Своё пекло, свой рай

Хоть убейте — я не хотела ехать в деревню. Нет, на самом деле, моя позиция не была такой категоричной, но я не любила, когда меня пытаются убедить в чём-то так уж настойчиво. Так-то идея Усоппа неплоха в собственной концепции, но когда тебя чуть ли не силком тащат реализовывать её — это не есть хорошо. На самом деле, я удивлена, что они так легко поверили, будто меня отпустило. Да чёрта с два. Для этого надо больше недели, и сомневаюсь, что даже года будет хватать. Но я не виню Усоппа в том, что он наивно смотрит на эту ситуацию — наверное, наши с ним отношения для него важнее, чем длительное оплакивание моего отца. Ничего из последнего он изменить не может, и факт смерти — это факт смерти, но он старается ради меня, и я не могу не думать о том, что он всё же хороший человек. Я даже не заметила, как прошёл год с того вечера, когда папа притащил его домой. Наверное, я и значения-то этому не стала придавать поначалу, а только потом поняла. Собиралась с мыслями я дня четыре. Всё это время Усопп переспрашивал, поменяла ли я своё мнение или всё так же упрямлюсь. Я не просто так телец по гороскопу, так что упрямство — моё второе имя, но не первое, потому на пятый я уже поддалась на его уговоры. — И почему именно деревня? Типа, мы разве не можем прогуляться в лесопарк, устроить там лагерь на денёчек, нет? — Я один раз там был, когда, ну… — Заминка была понятна, и мой парень предпочёл опустить объяснение, когда же этот раз был. — В общем, там очень спокойное место. Тут ты постоянно носилась туда-сюда, а это тебе меньше всего сейчас нужно. Эх, и снова кто-то решает за меня, что мне нужно, а что — нет… Я жуть как не хотела ругаться и даже начинать спорить с ним — старается же, а я буду портить его старания? Тоже к чёрту. Я быстро собирала сумку и рюкзак. Это не говорило о моём желании поскорее оказаться там, просто собирать было практически нечего. Всего пару комплектов одежды, немного белья, зарядный блок с проводом для телефона, паспорт и бутылка воды. К карандашам и бумаге я не прикасалась уже давно. Усопп вообще ограничился одним большим спортивным рюкзаком, потому можно было сказать, что поехали мы налегке. Так дорога даже лучше ощущалась, если говорить начистоту. Я относила себя к той группе людей, которым нравился процесс больше, чем итог — сам процесс путешествия прекрасен не меньше, чем место, где хотелось бы оказаться. Вся наша жизнь — это дорога, на которой периодически можно попасть в колдобину, споткнуться о выпирающую кочку или торчащий посреди пути обломок кирпича. Наверное, мне надо лишь свыкнуться, что смерть папы — своего рода та самая «колдобина». Электрички я жутко не любила, предпочитая метро, автобусы и те же маршрутки с нерусскими водителями, которых сколько ни проси осторожнее ехать — не перестают лихачить и сигналить проезжающим по встречной полосе знакомым водителям. Тем не менее, добраться до деревни можно было только на электричке, если не водить машину, но ещё после смерти мамы папа зарёкся садиться за руль, да и у меня обнаружилась боязнь легковушек. Так и вышло, что мы с Усоппом приземлились на сиденье-скамью в одном из вагонов возле окна — и только жди, когда назовут нужную станцию. Обычно я включала музыку на телефоне, когда путешествовала или просто куда-то ехала, но сейчас мне не хотелось слушать ничего, кроме тихого бормотания Усоппа, да постукивания колёс. Кроме нас в вагоне почти никого не было — то ли это и правда так, то ли это я ошибаюсь, а кто-то просто остался незамеченным. — Вздремнуть хочешь? — обеспокоенно спросил Усопп, когда я уложила голову ему на плечо. Он всё же немного костляв, хотя за целый год удалось его немного откормить, но не дай бог мне когда-нибудь придётся шутить про заметные со спины щёки… — Немного. — Зеваю, но зато не вру — из-за всего этого бреда, ужаса с содомом и гоморрой мне совсем уже не удаётся выспаться, хотя первые дни после папиной смерти я чуть ли не как сурок спала с редкими перерывами. Колёса постукивают, чуть шатая состав, что я чувствовала, когда мамин кулон, который я так и не сняла до сих пор, бился о мою грудь. Хотя бы голову с его плеча так и не стряхнуло. Кажется, я даже чувствовала, как он меня придерживал, чтобы я вообще вперёд носом не улетела. Деревня встретила нас своей тихой размеренной жизнью. Здесь были и постоянные жители, и те, кто приезжал сюда просто отдохнуть немного, но все встретили меня радушно… Чего не скажешь об Усоппе. Ярослав Григорьевич, например, был удивлён, когда увидел его, но всё перекрыл его восторг, когда дедуля меня узнал. — Лисонька, а вот я наконец-то тебя и увидел! Как же ты вымахала, а похорошела-то как! — Пенсионеров подчас так легко