Мою тряску увидели, и он подхватил мои руки в явной попытке успокоить. Я не смогла угомониться, и снова мне совестно — чувствую, как снова мутнеет в глазах картинка. Я ненавижу плакать. Всё детство была плаксой, и я хотела избавиться от этого дерьма — лишний раз показывает мою слабость перед трудностями. Сейчас же вся эта оболочка сильного человека рушилась и превращалась в кучку трухи да пыли. Особенно мерзко для меня было плакать перед кем-то, и теперь было страшно, Усопп, мой единственный друг, перестанет меня уважать из-за слабости — обычно я веду себя по-другому. — У-Усопп, ты же был в такой сит-туации, да? — запинаясь пробормотала я, не поднимая взгляда с пальцев. Мои пальцы переплетены с его, и он даже пытался отвлечь меня. — Да, был, — вздохнул мой невероятно близкий друг. Вырвался судорожный выдох — не то у меня, не то у него. — И ещё один плюс в копилку наших схожестей, что думаешь? Он пытался усмехнуться и даже пошутить, но получилось так натянуто, что даже мерзко на душе стало. — Я чувствую себя мега-убого, Усопп, — вздохнула я, покачивая головой. Начинаю дышать ртом, пытаясь выровнять дыхание — вроде и получается как-то. — П-прости, что разбудила. — Ничего страшного. — Усопп покачал головой, после чего чуть придвинулся, но рук не отпускал. Это как-то заземляло, и хорошо — на меня редко когда такое накатывало, и мне было необходимо что-то, за что можно зацепиться головой и не начать сходить с ума. — У тебя уже было такое? — Н-ну, когда мама умерла. Мне в больнице вкалывали седативки, чтобы не сходила с ума, но сейчас у меня нету ни шприцов, ни лекарств… А как ты справлялся с тем, когда тебя накрывало? Усопп немного помолчал, после чего попытался улыбнуться, совсем слабо. — Я детстве постоянно плакал, когда не понимал, что отец в море уплыл, а я всё хотел его увидеть. Только потом понял, что к чему и даже гордиться начал им, но когда ты ещё под стол пешком ходишь — тебя эти мечты о море и свободе не очень волнуют, а я хотел, чтобы папа был рядом и хоть как-то маме помог. Из-за этого я начинал хныкать, но мама успевала подхватить меня и обнять… — Усопп сначала запнулся, но потом вновь заговорил. — Е-если хочешь, то я могу попробовать помочь. Кивнула, даже не задумавшись о том, что именно имел в виду Усопп, но только потом поняла, когда, в общем-то, он и попробовал «помочь» мне. Я сидела-лежала с одеялом, сгорбившись чуть-чуть над сплетёнными руками. Усоппу пришлось выпустить мои пальцы из своей мозолистой хватки, но отдаляться он не стал, а осторожно перехватил за предплечья и потянул на себя, и я, переменив положение ног, уткнулась носом в его грудь, как тогда, в утро после Нового Года. На этом он не остановился, и теперь я не то лежала, не то сидела у него на коленях, при этом он обнимал меня, обхватив спину руками. Я чувствовала, как его ладони медленно водили по лопаткам, вычерчивая небольшие круги. Уткнувшись лбом куда-то в область ключицы, достаточно явно выпиравшей, я чувствовала, как колотится его сердце — едва ли не быстрее моего. — Я тебе так все ноги отдавлю, и ты станешь инвалидом, — хмыкнула подуспокаиваясь я, но при этом чувствуя жар в щеках. — Ничего не отдавишь — Капитан Усопп достаточно сильный, чтобы носить на руках великана, а ты ничего не весишь! — парировал он. Чувствую, как у него дрожат коленки под моим телом, и я чуть переменила центр тяжести — для этого я обняла его за шею. — И ты вовсе не «не стараешься», знаешь? Это твой отец опять? — Д-да. -Тогда не слушай его. Ты стараешься в меру своих сил. Я тоже тогда не старался по сравнению со своими друзьями в море, если рассуждать так, как он! Жар с щёк начал медленно спадать, и мне просто становилось легче дышать. После несостоявшейся истерики мне вновь захотелось спать, и я попыталась выпутаться из объятий парня, но отпускать он меня не стал. — Я-я посижу с тобой ещё немного, пока ты не успокоишься, ладно? — Интересно, кто из нас двоих больше всего запинается?.. — Хорошо... Спасибо большое, Усопп. Не знаю, что бы я без тебя делала. Если у меня и была какая-то обида на то, что Усопп находился в стороне, когда я ссорилась с отцом, то пропала она вместе с тремором рук во сне, который пришёл ко мне, стоило мне просто прикрыть глаза, всё так же лёжа-сидя на коленях парня, который стал ещё больше дороже сердцу.