Взойдет кровавая луна (Серия: Истребитель Вампиров; Часть 1)

– Он выкарабкается. Азирафель поднимает голову на звуки тихого голоса, метнув глаза в сторону двери, где стоит, нерешительно переминаясь с ноги на ногу, Анафема. Он отворачивается. - Не знал, что ты вдруг стала экспертом по физиологии вампиров, – огрызается он, но в его словах нет злости, только всеподавляющая, пропитанная тревогой бессонных ночей усталость.  Усталость от беспомощного бездейственного бдения, ночь за ночью слушая стоны и рыдания мечущегося в лихорадочном бреду Кроули, своими острыми когтями раздирающего в клочья безнадежно спутанные простыни и застеленный ими матрас.  Он полностью испорчен, матрас. Да и простыни тоже.  Азирафелю на это наплевать. Для него главное, чтобы выжил опутанный этими растерзанными простынями (не)человек.  Ему нужно надеяться, что это возможно. Ему это очень, очень нужно. Он вздыхает, нервно переплетая пальцы. Качает головой в знак молчаливого извинения.  – Прости, Ана, – шепчет он. – Я знаю, как вы все ненавидите его после всего, что случилось. Я… я должен признаться, что сам был довольно сильно потрясен, когда узнал, что человек, которого я начал считать одним из своих самых близких, самых лучших друзей, оказался одним из тех монстров, которых я был рожден истреблять.  Но дело в том…. – Он тянется к руке Кроули, безвольно лежащей на мокрой простыне после очередного жуткого эпизода. Бережно, благоговейно проводит пальцами по бледной коже. – …дело в том, что то, кем он является, не меняет ровным счетом ничего. Он все равно Кроули, все равно самый добрый, самый самоотверженный из всех, кого я знаю. И видеть его сейчас таким… в такой агонии…. Я… я просто…. – Он вновь поднимает на нее полный беспомощной, отчаянной боли взгляд. – Это пытка. Анафема проходит глубже в комнату, аккуратно усаживается рядом с ним на стул.   – Я тебе рассказывала про Агнессу? – как бы некстати спрашивает она. Азирафель недоуменно хлопает глазами. – Твою пра-пра-пра…. – Он вдруг умолкает, вспоминая свой разговор с Кроули в том заброшенном монастыре, разговор, с момента которого прошла, кажется, целая вечность. – Агнесса! – выдыхает он, пристально вглядываясь в ее лицо.  – Кроули упоминал какую-то Агнессу. Неужели это и есть… но это же не может быть она. Или может? Анафема улыбается, кивает. – Я тоже не сразу сопоставила все воедино, – говорит она.  – Далеко не сразу. Видишь ли, в своем дневнике она называет его Энтони. Она его достаточно хорошо описывает, очень детально. Но, скажу тебе честно, я сообразила, кто он, только тогда, когда он упомянул того мальчика. – Мальчика? Того… того, которого он тогда давно спас от Люция? – Уорлока, – подсказывает она с очередной улыбкой. Потом бросает взгляд на Кроули, и улыбка сползает с ее лица, сменяется гримасой сочувствия. – Что он тебе рассказывал про ту ночь, когда он спас Уорлока?  Азирафель пожимает плечами.  Кроули в тот момент не был особо в состоянии вести с ним какие-либо подробные беседы. Те обрывки воспоминаний, которыми он поделился тогда с Азирафелем, были как минимум бессвязными и невнятными.  – Не так уж много, – уклончиво отвечает он, пытаясь собрать в единое целое разрозненную картину сбивчивого, задыхающегося рассказа Кроули. – Люций собирался использовать этого мальчика для своего ритуала. Он послал за ним Кроули и еще несколько вампиров. Он… Кроули, то есть, передумал, я так понимаю. Решил вместо этого спасти мальчика. И он… как я понимаю, он привел этого мальчика к Агнессе, чтобы та его спрятала. Анафема хмыкает, поджав губы. Переводит взгляд на Азирафеля. – Он говорил тебе, что чуть не умер тогда? – Он ч-ч… Н-нет… не говорил. Анафема понимающе кивает.  Достает из своей сумочки пожелтевшую и потрепанную временем книгу в кожаной с золотым тиснением обложке.  – Агнесса пишет, что обнаружила его на пороге своего дома без сознания с маленьким мальчиком на руках, – говорит она, положив книгу себе на колени с благоговением, причитающимся многовековому сокровищу. – На них обоих было так много крови, что она думала, они мертвы. Пока она не попыталась взять мальчика на руки, а тот ни в какую не захотел, чтобы его забирали от вампира. Вцепился в него, как маленький осьминожка, и орал во все горло. Она фыркает, бережно проводя пальцами по рельефным буквам на обложке. – С ним, кстати, все было в порядке, с мальчиком я имею в виду. Ни царапины. А вот твой друг….  Агнесса пишет, что он был так тяжело ранен, что был не в силах кормиться сам. Агнессе пришлось зарезать одну из своих коз, сцедить ее кровь в миску и поить его с ложечки.  Анафема поднимает голову, встречаясь взглядом с оторопело глазеющим на нее Азирафелем. Губы ее трогает горькая усмешка. – Можешь себе представить какого это было кормить вампира с ложечки? Азирафель не может.  Все, на что Азирафель сейчас способен – это еще крепче вцепиться в руку Кроули и попытаться заставить работать свое до боли сухое горло. – Кроули сказал мне, что был ранен, – умудряется выдавить он. – Он не говорил, что было настолько серьезно.   Анафема кладет руку Азирафелю на колено, легонько сжимает пальцы. Улыбается, мягко и ободряюще.  – Он выжил, – напоминает она. – Вот, что важно. Он выжил тогда, выживет и теперь.  Он достаточно сильный, ты должен в это верить. Азирафель качает головой. Сглатывает тяжелый, неприятно сдавливающий горло ком.  – Тогда он вступил в драку с кучкой вампиров из его же клана и, согласно тому, что ты сейчас мне рассказала, чуть не погиб, – глухо хрипит он. – А теперь он пытается пробиться сквозь целые легионы этих тварей, пытается перебороть многовековую сверхъестественную силу, которая хочет взять его под свой контроль. И я ничем, абсолютно ничем не могу ему помочь. Как ты можешь смотреть на него и утверждать, что он достаточно сильный для этого? – Он указывает свободной рукой на Кроули, на лежащего без сознания, мелко и хрипло дышащего Кроули, чье бледное лицо – слишком бледное даже для вампира – перекошено гримасой жуткой боли даже в бессознательном состоянии.  – Как ты только можешь так го….   – Потому что теперь он борется, чтобы вернуться к тебе, – твердо, уверенно вставляет Анафема. – Он знает, что ты здесь рядом, Зира. Он знает твой запах, знает твой голос. Он уже смог пробиться один раз ради тебя там в Дартфорде. Он сможет сделать это еще раз. Ты просто должен в него поверить. В глазах щиплет от слез, и Азирафель крепко сжимает их. Резко кивает. – Откуда ты все это знаешь? – От Агнессы. Он вздрагивает, когда чувствует, что она положила что-то ему на колени. Открывает глаза, недоуменно пялясь на старинную книгу в кожаной обложке. – Тебе стоит почитать, что она пишет о твоем друге, – говорит Анафема, подбадривающе похлопывая его по колену, пока он осторожно, нерешительно кладет дрожащую руку на темно-зеленую обложку. – Думаю, тебе это будет интересно.   Она встает, собираясь уходить. Потом вдруг останавливается, поворачивается обратно к нему. – И, кстати, чтоб ты знал, – она встречает его размытый слезами взгляд; смотрит открыто, сочувствующе, – я его не ненавижу. Никто из нас его не ненавидит. – Она на секунду запинается, добавляет, слегка склонив голову, – Ну, то есть, господин Шедвелл все же наверно немного зол, но это больше потому, что ему из-за гипса трудно зажигать свою трубку. Да и вообще, мне кажется, что ему очень даже нравится все то внимание, каким его балует Марджори с момента происшествия. – Она качает головой, посмеиваясь над каким-то воспоминанием, делиться которым она явно не собирается.   – Короче, я хочу сказать, – заключает она, – что мы все за вас болеем, Зира. За вас обоих. Мне важно, чтобы ты это знал. Она выходит из комнаты, прежде чем Азирафель успевает выдавить из безжалостно сдавленного горла ответ. *** Сознание возвращается со сладким запахом какао и старых книг, легким шорохом переворачиваемых страниц, устойчивым биением поблизости знакомого сердца. Это похоже на сон, на прекрасный, ничем не опороченный сон – нечто уже недостижимое после того неотвратимого кошмара, который живет в его воспоминаниях. И ему вдруг безумно, отчаянно не хочется просыпаться. – Я знаю, что ты очнулся, Кроули, – родной голос журит где-то рядом, – так что, будь добр, открой глаза. На какой-то момент его охватывает по-детски упрямое желание притвориться еще немного. Подержать закрытыми глаза, замедлить биение сердца и дыхание…. Ему и не помешал бы дополнительный отдых. Он до сих пор чувствует себя так, будто его пропустили через мясорубку. Голова тяжелая, мысли тугие как патока. Во рту сухо как в песчаной пустыне.  Но он прекрасно понимает, что, рано или поздно, ему придется платить за содеянное. Так что нет смысла оттягивать неизбежное.  Он медленно разлепляет глаза, обводит взглядом знакомые очертания комнаты Азирафеля, солнечный свет, льющийся через открытое окно, и сидящего на стуле рядом с кроватью Азирафеля, наблюдающего за ним с выражением усталого облегчения  и тревоги на лице.    – Ну вот. – Азирафель улыбается ему, устало, но счастливо. – Как ты чувствуешь себя, дорогой? Кроули отводит взгляд, не в силах выносить ту откровенную, незаслуженную радость, что плещется в уставших голубых глазах.  Опускает свой взгляд ниже. И застывает при виде гипсовой повязки, охватывающей запястье его друга. В памяти всплывает воспоминание, яркое и жестокое: пальцев его собственной руки, обхвативших это запястье, сжимающих его, раздавливая хрупкие кости.     Он нервно сглатывает, чувствуя, как к горлу подходит тошнота. Резко отводит взгляд от неопровержимого доказательства своей мерзкой сущности, как жалкий трус, коим он и является.  Это его рук дело. Он это натворил. Он. – Тебе не стоит здесь быть, – хрипит он. – Вот как? Да неужели? – насмешливо парирует Азирафель. – И что же, скажи на милость, привело тебя к подобному заключению?   И он, не дожидаясь ответа, наклоняется к Кроули и прикладывает тыльную сторону ладони к его лбу. И Кроули на мгновение замирает, застыв на месте словно олененок под прицелом, а в воспаленной памяти, застигая его врасплох, всплывает другое воспоминание, воспоминание о жизни, которую он, как ему казалось, давным-давно забыл. Воспоминание себя маленьким мальчиком, немногим старше Уорлока, когда Кроули вытащил его из лап других вампиров; воспоминание о том, как он лежал больным в кровати морозным зимним утром; как его мама клала руку ему на лоб, проверяя его температуру и с неодобрительным беспокойством цокая языком…. Он отдергивается, инстинктивно, подсознательно, и морщится, встретив обиженный взгляд Азирафеля.   – Тебе надо держаться от меня подальше, ангел, – повторяет он, стараясь добавить в свой слабый как тростинка голос немного рыка. – Я серьезно. Губы Азирафеля сжимаются в тонкую недовольную линию.  – И с какой стати мне это делать? Кроули таращится на него, недоумевая. С трудом приподнимается в сидячее положение. – Ты такой умный, – шепчет он, растерянно качая головой. – Как может кто-то настолько умный быть таким глупцом?  Азирафель отшатывается от него с выражением потрясенного возмущения. Открывает было рот, чтобы ответить. Кроули не дает ему такой возможности. – Я - монстр, Зира, – напоминает он безжалостно и с горечью в голосе. – По-моему я достаточно хорошо уже это доказал.   Азирафель расправляет плечи, вызывающе задирает подбородок. – И чем же именно ты это доказал… а? Неужели тем, что спас Адама? Или, может, Уорлока? Или меня… больше раз, чем я могу сосчитать? Или, может, тем, что рисковал своей жизнью ради всего человечества? В резком ответе за ширмой сарказма читаются нотки гнева, и этот гнев – как раз то, что Кроули заслуживает. С гневом он может справиться. И он с готовностью принимает его на себя. Подливает еще масла в этот огонь. – Я чуть не убил тебя, – шипит он, наклоняясь вперед и обнажая свои клыки перед лицом Азирафеля – убедительное напоминание.  – Я выпил из тебя почти всю кровь.                   