удивить… — А вот Вы ни разу не изменились, Ярослав Григорьевич, — отозвалась я, скидывая со спины рюкзак на траву. Усопп буркнул приветствие дедульке и ушёл открывать дом, чтобы проветрить его. — Как поживаете? Как Ваши яблоки? — Надеюсь, что в этом году урожай будет ещё лучше, чем в прошлом! Как там твой папка? Странно, что я его не вижу с тобой! Я знаю, что отпираться или врать нельзя в таких случаях, но сказать о том, что Петра Семёновича больше нет, было как-то на порядок тяжелее. Сил всё же хватило, и Ярослав Григорьевич помрачнел, когда я кратко рассказала ему о том, как пьяные мужики во время вызова наряда полиции истыкали его ножами. — Я даже не знаю, что сказать, дитё, право не знаю, — выдохнул дедуля, положив руку мне на плечо. — Даже не знаю, как ты так держишься, но я рад, что хотя бы с тобой всё в порядке, Лисонька… — Ну, я жива, а ещё у меня есть ещё один близкий человек, — проговорила я, кидая мимолётный взгляд на Усоппа, который всё никак не мог открыть окно на втором этаже. Ярослав Григорьевич неодобрительно покачал головой, но не стал ничего говорить — я хорошо помнила ещё с детства, что он — тот ещё расист, но не могу его винить, если многие зарубежники и правда хамоваты и бестактны. Хотя было бы лучше, будь он чуть более приветливым к Усоппу, даже если он ему не нравится — вежливость никто не отменял. Вещи мы распаковывали так же, как и собирали — всё прошло быстро, и теперь мы лежали во дворе участка на траве. За начало лета одуванчики быстро выросли, но какие-то соцветия всё ещё желтели подобно солнышкам, а какие-то уже были покрыты белым пушком парашютиков. День сегодня был на удивление прекрасен на погоду — тепло, дул лёгкий ветер, а облака плыли да плыли по голубому небу. Наверное, возьми я с собой блокнот с карандашами, то быстренько зарисовала бы те облака, которые вижу. — Вот это похоже на зайца! Во, уши видишь? — Ага… — А это — на кораблик! — На секунду я услышала тоску в его голосе и увидела, как палец дрогнул, указывая на то самое облако. Странно и забавно — мы оба остались без семей, зато есть друг у друга пока что. Не могу верить в то, что он останется здесь навсегда. Теперь я не уверена, что это зависит от нас, но он всё обещает и обещает то, на что повлиять не в силах. Мы почти ничего не делали сегодня, только лежали на траве да пялились в небо, а под вечер зашли в местный магазинчик, до которого пешком было минуть десять. Удобно всё же участок находился, ничего не скажешь. Уже ближе к девяти вечера мы поставили на стол пару бутылок простого пива, пару пачек чипсов, а ещё отварили перловку, которую стали есть вприкуску с копчёными куриными ножками. Я вспоминала времена, когда почти не готовила, потому что боялась к плите подходить. — Пиво не такое вкусное, как тот же «дизель», но вот это, вроде, многие мои одноклассники пили, — фыркнула я, открывая бутылку с помощью ключа от квартиры. — Не пробовал, но доверюсь твоему вкусу, — отозвался Усопп, открывая пачку чипсов с неизменным вкусом бекона. Вообще мы купили и со вкусом бекона, и со вкусом сыра, чтобы не обделять вкусовые рецепторы моего замечательнейшего парня — ему очень приглянулись именно сырные чипсы. В тот поздний вечер мы выпили по несколько бутылок пива под песни барахлящего радиоприёмника. Ещё бы шашлыка да картошки в мундире, но нам обоим было и лениво что-то делать именно сегодня. — Слушай, Усопп, вот что ты думаешь — мне и правда подошла бы короткая стрижка? — буркнула я, вспомнив реплику Лизы касаемо моих волос. На немного хмельную голову и не о таком задумаешься ни с того ни с сего. — Ну-у-у, — начал мямлить мой импровизированный собутыльник, — разве только по плечи. Я н-не говорю, что тебе длинные волосы не идут, просто ты всегда с ними мучаешься, а потом вообще бежишь ко мне, чтобы распутал их. Я, конечно, понимаю, что в мире не сыскать кого-то более умелого, чем я, в этом вопросе, но иногда это превращается в слишком запарный квест! — Ха, а подстрижёшь меня тогда, как вернёмся домой? Мне кажется, ты упоминал, что промышлял этим на корабле там, у себя дома — хоть гляну, что ты видишь на месте этих патл, хе-хе… — Они у тебя любые красивые, — буркнул совсем раскрасневшийся Усопп. Эх, как же мило он отпускает комплименты, но на бухую голову мне что угодно теперь кажется милым. Впервые конкретно так пью. Через час после последней бутылки мне знатно вдарило в голову, и мы оба сошлись на мнении, что пора идти на боковую. Детская спальня была маловата для двоих в плане спального места, потому мы заняли комнату бабушки и дедушки. Здесь пахло старостью, ностальгией. В последний раз я была здесь, когда ещё под стол пешком ходила — помню, как дедушка часто носил меня на плечах, а