Numb love

Нет, он был не сильно занят. Когда Ви заканчивала — они как раз начинали. Распотрошенное нутро Арасаки воняло, манило к себе падаль, и первыми на запах стянулись Мусорщики. Этих всегда хватало вдосталь, и кружащие вокруг дроны не успевали выжигать накатывающие тараканьи волны. Следом прикатили Валентинос в зеркальных очках и на золоченых тачках, и покрестили из ПП местную инквизицию Милитеха. «Шестерки» и «Когти» сработали почти единодушно, размазав остатки первой партии корпоратов по стенам в форме американо-японского граффити. Шельмы мараться не пожелали, зато наблюдали за происходящим в прямом эфире. Мальстрем пилили из Уотсона дольше всех — даже медленнее, чем свиные туши стероидных мышц из Пасифики. Так что к появлению обоих вечеринка уже вовсю пульсировала кровавым душем. И когда, наконец, прибыл он сам — веселье как раз перешло в третий акт. — Дум-Дум?! — мимо пробежал хохочущий Ларс, выкрашенный в бордовый. — Смотри, дохуя как стильно, а?! Он потряс перед ним чужой оторванной рукой с перебитыми пальцами и завивающейся татуировкой «Any Sin Can Be Forgiven». С чем не поспоришь — с тем не поспоришь. Первая «дум-дум» пуля разворотила чей-то мозг напротив — слишком много мягкого мяса, чтобы разбираться. Система в этом месиве различала своих и чужих с погрешностью примерно в пятьдесят процентов. Суперпозиция живых и мертвых. Вторая вбилась в бритого парня с золотым крестом на гладкой груди, распустилась лепестками по центру «солнышка», смешав хром и плоть в фарш с осколками. «За что?! Я же не корп», — прочитал по глазам. Ты не корп. Но ты и не свой. Дальше он не считал. Давно не плясал со смертью вот так — под руку и вприсядку. Положение в банде обязывало думать головой и за себя, и за того парня; но на некоторые приглашения отказывать моветон. Так и постареть можно. В него стреляли — ну, разумеется — и даже попадали в то, что он называл мышцами. За десять минут повредили резервный аккумулятор, основное сердце, фильтр легкого и что-то еще — по мелочи. Не больно и не горячо — почти скучно. Система услужливо сообщила, что с вероятностью в пятьдесят процентов следующее попадание может стать фатальным. Или нет. С вероятностью в пятьдесят процентов. Ларс пробежал в обратном направлении — оторванная рука теперь была приторочена к его поясу, как катана, и влажно хлюпала по бедру. В левой и своей — он тащил чью-то голову с высунутым напоказ раздвоенным языком. Ларс очень громко смеялся — громче, чем сам Дум-Дум — и почему-то постоянно спотыкался. Система сообщила, что это — Валентинос, и в него нужно стрелять. Мигнула, передумала и поправилась: не Валентинос — Коготь. Но стрелять все равно нужно. Ставила в приоритет единственное, что в Ларсе оставалось живого — чужие конечности. Дум-Дума сшибло на землю. Лязгнул металл, резервный аккумулятор воскрес из мертвых, хотя нахрен был сейчас не нужен. Над головой пролетел рой самонаводящихся снарядов, и группа «шестерок» патриотично легла все как один, укрывшись полосатым флагом. — Дум-Дум! — восхитился Томми, лежа сверху могильной плитой весом в сто двадцать. — Ты пришел! — Съебись, — прохрипел он. Тяжело не было — просто Томми загораживал обзор квадратной башкой, еще и вонял луковой рыбой. Томми встал, подал ему руку. Дальше они продолжали спина к спине. Шумно сталкивались наспинными пластинами, когда хохотали. Без слов подгоняли друг другу патроны. Томми об этом будет рассказывать всей банде еще с год, потому что пиздиться с корпами рука об руку с Дум-Думом — почетно и