Своё пекло, свой рай

Вечер казался невероятно долгим, ночь — и вовсе бесконечной. Лиса перестала понимать, что творится вокруг неё, с удивлением глядя на окружение. Усопп ещё долго пытался вытянуть из неё, что произошло — девушка оторопела настолько, что даже говорить не могла, когда звонок был сброшен. Ясное дело, что и Усопп был шокирован, когда узнал, что Пётр Семёнович чуть ли не умирает в больнице. Подробностей по телефону не сказали — только, что в реанимации. Настолько умных слов парень сам по себе не знал, будучи ребёнком тихой деревушки без намёка на развитую инфраструктуру, но Чоппер — умный малый, и вот для его лексикона это слово было нормальным и вполне понятным, а говорил слово «реанимация» оленёнок тогда, когда кто-то и правда был готов приставиться. Больница находилась возле той станции метро, название которой парень забыл уже в который раз («А чего их так много-то?»), но Алиса хорошо знала, где именно эта двадцатая больница находится, потому не пришлось лишний раз открывать карту-навигатора на телефоне. По сути, они должны были идти по прямой от выхода из метро, а потом повернуть налево — и там будет здание с большой вывеской, чуть выцветшей от времени. Метро ещё работало, хотя Лиса сначала думала вообще взять да заказать такси эконом-класса. Сначала девушка не была уверена в том, что сможет на своих двух дойти и до входа в метро, а говорить про конечный пункт, но потом пришлось вспомнить, что она — дочь полицейского, и она должна была быть готова к таким событиям. Да разве же только будешь к такому готов, если на словах ты пяткой в грудь себя бьёшь, крича о том, что стойко перенесёшь всё и вся, а на деле ты становишься хрупче, чем фарфоровая ваза с тонкими стенками? Футболка тёмно-синего цвета, первые попавшиеся под руку джинсы, кроссовки для бега, куртка, рюкзак с документами — Лиса надеялась, что ничего не забыла, хотя вера в собственное здравомыслие покидала её с каждой минутой резвых гонок мыслей и страшных предположений с догадками. Аккомпанементом этому всего была готова стать та игрушечная мартышка с тарелочками, и если Лиса действительно услышит грохот тарелок, то совсем тронется головой. Усопп, разумеется в который раз, не позволил ей ехать одной. Конечно, он переживал за Лису, безумно переживал, глядя на блестевшие в один момент, но опустевшие в другой глаза, но и Златов ему стал ему чуть ли не как родным. Конечно, всё же не отец, но если бы у Ясоппа был брат, то наверняка был бы таким же, как и Златов. Прошлым летом он с Лисой уже гулял по ночам — привыкать было не к чему, не считая того, что сейчас шаг в сторону спуска к метро вовсе не был прогулочным. Лиса торопливо шагала вперёд, а Усопп не отставал от неё. На улице ни разу не пусто — многие празднуют выпуск из школ и, вероятно, колледжей — Лиса едва ли знала, что да как устроено в других учебных заведениях, но сейчас ей надо было торопиться в больницу. Вой ветра в тоннелях, звук бренчащих колёс и редкие гудки — всё это звучало на первом плане, а на втором уже слышались тарелки. Больница не поменялась с последнего визита Лисы: пресловутая поломанная нога, про которую Лиса не то что бы трепалась, а просто молча показывала место перелома, стала той каплей, по которой Лиса предпочитала не обращаться именно сюда. «Лучше уж в платку обращаться», — говорила девушка, поглядывая на белёсый шрам поперёк голенища под коленной чашечкой. В своё время оказалось, что только этого шрама Алиса и стыдилась, считала самым настоящим дефектом и результатом ошибок лечащего врача — тот и на врача-то не особо был похож, а скорее на медбрата, которому максимум поручают утки менять. Кстати, на доске со списком докторов, его фамилия и значилась. Алиса подошла к регистратуре, но стоило только привлечь внимание женщины примерно лет сорока пяти, как девушка почувствовала — она будто откатилась к себе прежней, примерно на три года назад. Именно на её четырнадцатилетие пришлась та самая пресловутая эмо-фаза. — Простите, Вы звонили нам! Сюда привезли Златова… — Слово взял Усопп, и Алиса была благодарна ему и за эту мелочь. Женщина из регистратуры окинула взглядом двух молодых ребят и только хотела сказать что-то, как их окликнули. — Алиса, ты ли это? — Это был следователь из оперативной группы Златова по фамилии Палычев, а звали его Остап Сергеевич. Рослый, худосочный мужчина с бледной кожей и тёмно-русыми волосами выглядел забито — не так, как должен выглядеть представитель государственной власти. Одет в джинсы и рубашку, но половина одежды была заляпана кровью, не