Городской романс

      Электрическая лампочка мигнула и погасла. Женщина лет шестидесяти всплеснула руками.

      – Знаешь, Лушенька, где самое большое зло таится?

      Внучка обхватила руками коленки, прижимая их к себе. Обычно с таких слов начинались бесконечные рассказы бабушки о леших и ведьмах, домовых и русалках.

      – Где? – пискнула девчушка, мысленно представляя себе что-то вроде замка с железными воротам, за которыми непременно по всем правилам сказочного жанра должен был скрываться Кощей. Однако, в этот раз что-то пошло не так. Бабушка фыркнула:

      – В жилконторе, внученька. Опять проводка коротнула, а ведь я электрика ещё неделю назад вызывала, понос их прошиби! Вот, а нам с тобой мучиться со свечками. Раньше чем завтра проводку нам не сделают.

      Гремя дверцами подвесного шкафа от старого советского образца кухонного гарнитура, бабушка Поля искала свечки. Как и все женщины, родившиеся в Советском союзе она обладала запасливостью белки, стойкостью оловянного солдатика и лютой ненавистью к творчеству Максима Горького. Видимо сказывалась психотравма, полученная в школьные годы. Наконец, из недр выкидыша советского мебельного производства были извлечены с десяток парафиновых свечей, лежавших там как раз на такой случай.

      С трудом втиснув свечку в горлышко стеклянной бутылки-"чебурашки", бабушка Поля чиркнула спичкой.

      – Сейчас, Лушенька... Сейчас будет немного лучше.

      Малюсенький огонёк заплясал на фителе свечи. Луша как завороженная смотрела на него, боясь, что только отведёт взгляд и это маленькое чудо погаснет.

      Вообще-то все нормальные дети проводили летние каникулы у дальних и ближних родственников в деревнях. По инерции ещё со времён Советского союза считалось, что дети лучше растут и развиваются на свежем воздухе. Вопроса с чего бы воздуху быть свежим если пресловутая деревня располагалась в трёх десятках километров от местного химкомбината, ни у кого не возникало. Сказано, что в деревне нет автомобилей, а мотоцикл Урал, принадлежащий деду Ивану не в счёт, значит так оно и есть.

      Обычно Лушины школьные подружки тоже разъезжались на лето по деревням, чтобы в сентябре рассказать о безумных тусовках в местных клубах культуры, где вчерашний младший помощник руководителя сельского клуба, сегодня носил гордое звание диджея всея деревни и устраивал умопомрачительные тусовки под зажигательные песни "Руки вверх", полулегальных "Тату" и других мэтров начала двухтысячных.

      У девочки со странным именем Лукерья с этим были некоторые проблемы. Мама предпочитала проводить лето "в режиме холостой женщины" как она это сама называла, сплавив дочь к бабушке, проживавшей в самой обычной двухкомнатной хрущевке. Отец давным давно был с матерью в разводе и отцовский долг предпочитал отдавать рублями, искренне полагая, что алименты это его единственная обязанность по воспитанию дочери.

      Нет, с бабушкой Полей было даже интересно, она покупала сникерсы и чупа-чупсы, разрешала смотреть телевизор хоть до полуночи и даже купила единственной внучке, CD-плеер, вещь по тем временам модную и далеко не дешовую. Но вот похвастаться походами на дискотеки Луша не могла. Но это было чуть попозже же, а пока девятилетняя девочка сидела, с замиранием сердца глядя на огонек свечи и слушала бабушкины сказки.

      – Домовые... Начинаются дурацких журналов вот им и чудится не весть что, – ворчала Поля, вспоминая дневной разговор с соседкой. Та битый час жаловалась на происки домового, явно злобного и к их семье настроенного агрессивно.

      – А если и в правду домовой? – спросила Луша.

      Бабушка отмахнулась как от назойливого комара.