зачитывается в репутацию. И Ройс с этой байки точно не слезет, потому что дрочить Дум-Дума — его личная слабость. К моменту прибытия пяти неповоротливых Арасаковских минотавров на Плазе остались только те, кто не умел или не мог уйти вовремя. И остатки запчастей от растащенных корпоратов. Дум-Дум уже брел к своему Торнтону — извращенному чудовищу, в котором не осталось ни унции заводского металла; хромал больше обычного из-за смещенного центра тяжести, подтягивал за собой ноги и руки, низко смеялся. Хорошая мясорубка. Душевная и сладкая. Авто-система наконец соизволила выдать весь ворох пропущенных: 7.21 a.m. Инородное мясо в поле обнаружения. 7.23 a.m. Кривая попытка взлома системы. Да это же angel! Даю доступ. 7.25 a.m. Повреждение левой двери. Нахрена стекло расколотила? Вандалка. 7.37 a.m. Хищение чипсов из бардачка. 7.43 a.m. Плачет. Дум-Дум впечатал обе ладони в машинную раму окна пассажирского. Металл скрипнул о стекло и сплав, протянул за собой царапины пополам с чужой кровью. Ви тут же испуганно вскинулась — глаза сухие и спокойные — и уставилась в ответ. Сердце заколотилось, но распознав знакомый паучий диод, послушно снизило обороты. Дум-Дум недоверчиво усмехнулся. Просунул голову в разбитое стекло, наклонился к ней — так что алый свет провалился вовнутрь ее зрачков. Ви не отодвинулась. Почти вибрирующий язык насмешливо прошелся по ее губам, разводя их в стороны; толкнулся о ровные белые зубы. Она моргнула, через мгновение уже обхватила его за шею рукой. Выдохнула ему в рот опасно тихий стон, потерялась, подаваясь навстречу. Его хромовые зубы рванули поджившую ранку на теплой губе, пустили соленую кровь, и он с рычанием слизал ее, вдохнув запах гари с мягкой кожи. Ви всхлипнула, надавливая на шею, вжимая его губы в свои, и столь же резко оттолкнула. Пришла в себя. Дум-Дум паскудно усмехнулся. В ушах до сих пор вяз грохот перестрелки, а на языке — чужая кровь. И ее. Ее тоже. Выдохнул перегретым хромом и жженым порохом: — Ты мою «Вдову» зачем поцарапала? Ви нахмурилась. Черная вдова. Ну конечно же, у этого исполинского бронированного монстра было имя. Женское. — Я… — непроизвольно слизала алую каплю с уголка губ. — Устала тебя дожидаться. Не на улице же было стоять? Его усмешка стала резче, вкуснее, и дыхание ушло в низкий диапазон. — Взломала бы систему. Открыла изнутри. — Сложно, — она не стала лукавить. — Хитрая защита. Кто ее ставил? — Я. Острые осколки прошлись вдоль шеи, когда он оттолкнулся назад, мешая рваную синтокожу с остатками собственной крови. Усмехнулся жадному, бессмысленному взгляду Ви, протянувшемуся вдоль его мышц и торчащих проводов. Обошел монстрообразного, выпирающего наростами Торнтона с другой стороны, громыхнул дверью и наконец сел внутрь. Машина натужно просела, загорелась индикаторами. Он выплавил ее своими руками, почти выковал, как проклятый меч в адском горне — она пережила бы и взрыв ядерной. — Ты ранен? — Я не могу быть ранен, принцесса. Синтетическая кровь внутри кипела. Ви поджала уголок губы и вроде как отвернулась. У нее задрожали пальцы, и она зажала их между коленями, одно из которых выглядывало гладким и белым из прорехи на штанине. Он не удержался, наклонился — почти упал на нее — впечатал рот в дышащую жизнью кожу, прошелся зубами и языком. Невозмутимо вернулся в исходное, пока Ви оглушенно наблюдала за ним. Подключился к терминалу; уже вытаскивал инструменты и запчасти, когда она начала говорить, стартовав как будто с середины предложения. Слушал, крутил на себе винты, менял