до конца присохшей. Из-за неё одежда в области потемневших почти до черноты пятен прилипала к телу. — Что случилось? — судорожно спросила девушка, подходя к мужчине. Тот печально посмотрел на неё. — У нас было дело, рейд. Знаешь, как оно бывает — то спокойно и гладко, то происходит хрен знает что, и сейчас как раз было хреново. Его ножом истыкали так, что… — Алиса будто впала в транс, пока Палыч рассказывал о подробностях, будто стараясь отвлечь себя от появляющейся перед глазами картинки истекающего кровью тела друга. Она даже не почувствовала, когда её взяли за руку. Вечер казался невероятно долгим, ночь — и вовсе бесконечной. Палычев, Лиса и Усопп сидели в коридоре возле операционной. На самом деле, не совсем возле неё — далеко их не пустили, и оставалось только ждать вердикта оперирующего врача, и Лиса надеялась, что этим врачом будет не тот «косорукий идиот». Молодой парень не знал, что ему делать. Он понимал, что делать что-то надо, но что — ума приложить не мог. Вспомнилось собственное детство, как он каждый божий день влетал в дом, будто бежал с самого утёса где-то на севере острова, и кричал чуть ли не матери в ухо, мол, отец плывёт сюда, и он везёт лекарство, которое спасёт её от любой тяжёлой болезни, которой только придумали название или не успели ещё окрестить. Тогда он не то сам верил, не то старательно пытался убедить маму, чтобы та, если и умирала, то умирала не с мыслью, что один из самых близких ей людей её оставил из-за нелюбви. Сейчас же часы мерно и безжалостно, как самый настоящий бесстрастный судья, отмеряли время, которое качало чаши весов то туда, то сюда. Выживет — не выживет, выживет — не выживет… — Всё будет хорошо, Л-лис, — пробормотал Усопп в тишине больничного коридора. Алиса чуть повернула к нему голову, искоса поглядывая на любимого парня. Зеленовато-карие глаза выражали непонятную эмоцию. — Я просто уверен, что будет. Вот увидишь — он ещё смеяться будет, как нелепо всё случилось, как всё время делает, когда возвращается с таких дел! — Надеюсь, что не врёшь, — фыркнула едва слышно девушка, снова опустив взгляд к себе на колени. Тогда парень вновь взял её за руку и даже пододвинулся. Остап Сергеевич искоса следил за этими двумя неловкими детьми. Златов ему рассказывал, что у его дочери появился замечательный друг, а потом и вовсе заявил, что теперь эти двое встречаются, но Остап Сергеевич явно не мог представить себе более колоритную пару, чем эта — у него глаз намётан на людей, и если Алису он сколько-то раз видел, то этого странного смуглого длинноносого парнишку с широко распахнутыми глазами-угольками он всё окидывал взглядом. — Рад, что смог посмотреть на тебя разок, парень, — вздохнул Палычев, обращаясь к Усоппу. Тот поднял голову и вопросительно посмотрел на мужчину. — Петя много рассказывал про тебя, весь год жужжал над ухом, что у Алисы появился друг. — Н-ну, кхм, это немного… — Я знаю, что вы встречаетесь — Петя и об этом рассказывал, хотя клялся и божился, что никого и на пушечный выстрел не подпустит к Алисе. — Вы сейчас говорите об этом в моём присутствии, Остап Сергеевич, — отчеканила несколько грубовато Лиса, но её вполне можно было понять, и никто не обиделся. Да и она отчасти видела — эти двое пытаются отвлечься от сумбурных мрачных мыслей. Почему-то операция шла слишком долго, и никому из этих троих данный факт не нравился от слова «совсем». Однако, Алиса ушла настолько глубоко в себя, что не заметила, как её пытались потрясти за плечо. Это был Палычев, и выглядел он сейчас ещё бледнее, чем был при встрече ночью. Перед ними стоял врач, и Лисе он казался слишком уж знакомым. — Вы, полагаю, родственники моего подопечного? — спросил мужчина, стягивая с лица маску. До этого у него были перчатки, которые врач утилизировал, но кровь попала под них, и под ногтями были видны тёмные полоски. Взгляд — усталый, и в нём не было видно ни радости, ни грусти. Спокойствие, какое бывает у мертвецов. «Наверное, с такой работой и не таким станешь», — подумалось Алисе. — Коллега, его дочь и её молодой человек, — поправил врача Палычев. — Ну так что, доктор? Он жив? На пару мгновений затянулась пауза. — К сожалению… Мир умолк для Алисы, когда врач покачал головой. — Врёте же, да? Врёте, знаю ведь. Врёте, врёте, врёте! — Алиса быстро замотала головой и подскочила со скамьи. Она хотела было схватить врача за лацканы халата и начать трясти его, прямо как яблоню, которая уже к земле гнётся от яблок, но её схватили и потянули назад. Кто это был — ещё разбери, но Алиса и видеть не могла, кто