      – Где? Тут? В её халупе? Да она не помнит где у неё чистые носки лежат. А мужик у неё трезвый бывает в двух случаях: либо пропил всю зарплату ещё вчера, либо приступ язвы скрутил. Да я, если хочешь знать, местных домовых всех поимённо знаю... У Таньки из домовых только подвальная крыса захаживает да и та не часто.

      Сплюнув, пожилая женщина продемонстрировала, что она обо всём этом думает. Вообще, соседка Танюха баба была не плохая, но уж слишком несобранная. Из тех, что умудряются сунуть батон в холодильник, а потом два часа искать его. Однако, все свои потери списывала не на свою рассеянность и мужа-алкоголика, умудрявшегося из под носа супруги унести последнюю банку магазинной тушёнки на закуску, а на домовых, якобы шаливших у неё в квартире.

      – А ты веришь в домовых, бабуль? – спросила Луша.

      – А что бы в них не верить? – пожала плечами бабушка, деловито сновавшая на кухне и мывшая посуду при слабеньком свете свечи.

      – Ну я не знаю, – пожала плечами Луша, – Наша учительница говорит, что их никто не видел и, значит, их нет.

      – Напомни мне: твоя учительница чёрные дыры в космосе видела?

      Луша удивлённо заморгала, не понимая к чему бабушка клонит.

      – Нет, наверное... – неуверенно произнесла она.

      Вытерев руки об полотенце, бабушка деловито убрала чайные чашки в шкаф, потом повернулась и хорошо поставленным лекторски тоном произнесла:

      – Вот видишь! А между тем она утверждает, что чёрные дыры в космосе есть. Что за несправедливость? Дыры так есть, а домовых нет? Хотя и тех, и других она не видела.

***

СЕМНАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

      – Лукерья Ильинична! Вы не забыли, что послезавтра надо обработать папоротники? – окликнул молодую женщину мужчина лет шестидесяти.

      Лукерья обернулась, улыбнулась и энергично закивал головой, делая вид, что она не впервые об этом слышит. Была у её непосредственного начальника такая привычка: сначала забывать сказать подчинённым, что он от них ждёт, а потом искренне недоумевать почему они этого не сделали.

      Вообще-то папоротники в городском ботаническом саду и без обработки были раскидистыми и зелёными как во времена динозавров. Разве что на несколько метров помельче. Но если Николай Владимирович считал, что их надо обработать, то лучше было с ним не спорить. Впрочем, вот конкретно сегодня папоротники её мало интересовали.

      Выйдя за ворота ботанического сада, молодой специалист в области ботаники – Лукерья Ильинична пошла в сторону автобусной остановки. За столь оригинальное имечко благодарить стоило её маму, которая назвала дочь на зло своему тогдашнему мужу и отцу этой самой дочери, который со свойственным некоторым мужчинам упрямством, требовал назвать дитя Валерией или хотя бы Софией в полном согласии с тогдашними веяниями моды.

      – В гробу я видала тебя и Валерию с Софией! – скатываясь в истерические нотки, верещала его супруга и молодая мать. – Я, значит, почти сутки корячилась, рожая её, а имя так ты будешь придумывать? Как захочу, так и назову! Захочу назвать Глафирой или Лукерьей так и будет!

      Вообще, матушка считала это крайне остроумным и пересказывала эту историю дочери буквально каждый её день Рождения. Луша мысленно сокрушалась, что в тот момент её истеричной родительнице не пришло в голову ничего более или менее адекватного, выпивала залпом бокал шампанского и с самым серьёзным видом продолжала слушать бесконечные рассказы матери о том, как непутёвая дочь порвала белые копроновые колготки в первый же свой день в школе или о том, как в три года Луша наелась мандаринов в новый год и покрылась зудящими корочками. Не то, чтобы ей хотелось раз за разом это выслушивать, но мама считала эти рассказы чем-то вроде семейной традиции.