то, что можно было поменять сейчас и без необходимости перезагрузки. Успокаивался. Оказывается, это принцесса разнесла башню Арасаки. Башню — целую башню — в одиночку. Смешера. Какую-то херню в подвале с японским названием. Вынесла полбазы. Скромно пояснила: «Мне помогала Альт». Альт — это девочка Сильверхенда, что ли?.. Причем здесь она? Дум-Дум видел ее человеческий профиль, когда она тяжело дышала на пассажирском, откинув на спинку голову. Волосы спутанные и чересчур длинные — идиотская привычка — за них легко схватить, чтобы разломать череп о ближайший мусорный бак. Его дреды, по крайней мере, могли ударить током. Ви вколола себе МаксДок. Который по счету. Заляпанная кровью, потом, грязью, сажей и маслом. Как будто выползла прямиком из мальстремовской мастерской или из мясорубки, через которую они пропускали химозное мясо. Он хотел бы прижать ее сейчас, прямо здесь, выпить с кожи всю дрянь — так, чтобы вместо нее выступил горячий пот. Его чертовски вело от живых органических запахов, особенно после той демонической оргии, которую она выпустила на свет, разворотив недра Арасаки. Он был восхищен. — Уже говорил, что мне нравится твой стиль. Правда, не уверен, — он кивнул в сторону дымящей над кварталом башни; втянул смесь «синего стекла» и «дорфа», — что вы с Фарфоровой договаривались именно об этом. — Капелька импровизации, — хрипло выговорила Ви. У нее были мертвые глаза. Без вопроса обхватила его руку с ингалятором за запястье и подвела ко рту, чуть наклоняясь вперед. Вдохнула, когда он нажал на инжектор. Дум-Дум проследил, как появился тепло-розовый язык, когда она приоткрыла губы, прошелся по раструбу ингалятора и исчез обратно. За стеклом кружился пепел, подсвеченный поздними лучами. Свет пульсировал, отражался на погасшей, тусклой радужке Ви, слоями опадал на угольно-черный капот. — Джонни? — спросил он, когда она разжала пальцы на его руке. — Отбыл. Этот короткий ответ дался ей с таким трудом, что половину слова он расслышал только благодаря имплантам. Ви следом усмехнулась, подняла руку, вывернув ее тыльной стороной и отворачивая рукав: — Передал тебе привет напоследок — автограф на память. Не знаю, что там. «Благословляю вас на счастье, дети мои, — просканировал Дум-Дум выведенное смолью. — Встретимся в зазеркалье». И ниже: «The hunter becomes what he hunts». Парень любит долгие прощания, да. — Мне срезать этот лоскут с тебя? — хмыкнул он. — Раз на память. Ви не ответила, посмотрела серьезно, со тщательно запрятанной надеждой. Тем более странно прозвучал ее вопрос: — Как часто ты убиваешь? Дум-Дум пожал плечами. — Не каждый день. Она опустошенно отвернулась — ее наконец-то начало накрывать. Истерикой или трипом. — К Вектору? — спросил он ровно, пока она была еще способна отвечать. Отрицательное движение головой. — Знаешь какой-нибудь схрон? — Неловко пояснила: — Надо залечь на дно. Арасака будет меня искать. Он не спрашивал, почему она не попросит о помощи своих друзей. Друзей — жалко. Мертвые друзья хуже, чем живые. С ним же — другое дело. — Тогда помоги с этим, — он щелкнул, открывая заднюю панель внедорожника; кивнул Ви в сторону массивного генератора, занимавшего половину «Вдовы». Она понятливо ухватилась за толстый плетеный шнур и воткнула его в разъем Дум-Дума, когда тот повернулся к ней спиной. Ласковое царапающееся электричество потекло по венам. Ка-айф.        