И дом, и камин, и крепость

— Приехали, — говорит Торговец, и Анна, вздрогнув, просыпается. Даже непривычно оттого, что телега, запряженная старым, но пока еще крепким мулом, едет не по непредсказуемой горной тропе, а по широкой, ровной дороге. Впереди — огромный мост. И Скайхолд. Он просто огромный, даже удивительно, что крепость так легко прячется в горах, и найти дорогу к ней сложно, если не знать наверняка. Анна ждала этого момента почти месяц, и сейчас от осознания, что она оказалась перед чем-то древним, по-своему великим, у нее перехватывает дыхание. Скайхолд живой: даже сейчас, ранним утром, он полон звуков. Солдаты обливаются потом на тренировочной площадке. Стук деревянных мечей и щитов слышен даже у ворот, там, где рабочие, перекрикивая друг друга, распределяют доски и камни. Торговец оставляет Анну и Интенданта, который говорит быстрее, чем думает, а из-за сдвинутой на глаза шапки почти невозможно рассмотреть его прыщавое лицо. Тот отсылает Анну к Аптекарю, лысому и бородатому, с покрытыми шрамами руками. Аптекарь, задав несколько сухих вопросов, морщится и, сказав что-то про очередной примитивный ум, отправляет ее к Военному Врачу. Военный Врач даже не смотрит на нее. Говорит только: — Наконец-то лишние руки. А потом: — Перевязывай. А потом: — Держи. А потом: — Зашивай. А потом: — Поешь и возвращайся. Анна перевязывает, держит, зашивает. Пропускает замечание про еду мимо ушей, потому что не чувствует голода, только усталую панику: она привыкла к виду крови, но раненых в этом импровизированном госпитале слишком много. У кого-то под повязками — отрубленные конечности. У кого-то — жуткого вида раны, пусть и чистые, уже подживающие. Анна не лекарь, и это единственное, что Военный Врач слышит из миллиона ее возражений. Он дает простые — на словах — но тяжелые на деле задания, и за ними проходит полдень, а потом и солнце начинает клониться к закату, чтобы затеряться где-нибудь в горах. Военный Врач впервые смотрит на Анну в упор, когда начинает смеркаться, и кто-то из солдат приносит фонарь. Он замирает, как будто удивлен, неприятно поражен, а затем говорит, отрывисто и четко: — Слишком смазливая, от солдат отбоя не будет. Не возьму. Анна ожидает этого меньше всего. Она не думает, что Скайхолд примет ее с распростертыми объятиями, и ей нужно место здесь, чтобы отвоевать свое право остаться. Она может уйти на все четыре стороны в любой момент, прямо завтра утром, но все же хочет задержаться — хотя бы для того, чтобы вернуть Рыцарю его плащ, уже выстиранный, пахнущий травами, а не кровью. Она произносит, так же медленно, так же отрывисто, так же четко: — Думаете, вместо меня завтра появится кто-то другой? А потом добавляет: — Не думаю, что кого-то из них волнует, как я выгляжу. У Военного Врача широкое лицо и уставшие серые глаза. Борода густая, седая, неухоженная, но он не выглядит старым. Кожа слишком гладкая, а морщины намечаются только на лбу, потому что он часто хмурится, когда осматривает раненых. У него нет ресурсов, нет лишних рук и нет выбора. — Это сейчас не волнует, — говорит он устало и поднимается с колен. — Отбиваться будешь сама. Кто-то из солдат приносит им еду: наваристый бульон с кусочками мяса и свежий хлеб, еще теплый, с хрустящей корочкой. Анна не смотрит солдату в лицо, когда благодарит его, и не запоминает ни голоса, ни имени. Собственные руки с непривычки кажутся ей очень тяжелыми: так тяжело не было даже через месяц после смерти Лекаря, когда голодные волки осмелели и подошли слишком близко к деревне. В деревне никогда не было охотников, и жители выживали сами, гнали опасность от своих границ и защищали семьи. И однажды посреди ночи у дверей Анны появилась целая колонна раненых. Никто из них не умирал, но всем было очень больно. Чем меньше остается бульона, тем больше становится усталости. Военный Врач теперь смотрит на Анну внимательно, будто ждет, что она вот-вот в чем-то ошибется, и ее можно будет с чистой совестью отослать подальше. Анна бросает на него короткие взгляды, но сразу опускает голову. Она знает: чем скромнее будет вести себя сейчас, тем меньше внимания привлечет потом. Она невольно ждет колкостей, грубостей или едких комментариев, но Военный Врач только кивает на палатку, в которой хранятся скудные припасы для госпиталя, и говорит, что пока она может остановиться там. Анна раскладывает спальный мешок и засыпает сразу же, как только забирается под одеяло. Она просыпается от холода совсем скоро, задолго до рассвета, и засыпает снова, как только накрывается сверху двумя плащами — своим и тем, что принадлежит Рыцарю. И это всего лишь первая из множества холодных ночей, которые ждут ее впереди. *** — Травница, — говорит Военный Врач на следующее утро, когда, наконец, начинает слушать. Анна говорит коротко, рассказывает только самое необходимое — то, что нужно знать человеку, с которым она будет работать бок о бок. — Уже лучше. Зануда будет меньше ныть, что тратит свои таланты на примитивные зелья. «Зануда» — наверняка