      Лукерья была типичным представителем "непутёвых детей". При чём в это понятие каждый вкладывал что-то своё. Например её матушка считала, что дочка могла бы уделить внимание тренажёрному залу, косметологам, визажистам да и вообще научиться, наконец-то, отличать одежду мировых брендов от шедевров, произведённых рукастыми азиатами на подпольных фабриках не только по ценнику, но и по качеству товаров. Однако, эта наука Луше упорно не давалась.

      На то, что дочка самостоятельно поступила в университет на биофак, отпахала там несколько лет, грызя гранит науки и вышла вполне себе дипломированным специалистом, мама упорно забывала.

      Позвонив в очередной раз по телефону, мать объясняла:

      – Лушенька, детка, ну не могу же я сказать Верочке, что моя старшая дочь работает рядовым сотрудником в ботаническом саду, – вкрадчивым голосом вещала мать.

      – Да твоя Верочка вообще не в курсе, что у тебя есть старшая дочь. Равно как и твой Паша, – вздохнув отвечала Луша.

      – А ты считаешь, что это нормально, когда у тридцати пятилетней женщины имеется дочь двадцати семи лет? – парировала мать.

      – Так тебе далеко не тридцать пять!

      – Так Вера-то об этом не знает!

      – Тогда какая разница где и кем я работаю если в её картине мира меня вообще нет?

      – А вдруг она узнает? Это же стыда не оберёшься!

      В этом была вся мама. Один неудачный брак с отцом Луши она успешно компенсировала многочисленными любовниками, каждый из которых был чуть моложе предыдущего. Остановиться в смене партнёров по кровать её заставили страх получить статью за совращение несовершеннолетнего если она решит найти себе мальчика ещё моложе, и внезапная беременность. Таким образом выбор пал на несчастного Пашу, которого схватили, что называется за жабры, прижав к стене беременным животом, обещание обязательно вскрыть вены и сдать в турфирму путёвку в Мексику. И если первое его совершенно не впечатлило, то отмена халявной поездки в Мексику для вчерашнего студента, а сегодняшнего друга сердца моложавой хозяйки спа-салона, было куда более серьёзной угрозой.

      Павел был на десяток лет моложе того возраста, который его супруга официально приписывала себе и почти на двадцать моложе её реального возраста. Впрочем, до паспорта своей суженной его так и не допустили, так что ему тоже приходилось довольствоваться "парадно-выходным" возрастом супруги, только догадываясь сколько же ей лет реально. А Лукерья, согласно версии, озвученной ему, была младшей сестричкой его супруги. Другими подробностями генеалогического древа возлюбленной он и не интересовался.

      – И не забудь, завтра день Рожденья Ангелины! – назидательным тоном сказала телефонная трубка голосом мамы.

      – Да-да, в отличии от тебя я всегда помню кого и когда надо поздравить.

      – Луша, не надо быть такой букой, я же извинилась, если хочешь, мы сходим с тобой в ресторан. За мой счёт. Пусть будет вместо подарка.

      – Мама, я терпеть не могу твои пафосные рестораны, ты же знаешь...

      – Можно не говорить так громко? А если бы рядом был Паша? Как бы я ему это объясняла? Ладно, до завтра, чмок!

      Лукерья бросила сотовый телефон на диван и пошла переодеваться. В этом была вся её мама: вечные крайности между амплуа "обиженной матери" и "заботливой старшей сестры". Наверное Щукинское училище в Москве в лице её матери могло бы получить одну из лучших актрис, но с актерской карьерой у неё как-то не срослось и теперь она оттачивала навыки на окружающих.

      У самой Лукерьи были дела куда важнее чем дискутировать с матерью, тем более что подарок сводной сестре она давно уже купила. Достав из пакета длинные пахучие стебли, девушка принялась перебирать их, отщипывая самые молодые и здоровье листья. Наперстянка как раз вошла в самую силу, самое время заготавливать, что называется впрок. А разговор с мамой может и подождать до завтра.