Отвез ее на заброшенную базу — бункер в пустошах со старым, еще ворочающимся генератором. Вместо двери — люк, погребенный под сгнившим мусором, пеплом, сухими ветками, частично заваленный камнями. Их единственная и неудавшаяся точка в пустошах. Он хорошо помнил это место. Отец сунул его сюда перед пятнадцатилетием. Сказал, у него должок перед боссом банды — а банде нужны люди. Боссов с тех пор сменилось больше двух десятков. Дум-Дум пережил их всех. Спустился первым — потому что темно, а инфракрасное зрение только у него — врубил генератор, включил свет. Здесь пахло сгнившей дрянью, вокруг истлевшие тряпки, пыль, чьи-то забытые в спешке вещи. Ходил по коридорам, включал свет, воду, всю эту выжившую из ума электронику, которая еще помнила его самого и его глаза. Они были голубыми. Одна из комнат показалась ему уютнее другой — в ней лежал еще пригодный матрас, сохранился стол и железный шкаф. Жить можно, да и на стенах почти не видно крови. Лампы медленно разгорались, и когда он шел обратно, в центральную комнату — перед глазами плыло прошлое. Довольно-таки поганое, если бы кто-то его спросил. Призрак Ви все еще был там, прислоненный подрагивающим телом ко ржавому столу. Она бессмысленно водила взглядом по стенам, щурилась. Ее карие Кироши лагали, температура поднималась и падала, блокаторы и стимуляторы охлаждали и кипятили кровь. Процессор, система, механика — пережили не лучший день в ее жизни. Между Ви-до-Арасаки и Ви-после-Арасаки была одна большая разница, но это все еще была Ви, а не прыгающий в чужом скафандре Джонни. Она посмотрела на него, когда он вошел. Плотнее скрестила на груди руки — жест чисто рефлекторный, но очень беззащитный. Странно, подумал он, как она могла убить Смешера? Смешно. Правда, смешно. — Спасибо, — Ви криво улыбнулась. — На сколько я могу здесь остаться? — Это бесплатный курорт, — Дум-Дум прислонился к краю стола напротив, сложил на груди руки. — Сейчас не сезон, так что селим задаром. — А-а… Мальстрем и благотворительность, — усмехнуться в шутку у нее не вышло. Он прижал к лицу ингалятор в знак согласия. «Требуется диагностика. Харе догоняться — масло уже из ноздрей вытекает». Оно действительно подтекало. Ничего, впрочем, критичного. Гораздо опаснее выглядело то, что клубилось в глазах Ви; то, что сейчас текло ядом по его собственным искусственным венам. — Это правда… — Ви прочистила горло, как будто это могло сделать ее голос уверенней, — …что вы пишете особые брейны? «Онемение»? Старые слухи. Они сняли один такой с покойным Смешером порядочно давно. Специфическая вещь — возможность почувствовать заветное «ничего». Свои клиенты нашлись и здесь; вроде кто-то даже использовал эту дрянь в порядке психотерапии — для ребят с высокой эмпатией. — Большой и страшный секрет. Конфиденциальная, или как там ее, блять, тайна, — он прищелкнул языком. — Мы вообще брейны не снимаем, ты о чем? — Нет, серьезно, — Ви нервно улыбнулась. — Как это? Дум-Дум наблюдал за беспокойными движениями ее сцепленных на животе пальцев. Гадал, откуда и зачем пришел этот невинный вопрос, на который ей так жизненно важно получить ответ. — Это липа. По большему счету. Твой, — он сам не понял, как дернул губой, — риппер — хорошо ставит? — Охуенно. — А до него — другие были? — Один. Случайный, — лицо Ви болезненно стянуло. — Не смог подключить нервы правильно. Было больно. Нарывало и ныло, пока Вик не переделал. — М-гм, — Дум-Дум кивнул. — Ощущения до конца не уходят. Превращаются в боль — поначалу. Потом тело начинает от нее тупеть, и мозг привыкает. Но для этого требуется время. Не все доживают. — И наркотики? — Конечно, — он едко усмехнулся. — Спустя пару лет