Аптекарь, но Анна не уточняет. Зелья даются ей тяжело, как и всем людям, в которых нет ни капли магии, и совсем не кажутся примитивными. Сегодня она проводит с людьми гораздо меньше времени. Военный Врач отводит ее в замок, в какой-то огромный неуютный зал в подземельях. Он объясняет, что когда-нибудь здесь устроят настоящий госпиталь — и лучше бы милорду Инквизитору поторопиться и дать указания строителям до того, как наступит зима. На двух массивных дубовых столах небрежно разложен эльфийский корень. Анна начинает перебирать его, не дождавшись указаний — в конце концов, это то, для чего ей не нужны советы — и Военный Врач уходит, не сказав ни слова. Ближе к полудню здесь становится оживленно. Появляется огромная бочка с водой, несколько котлов, бесполезных, пока негде разжечь огонь, бочонок с гномьей огненной водой, пара огромных ножей и массивные деревянные доски, еще один стол. Солдаты приносят несколько огромных мотков некрашеного хлопка — на повязки — и к вечеру, добравшись до них, Анна находит массивные острые ножницы. Она чувствует себя намного лучше здесь, чем среди раненых, потому что хотя бы сразу понимает, что нужно делать. Работа дается ей легко, и она не чувствует неудобств — разве что мерзнут руки, даже в перчатках. Голос в голове напоминает: «Если не привязывать себя к одному месту, как к Дому, то Дом будет всегда там, где ты». Анна — сама себе и дом, и камин, и крепость. Она хранит весь уют внутри, поэтому ее не так беспокоит комфорт снаружи. Но низкие сводчатые потолки все равно давят, и редкие возможности выйти на воздух бодрят и сильно поднимают настроение. Она не работает с улыбкой, как Мельничиха, и не ворчит на все, что под рукой, как Пекарь, но все же чувствует, как вкладывает какую-то часть себя в каждый отобранный корень, каждое найденное соцветие. Она откладывает стебли и листья отдельно — те бесполезны и для настоев, и для зелий, потому что в них совсем мало целительных свойств, однако они очень хорошо пахнут: сладко, но ненавязчиво. Этот аромат очень стойкий. И в огромной крепости, где не всегда хорошо пахнет, он явно пригодится. *** Когда Анна выходит на воздух вечером, вокруг уже темнеет. В горах это происходит быстро, ночь наступает резко, будто мир одномоментно накрывают темным куполом. Звезды здесь горят очень ярко, созвездия видны отчетливо, и небо кажется очень близким. Военный Врач тоже смотрит на звезды, когда Анна подходит к нескольким неровным валунам, которые служат им местом для отдыха. Ее ужин — печеные овощи и снова свежий хлеб — уже здесь, и она ест так же молча, как вчера, прекрасно понимая, как после долгого дня, наполненного воплями и стонами, нужна тишина. Ей самой было тихо практически весь день, а Военный Врач все время находился здесь. Анна поднимает взгляд, оценивая его усталость. Чем больше становится армия Инквизиции, тем меньше у него остается времени на сон и хоть какой-то отдых. — Мало кто задерживается, — словно уловив отголоски ее мыслей, неожиданно произносит Военный Врач. — Сама понимаешь, работа тяжелая. Анна молча кивает. Она не знает лучшего способа добиться доверия, чем внимательно слушать. — Инквизиция щедро платит, но и много требует взамен, — продолжает Военный Врач, поставив рядом с собой пустую миску. — Если ты не сможешь проживать так каждый день, лучше отказаться сразу. — Я думаю, — медленно произносит Анна, бросив короткий взгляд в сторону вечернего патруля, который поднимается на стену неподалеку от них, — что все же стоит попробовать. Вам нужна помощь, а мне — место. Военный Врач хмыкает в бороду, слишком тихо, чтобы можно было понять — одобрительно или нет. Он молчит довольно долго, и Анне кажется, что разговор закончен, но затем он внезапно произносит: — Если ты прячешься от правосудия, это плохое место. Наш Тайный Канцлер рано или поздно об этом узнает. Но если дело в ревнивых ухажерах или властных родителях — Инквизиция тебя защитит. Анна поворачивает к нему голову и смотрит на него с удивлением. Отблески костра, горящего неподалеку, делают его лицо суровее, старше. Военный Врач смотрит без выражения, вероятно, он говорит то, что считает уместным сказать каждому, кто попадает под его опеку. — Спасибо, — отвечает Анна, опустив взгляд. — Я не прячусь. Мне просто нужно место. — Как твое имя? Вопрос застает ее врасплох. Людям редко требуются имена, и обычно достаточно Травницы. Так легче запомнить и ничего не перепутать. Она уже называла имя здесь, когда говорила с Интендантом, уверенная, что тот ничего не запомнит в той суматохе, которую сам же и создает, но вот Военный Врач — другое дело. Они будут видеть друг друга каждый день, до тех пор, пока Анна не уйдет. Если, конечно, она уйдет. Но, в конце концов, это всего лишь один человек в огромной крепости, наполненной людьми. Голос в голове протестует, приводит множество аргументов, но имя — это не конец света. Конец света — это огромная трещина в небе, от которой сейчас остался только зеленый шрам. И, подумав, она говорит: — Анна.