Азирафель бледнеет, но не отстраняется, как ожидал того Кроули. Не вздрагивает от страха и отвращения при виде его зловещих клыков. – Да, выпил, – подтверждает он таким спокойным голосом, как будто он говорит о погоде. – И я тебя прощаю. Из горла Кроули вырывается низкое, беспомощное рычание. Он встает, отталкиваясь от кровати. Тяжелой походкой проходит мимо Азирафеля и начинает возбужденно мерить комнату шагами. – Как… как ты можешь так спокойно об это говорить? Как ты можешь…? – Потому что ты остановил себя. – Азирафель тоже встает в полный рост. Делает маленький, осторожный шаг в сторону Кроули, успокаивающе выставив перед собой руки.  – Ты остановил себя, Кроули. Ты был при смерти, и ты все равно смог остановить себя. И, если ты помнишь, я позволил тебе пить мою кровь. Настоял на этом даже. Кроули перестает вышагивать по спальне. Отступает, спотыкаясь, от медленно приближающегося Азирафеля, и взгляд его безошибочно скользит к замотанному в гипс запястью Азирафеля. – А как насчет этого? – спрашивает он, мотая головой на поврежденное им запястье. – Это ты тоже позволил мне сделать? А Шедвелл позволил мне сломать ему руку?  – Он тормошит рукой свои и без того безнадежно взъерошенные волосы, яростно дергая за спутанные локоны. – Боже мой, Зира, я же мог всех вас убить тогда. И нет никакой гарантии, что я этого не сделаю!.. Вся эта сила, эта жажда крови…. Я не мог удержаться.  Я опасен, неужели ты не понимаешь?    Азирафель двумя быстрыми шагами пересекает оставшееся между ними расстояние. Обвивает пальцами своей здоровой руки запястье Кроули, нежно, но настойчиво притягивая его руку к себе.  – Я не боюсь, – говорит он все тем же раздражающе спокойным тоном. – Ты сумел преодолеть влияние навязанной тебе многовековой сверхъестественной силы. Ты, хоть, сам понимаешь, насколько это потрясающе? Насколько ты потрясающий?  Насколько уникален?   Он улыбается Кроули. Его улыбка – такая легкая, дрожащая – и все равно умудряется озарить весь мир Кроули.  – За всю историю этой планеты еще не было ни одного вампира, который смог бы сохранить свою человечность так, как это смог сделать ты, Кроули. Никогда. Ты… тебе действительно нет равных, дорогой мой. Он ослабляет свою хватку, короткие пухленькие пальцы лишь слегка касаются кожи запястья вампира, но Кроули не убирает руки. Стоит неподвижно, как будто опутанный невидимой сетью этого эфемерного прикосновения. – Знаешь, что я сделал первым делом, когда Анафема сказала мне, куда ты пошел? – шепчет Азирафель, и Кроули не может отвести взгляд от нежных, завораживающих пут голубых глаз.  – Я испугался. Я испугался, Кроули, потому что я подумал, что никогда тебя больше не увижу. Что ты отправился на эту свою глупую, глупую самоубийственную миссию, и я никогда уже не смогу сказать тебе, как много ты для меня значишь.    – Ангел…. – В горле у него до боли, до удушья сухо. Рука в легкой хватке Азирафеля дрожит.    – Я люблю тебя, Кроули.   Пальцы Азирафеля вновь сжимаются вокруг его запястья, а голос, наоборот, становится мягче. И он звучит так уверенно, так уверенно, что бесполезное сердце Кроули на мгновение запинается, а потом пускается в сумасшедший, отчаянный галоп. – Я люблю тебя, и мне невыносима сама мысль о том, что я могу потерять тебя. – Я чуть не убил тебя, Зира, – хриплым, дрожащим от волнения голосом выдавливает он. Потому что ему кажется, что это стоит подчеркнуть еще раз. Потому что он все еще помнит тот пугающий багровый туман, который накрыл его сознание, застилая и подавляя его. Помнит всплеск невероятной силы, растекающейся по его венам; осознание того, что он способен одним пальцем раздавить стоящих перед ним жалких людишек; почти непреодолимое желание сделать именно это….  – Ты… ты не можешь лю-любить…. – Но я люблю. – Азирафель поднимает загипсованную руку, легонько проводит прохладными, нежными, ласкающими пальцами по воспаленной коже лица Кроули.  – Я очень, очень люблю. И вообще…. – Он вновь улыбается, шире, теплее. – …как говорится, «чуть» не считается.   – А то, что я сломал тебе и Шедвеллу кости? – пытается он возразить еще раз, и вскрикивает от неожиданности, когда Азирафель резким движением дергает его за руку и загребает в свои объятия. – Агнесса была права, – с нежностью в голосе журит его Азирафель, крепко прижимая его к себе здоровой рукой, и вампир чувствует, как растворяется в коконе его объятий, дрожа и чуть не плача от их открытой, всепоглощающей теплоты.  – Ты действительно до невозможности упрямый старый дурак. Его рука еще крепче сжимается вокруг Кроули, объятия становятся почти отчаянными. Голос над ухом Кроули хрупок, дрожит от переполняющих его эмоций. – И я не могу представить свою жизнь без тебя. Поэтому, прошу тебя, никогда больше не заставляй меня этого делать. Кроули закрывает глаза, зарываясь носом в плечо Азирафеля, вдыхая его запах, тот самый запах, который прорвался сквозь кровавую пелену управляющей им древней силы, помог ему обуздать эту силу, загнать этого зверя обратно под свой контроль. Он цепляется за него так же отчаянно, так же крепко, и дыхание его сбивается в попытках снова взять себя в руки, обуздать слезы, которые, как видно, назло ему намерены проливаться из-под крепко сжатых ресниц. Но это бесполезно. Бесполезно. Потому что внутри него как будто что-то треснуло от пылкого, искреннего признания Азирафеля. Как будто железные тиски, зажавшие его сердце в тот момент, когда Азирафель узнал, кто он на самом деле, разорвались от этих слов, давая ему наконец возможность вдохнуть полной грудью. – Не буду, – хрипло выдавливает он, оставляя попытки сдержать слезы.  Вместо этого сосредотачивает свое внимание на тепле обнимающих его рук, на биении дорогого ему сердца. – Не буду. Я… ох, ангел, я тоже тебя люблю. *** – Ну что ж, все пошло не совсем так, как планировалось, не так ли. – Ты меня в этом винишь? – Хастур недоуменно вздергивает бровь, глядя на сидящего напротив напыщенного говнюка.  – Твой братец должен был прийти один… Гавриил. Черноволосый мужчина наклоняется вперед, ставя локти на стол. – Во-первых, господин Ла Виста, – протягивает он, угрожающе сузив фиолетовые глаза, – буду тебе признателен, если ты будешь обращаться ко мне как господин Фелл. Я терпеть не могу дерзких фамильярностей. – Он с отвращением кривит губы. – Особенно от вашей породы. А во-вторых, когда ты позвонил мне, чтобы доложить о своем прогрессе, ты сказал буквально следующее: «Мы все уладили.». Так что, объясни мне, пожалуйста,…–  Его голос переходит в низкий, угрожающий рокот. – …каким образом это у тебя называется «уладили»! Хастур морщится от возрастающей громкости голоса его собеседника. Напоминает себе еще и еще раз, что ему пока еще нужен этот безумно раздражающий его смертный. Потому что, на данный момент, у него ничего нет. Ни контактов, ни связей. Все, что у него осталось – это его внутреннее чутье. То самое, благодаря которому он свалил так быстро, как только мог, из той трижды проклятой часовни, когда все начало идти наперекосяк, чудом избежав полного уничтожения. А теперь его чутье говорит ему, что этот человек может оказаться ему полезен, если он грамотно все обыграет. Поэтому он сжимает руки в кулаки и прячет свои клыки обратно. – Я же сказал тебе, – рычит он. – У нас возникла неожиданная проблема. – Неожиданная проблема. Ты имеешь в виду того назойливого вампира, которого ты и твои дружки пытались угробить уже последние 400 лет?  Того, который умудрился уничтожить весь ваш клан и еще кучу вампиров в придачу? Ладони Хастура отзываются жгучей болью там, где давно уже заострившиеся когти наконец пронзили кожу. – С Кровлей мы разберемся. – Вот как? – Гавриил не выглядит впечатленным. – И кто же будет с ним разбираться, а? Если я не ошибаюсь, твой босс теперь – всего лишь жалкая горстка пепла на полу какой-то ветхой английской церквушки. – Я. – Ты? Этот смертный теперь просто в открытую над ним смеется. Хастуру приходится использовать всю свою силу воли, чтобы не перепрыгнуть через стол и не свернуть этому засранцу шею. – Да, - шипит он. – И ты. – Его щека дергается, губы расплываются в хищной, острозубой улыбке. – У меня есть план.