это единственное, что бьет прямо в мозговые центры. Шевелит нейроны. Пускает ток. — Это… помогает смириться? — Смириться с чем, Ви? — не собирался так вкрадчиво, но по-другому не получилось. Ви посмотрела рассеяно и пусто. Он почти увидел в ее зрачках вместо своего отражения — мелькающие кадры с камер Арасаки. Сеть взломали с час назад, разослали запись во все концы — это шоу войдет в золотой фонд даркнета. Дум-Дум видел, что было до; видел, что стало после. Никто не может в одиночку пройти кровавой мельницей через сотню людей и остаться неизменным. Особенно, если способен чувствовать все то, что сделал с другими. Люди не убивают людей. Такая вот простая истина. Ви не ответила, и он примерно знал, что будет дальше. Видел по ее мелко трясущейся коленке, по скрюченным пальцам правой руки, по спазмированному горлу. Подошел медленно, простым жестом взял за подбородок, повернул к себе. — С днем рождения, принцесса, — он не издевался. — Сегодня смерть сплясала без тебя. Ви всхлипнула, наконец-то выворачиваясь мясом наружу. Потянула его за провода и механику, вцепилась в плечи руками. Отчаянно впилась губами, случайно зацепившись за один из лицевых имплантов, и Дум-Дум в который раз почувствовал на языке соленую, вязкую кровь, смешанную со сладкой наркотической слюной. Неправильно. Вкусно. Подхватил ее под бедра, разводя ноги шире, толкнул по гладкому алюминиевому столу. Черт, он просто соскучился за эти тридцать часов. Ничего такого. Она наконец-то начала трогать его, как надо — прожимала пальцами синтетику и хром, запускала их внутрь, мазала подушечками по забрызганной алым коже. С силой тянула его за дреды, вынуждая отклонить голову, и бродила губами и зубами по шее — щекотно. Голодная дыра имени Джеки внутри нее расширилась, жадно чавкнула, проглотив еще и Джонни, и теперь, видно, тянулась и к нему. Он слышал, как она смеется почти беззвучно; как дрожит и рычит утробно, прихватывая его ухо зубами; как пытается добраться до сердца своими слабнущими пальцами, раздирая плотную синтокожу, но раз из раза натыкается на непроглядный хром. Она остановилась так же резко, как начала. Едва надавила ладонями ему на грудь, по обеим сторонам от накладки Т-образного импланта, вынуждая отступить. Наклонила голову и разрыдалась в хлам. Ревела зверем, плакала сухо и без слез. Дум-Дум не сопротивлялся, когда она снова потянула его на себя, но уже по-другому: обняла руками и ногами с такой силой, что сломала бы обычному человеку ребра или шею. Просто положил левую руку ей на затылок как есть, в перчатке; прижался губами к уху. Бормотал несвязную хрень, сам не понимал, какую, и неловко, устало поглаживал ее спутанные, грязные волосы. Он не пытался ее обнять. Ви была слишком дерганой, а он мог случайно переломить ей хребет. Так что он просто стоял неподвижным големом, и только тихонько ворочал пальцами у нее на макушке, пока она не перестала биться. Это напомнило о сотнях, если не тысячах, ребят и девчонок, прошедших посвящение в Мальстрем. Решивших, что они смогут проглотить себя новых безболезненно и ловко, заменив кайф от кожных рецепторов на синтетическую дурь. Они все приходили к нему позже — развязные, наглые, перегретые. «Просили» больше своего крохотного калибра и заканчивали там же с панической атакой. Падали на пол, обнимали за ноги, просили не уходить. Он и не уходил. — Почему ты мне помогаешь? — приглушенный голос, прижатый к щеке, отдался вибрацией в датчиках. Она отодвинулась, посмотрела снизу-вверх с самым серьезным выражением. Дум-Дум