же её постарался остановить. «Успокойся!» «Хватит, Лис!» «Остановись!» Голоса в ушах звенели и гудели, и хор из тысячной армии обезьянок с тарелками заголосил, подбивая себе в такт тарелочками. Алиса вырвалась из державших её рук неизвестным образом и метнулась по наитию куда-то. В нос бил запах лекарств, старых стен и неизбежного конца, и было странно, что морг находился в другом корпусе — ощущение, будто туда она и неслась, в подвалы с морозильными камерами для тех, кому помощь уже не нужна. Нос и глаза щипало, из горла рвалось хлюпанье, а лёгкие горели так, будто весь кислород в них подожгли, и тот медленно горел, опаляя их и заполняя смогом, от которого кружилась голова. Алиса хотела, очень хотела упасть где-нибудь и стукнуться головой — может, и проснётся, а выпускного и не было вовсе, и папа только собирался на работу. Лёгкие резко заполонил свежий воздух, сырой, промозглый, какой обычно стоит по утрам, когда небо светлеет, но солнце ещё не выглядывает из-за каменных стен столицы. В глазах плывёт всё не то от головокружения, не то от стоявших слёз. Вечер казался невероятно долгим, ночь — вовсе бесконечной, но утро наступило слишком быстро. — Лис, Лис, — услышала эхом звучавшее имя девушка, трясясь и дрожа от тихой истерики. Все прошлые разы, когда она была готова сорваться на неё, казались теперь сущими пустяками. «Такая я дура была, всё время переживала из-за пустяков и головой из-за них билась», — думала судорожно про себя Лиса, чувствуя, как руки с мозолистыми пальцами, обнимают её за плечи и тянут назад. — А-а-а ты всё такой же врунишка, У-усопп, — шептала Алиса, заходясь в новом хлёстком приступе плача. А парень стоял и пытался загрести руками всю Алису, лишь бы ту больше не трясло — а если и продолжит дрожать, то будет делать это не одна, а с ним. «Его слишком сильно изрезали ножом, тут уже ничего не попишешь», — говорил тот мужчина-врач, пожимая плечами. Он объяснял это всё Палычеву, потому что Усопп побежал вслед за девушкой. Остап Сергеевич ещё расскажет ей обо всех подробностях, но сейчас ей было нужно не это — а ещё ей не был нужен чужой человек, потому мужчина стоял под козырьком главного входа в больницу и, плюнув на то, что площадка для курящих находится в десяти метрах от него, закурил. Взгляд снова падает на совсем ещё не повзрослевшую Алису и на милого её сердцу друга. Алиса не соображала. Мозг не работал. Нет, сознания она не теряла, и всё же всё вокруг плыло в желтовато-сером тумане. Были только губы на висках, лбу и щеках, руки вокруг плеч, смыкающихся то за спиной между лопатками, то в области сердца, а ещё кучерявые пушистые волосы, от которых пахло отцовским шампунем. Приходить в себя девушка стала значительно позже, и она опомнилась лишь в какой-то вечер — непонятно, того же дня или следующего. Горло сушило, и Лиса, вставая с дивана, на шатающихся ногах направилась в сторону кухни… Попыталась. — Хэй, ты как? — Усопп обеспокоенно оглядывал Алису, держа в руках поднос с кружкой чая и тарелку с макаронами, к которым ему удалось ещё и овощи разогреть. — Бывало лучше. — Вопрос казался лишним — разумеется, она чувствовала себя паршиво, мерзко и просто отвратительно. — Ты с позавчерашнего вечера не ела, — заговорил парень, подталкивая Алису в сторону дивана обратно, — иди ложись, поешь здесь… Хотелось поблагодарить парня, но воздуха в лёгких не хватило, и она едва кивнула, послушно двигаясь в сторону одеяла, подушки и подушки-лягушки. Положив плюшевую жабу на колени Лисы, Усопп поставил на «спину» игрушки поднос, а сам уселся рядом, совсем-совсем близко. Алиса молча начала есть, но макароны с овощами едва лезли в горло, собираясь в ком. — Напарник твоего отца… Он сказал, что позаботится о похоронах и поможет с остальным, — тихо пробормотал парень. Алиса ничего не ответила, пытаясь глотать теперь не только еду, но и слёзы. — М-мне очень жаль, он был очень хорошим человеком… — Теперь уже нет, — выдохнула Лиса, поднимая взгляд на Усоппа. На секунду он увидел себя, когда Алиса начала давить улыбку, при этом из её глаз текли ручьями слёзы. — Ну, теперь только я осталась, д-да? — Эй, ты снова не берёшь меня в расчёт… — Когда-нибудь и ты уйдёшь, Усопп, — покачала головой девушка. Рука, дрожа, потянулась к кружке, расписанной соцветиями сирени, в которой плескался ромашковый чай. Усопп ошалело посмотрел на Алису. Она всё ещё улыбалась. — Можешь хотя бы ещё немного побыть рядом, пока не понадобится уйти? Ни одного слова не прозвучало, но действия всегда оказываются красноречивее всяких обещаний.