бабушка закармливала яблочными пирожками. Это всё как-то совсем сильно нахлынуло на меня, и стоило только нам обоим лечь на подушки даже поверх одеяла, как меня начало тянуть плакать. Я стала совсем уж эмоциональной после всего этого. — Эй, ну ты чего? — Усопп обнял меня, и теперь снова дышу его запахом. Смешно, но он всё продолжает пахнуть порохом, хотя не возился с ним бог знает сколько времени. Мне же запах немного напомнил полигоны для стрельбы из пистолета, куда меня папа водил. Я, правда, ничего тогда толком ему не ответила, а потянулась поцеловать его. Когда-нибудь мне будет стыдно с того, что я делаю в неадекватном состоянии, но что-то подсказывает мне, что Усопп свою долю радости получил, судя по тому, как он отвечал на поцелуи. Мы оба привыкли друг к другу и в этом, даже немного подналовчились. Следующий день начался с головной боли во всех смыслах словосочетания. Первое — похмелье. Уж точно не могла предположить, что с пива может так вынести. Второе — Усопп всё пытался вытащить меня из моей «ракушки», теперь уговаривая пойти гулять по окрестностям. — Да ладно тебе! Ну будто ты хочешь киснуть тут, в доме! — Мне и с дедушкиными книгами хорошо, я как раз заприметила у него «Графа Монте-Кристо»… — А ещё, я помню, слышал о речке неподалёку. Если пойдём гулять, то обязательно найдём её — можно даже искупаться, что думаешь? А вот об этом он лучше бы вовсе не говорил, потому что упоминание плавания у меня вызывало конкретную панику. Плавать-то я, к сожалению (или к радости?), не умела да и как-то не торопилась учиться. И всё равно этот кудрявый идиот (разумеется, я так его назвала в сердцах про себя с любовной интонацией) утянул меня на улицу дальше забора с калиткой. Надвинув на лоб капку и поправив бандану на голове, мы оба засеменили куда глаза глядят. — Х-ха-а-а, — выдохнул Усопп довольно, окидывая взглядом рощу, где мы оказались спустя час гуляний. — Скучал я по такому — эта деревня и правда похожа на мою собственную, аж крикнуть о пиратах захотелось! — «Крикнуть о пиратах»? — Ну, это долгая история, но я каждое утро влетал в деревню и орал как дурной, что пираты прибыли на остров, — чуть усмехнулся воспоминаниям Усопп, — и это делали мои младшие друзья. Вроде, я рассказывал тебе о них. — Да-да, и о Кае, помню, — вспомнила я, впрочем, без лишнего энтузиазма — у меня было не очень приятное предчувствие касаемо сегодняшнего дня. Надеюсь, интуиция меня подводит, потому что лучше быть беспочвенным параноиком, чем Вангой младше двадцати с пошатанной психикой. До речки мы дошли — её в том месте мост пересекал из деревянных брёвен. Никаких перил не было, да и сама дорожка получалась узенькой — по сути, это два-три ствола, которые криво уложили рядом друг с другом, при этом оставив щели такого размера, что нога застрянет в итоге. А ещё брёвна оказались слишком уж скользкими. — Бля-я-я-я-ять! — Л-лиса, ты в порядке? — О да, блять, я в порядке! — заорала я, вынырнув из воды и показав большой палец парню. Разумеется, это была грёбанная ирония. — Спасибо, что это мелководье, ну твою-то мать… Пожалуй, самое неприятное в ситуации было то, что я промокла в ледянющей воде, и теперь я стояла на крутом бережку, усыпанном ветками и сучьями, трясясь от холода. Полотенец у нас с собой не было — и как Усопп вообще хотел пойти плавать, интересно? В итоге мы пошли обратно, потому что я не горела желанием находиться в сырой одежде с возможностью заболеть. Вот как знала же, что что-то такое может случиться. — Ладно тебе дуться-то! Будто я знал, что ты свалишься в воду, — фырчал Усопп. Он-то теперь понял, что именно такие потуги едва ли будут оценены положительно. Типа, кто будет рад так внезапно окунуться в ледяную воду? — Блин, я снять футболку не могу… — Мне было плевать на то, что Усопп всё ещё был в одной со мной комнате, раз я без зазрения совести, стыдливости и иже с ними начала трепыхаться над футболкой. Хорошо под ней у меня был лиф от купального костюма, потому грудь не просвечивала, но мокрый хлопок плотно прилегал к ней — и всё же что-то было не так, и я всё никак не могла понять, что именно заставило меня взволноваться. Только потом я вспомнила, что не снимала маминого кулона. Сейчас же на его месте не было ни кулона, ни цепочки, на котором он висел. — Усопп, это пизда рулям, — выдохнула я судорожно, ощупывая шею, надеясь, что мне просто так холодно, что я не чувствую серебра. Холод камеры приветствовал так же, как старый друг может приветствовать тебя после долгого путешествия, когда ты показался на пороге его дома. Усопп поднимает голову и пытается понять, где находится, но чувствует он только две вещи — это сырость камня вокруг него и странную пустоту, давившую на голову.