пожал плечами. Обожал такие вопросы. «Я вызвонила тебя среди ночи — почему ты приехал?» «Я купил у тебя антрацит — почему ты мне его продал?» Потому-блять-что. — Просто я добрый, — приложил ко рту раструб машинально; скрылся ото взгляда за дымом и выдохом. — Добрый и смешной. Ты не заметила? Не собирался отвечать — не сейчас, не когда-либо потом. Хотел бы чаще трепать языком — пошел бы в комики. Холо мигнуло пробившимся сквозь оболочку бункера сообщением — каким-то из. Еще немного, и Ройс будет орать так, что его услышат не только в Пустошах, но и на той стороне континента. Ви понятливо вздохнула и чуть толкнула его в грудь ладонями, будто и правда могла сдвинуть. Кивнула медленно и себе, и ему. — От имени штата независимого отеля «Калифорния» я желаю себе сладких снов… — пробормотала она. Дум-Дум нихрена не понял, но на всякий случай проникся. И вышел.        Ви открыла глаза, и ничего не изменилось. Сырая, протухшая темнота поджала щупальца, отступила в самую черную свою тень. Голодно облизнулась. Он пришел, когда она спала, и ушел, когда она спала. Услышала только пугающий рев отъезжающего прочь монстра, который, несмотря на эмблему, был столь же похож на Торнтон, как сам Дум-Дум — на человека. Звук вывернулся изнутри кошмара, сплелся со сном, и крик Ви ударился о стены, эхом разошелся по червеобразному телу бункера. Она не могла дышать первые полминуты, беспомощно шарила по груди в поисках ингалятора, как закоренелый астматик. Не сразу вспомнила, что разделась прежде, чем лечь. Так и лежала: голая, озябшая и в чужой запекшейся крови. Минутой позже врубила душ. Ржавая жижа глухо ударилась о рифленый пол; труба заходила ходуном, выплевывая изнутри слизь и грязь, закровоточила старостью. Мучительно ледяная вода стянула мышцы и пальцы. «…застудишь», — оборванное воспоминание из детства. Чей-то голос и чуждая интонация — заботливая. Она нашла свою одежду где-то между комнатами, в скрипящим стоном коридоре, и так и не смогла к ней прикоснуться. Костюм отливал смятой змеиной кожей, глазел напоказ темными пятнами чужих раздавленных жизней. Ви обошла его по кругу на кончиках пальцев. На столе в неровном свете лампы появились пакеты. Кислотно-яркие и новые — въедливые пятна на теле пропахшего гнилью бункера. Она разворошила их с опаской, вытащила консервы, бутыли с водой, разноцветные пачки. Вспомнила длинные продуктовые линии, железный привкус в воздухе, концентрацию гормонов в подозрительном, запаянном в вакуум мясном куске. Прикусила язык. Все, что лежало в пакетах — было не из All Foods. Он мог бы взять забесплатно у своих, не разбираясь. Вообще не был обязан разбираться в еде, которая ему практически не нужна. Мог бы просто забыть о том, что она ей нужна. Такая откровенная, бьющая наотмашь забота, ничем не прикрытая — ровно, как и его оголенные провода и сырая механика. Это было слишком. В конце концов, она никогда не бывала в месте, худшем, чем эта долбанная консервная банка, пропахшая плесенью и ржавеющим металлом. Въевшиеся в стены пятна крови даже не нужно сканировать, чтобы разглядеть. И тем не менее она была здесь и здесь — было безопасно. От этого осознания Ви проревела — глухо и навзрыд — следующие пару часов. Бродила туда-сюда, вминала стены разбитыми костяшками, размазывала новую кровь поверх старой. Валялась на матрасе, завернутая в пропахшую ветхостью нестиранную простыню, закусывала уголок — и плакала снова. Боль выходила изнутри жирной нефтью, выкачивалась наружу, но все равно не кончалась. И рассказать о ней — некому. Связь под землей не работала, и телефон разрядился, и холо она вырубила, чтобы ее нельзя было отследить на радаре. Заперлась в сырой черной темноте, спряталась в узком лазе подбитым тараканом с оторванной половиной тела, и не желала выползать на свет. Ведь они правда оторвали ее у нее. Оторвали Джонни. Она не знала, что это будет так больно. Успокоилась спустя минуты или часы — в темноте это неясно и неважно. Принялась бродить по стылым коридорам с дрожащим фонариком в дрожащей руке. На запястье, локтях, плечах вязли свежие и старые кровоподтеки; лопались мокрые ожоги, но под стимуляторами она не замечала. Половина дверей открывалась с проржавевшим скрипом — неуютно, недовольно. Половина не открывалась вообще. Одна из комнат — запертая, заколоченная металлом о металл — не поддавалась до последнего, и это почти вывело ее из себя. Она ввалилась внутрь, отбив остатки здоровых мышц и разума. Обнаружила там же прохудившуюся железную койку и истлевшие незапечатанные коробки с хламом. Мальстрем явно планировали покинуть убежище, но в итоге все равно отбыли в спешке. Ви шарила по вещам и тряпкам голыми руками, царапаясь о выступающие пластины пола. Выудила из недр памяти этого места и забытые, поврежденные чипы; и ворохи бумаг и даже виниловых пластинок. Сколько им лет? Двадцать, тридцать? Была здесь и фотография. Что-то около дюжины парней и девчонок — кто с хромом, кто без — стиснутых в неподвижном, внезапном снимке на фотоаппарат старой, почти допотопной модели. Так называемую классику. Дата на обратной стороне стерлась до неузнаваемости. Остался только месяц — июнь. И еще, осторожная усмешка на лице щуплого, угловатого парня в пятне гаснущего фонарика. Один из многих, в самом углу — почему она его узнала? Ее вырвало желчью секундой позже на пол и выцветший картон. Тот промялся, характерно звякнул нутром, когда пальцы сдавили крышку коробки. Ви вытащила «на свет» табачные пачки, пакетики с непонятный дрянью и еще — сомнительные бутылки, полные того, что вполне возможно, могло бы ее убить. Ну, теперь она была не так уж и против.        В мерцающем свете умирающих ламп; в стылом отравленном сумраке; на дне затонувшей подводной лодки обмелевшего каньона Найт-Сити… …A blind man lost, in the streets Она встала на носки, вытянула руки кверху, запрокинула голову. Шаг и еще шаг. Вытянуть ногу, крутануться, переступить с одной на другую. Прогнуться назад так глубоко — чтобы свело поясницу и мышцы вытянутых рук. Старый проигрыватель хрипел голосом Джонни — ранними, сырыми композициями, которые сейчас можно найти разве что на китайском рынке; и теми заезженными, от которых сводило зубы. «Black dog» на повторе — одна из них. Звук вбивался в стены, отражался чудовищным, утробным эхом. Лампы пугливо вздрагивали, перемигивались пятнами света на проржавевшем полу. Бокал с немыслимо старым пойлом из бутылки без этикетки — ладно лег в руку. Ви сделала глоток, поклонилась невидимой публике, обвела рукой «зал» так ровно, что жидкость, обнятая стеклом, не шелохнулась. «Зал» рукоплескал воспоминаниями Джонни. Воспоминания остались — а Джонни исчез. Исчез въедливый голос, усмешка будто бы за спиной, невидимая рука, поддерживающая за плечо. Так всегда происходит, верно? Люди приходят, пожирают тебя, как саранча — все, что сумеют забрать — и оставляют в полной тишине. Темноте. Немоте.        Ты бежала всю жизнь, малышка Валери. И, кажется, ты все-таки… умерла? Но ничего не закончилось.        Мама, мамочка… Я так потерялась. Ты понимаешь?..        Я не хочу рождаться обратно. Свет перевернулся, он больше не греет. Я хочу вниз, вниз…        Железное тело бункера застонало натужным скрипом, лязгнуло петлями, вскрывая непроницаемую оболочку. За углом, за тонкой гнутой фанерной стенкой разошелся звук, ударился о пол тяжелым дребезжанием. Она не ждала его и ждала. Got a bad feeling that I need to feel Ви обернулась, наклонила голову. Алые моды мигнули из мертвой темноты. Black dog runs at my side — Добро пожаловать на вечеринку, — произнесла бархатно хрипло; раскинула в стороны тонкие светлые руки, как крылья. Моды наклонились, высветили ее обнаженное тело сверху-вниз, поднялись обратно. Проследили новое движение — летящий оборот вокруг собственной оси. Дум-Дум не шевельнулся, когда она опасно покачнулась, но все-таки удержала равновесие. Между носками его армейских сапог и «сценой» лежала резкая подрагивающая граница светотени. Ви, беззвучно смеясь, опрокинула в себя бокал. Протянула ему руку навстречу так, что кончики пальцев на миг скрылись в сумраке. Потянула на себя, из тьмы на свет, и Дум-Дум качнулся вперед. Сделал широкий, тяжелый шаг, непонимающе усмехаясь. — Я сошла с ума? — спросила она искренне, кладя обе ладони ему на грудь. Он пах чужой кровью. — Да, — мягко, хрипло. — Тебе страшно? Он улыбнулся по-настоящему, почти добро. Наклонился к ней. — Я работаю с Ройсом, Ви. Она мелодично рассмеялась, обняла его рукой за шею. Доверительно прошептала в самые губы: — Ви здесь больше нет, — улыбнулась. — Это похороны. Для нее. И поминки… для Джонни! Взялась за его кисть, снова обернулась вокруг своей оси. Почти порхала вокруг металлического остова Дум-Дума, и он не успевал поворачивать голову. Неподвижный взгляд, расслабленные губы, отсветы бликующих ламп на острых титановых выемках. — Понимаешь, Дум-Дум? — она прерывисто смеялась, как будто ее через слово шпиговали свинцом. — Ты понимаешь?.. Я умерла, я теперь в аду! Наконец-то! Это был тако-ой долгий путь вниз… Он усмехнулся. Осклабился. Его голова наклонялась и покачивалась, когда он изучал ее с разных углов, будто снимал с тела слепок. «Несанкционированное сканирование — идет запись со внешнего устройства». Ви рассмеялась еще громче, отключая защиту. Дум-Дум подхватил ее за талию, приподнял так, чтобы ее пульсирующее кровью обнаженное тело могло вжаться в его металл, странно подстраиваясь — как механизм к механизму. Прошептал хрипло, насмешливо: — Лилит… Ви задохнулась. — …Первородный грех. Его губы растянулись в чудовищной механической улыбке, обнажая сверкающий оскал и черно-металлические пластины, уходящие внутрь его тела. Вшитые в мясо почти внахлест. Она не спрашивала, откуда он приехал и что до этого делал. Видела по чуть дерганным движениям механических мускулов и выражению того, что осталось от его лица. Вдыхала терпкий мускусный запах перегретых проводов с металлическим послевкусием. Он едва ли понимал, где находится. Опасный городской сумасшедший. Джонни бы сказал, она добровольно распнула себя на Голгофе. Почти как Джошуа Стивенсон. Жаль, что уже не скажет. Ви облизала сухие губы напротив, скользнула вдоль ряда зубов с пугающе острой кромкой. Продолжила целовать — пожирать — его лицо губами, жадно перехватывая каждый новый стон, отдающийся рычанием; вторящий низкому пению Самураев. Run run Tonight is the night that we run Она смеялась и плакала, блестящие слезы очерчивали ровный полукруг, стекая под подбородок — он был не против. Просто ощупывал ее руками безо всякого смысла. Под ребрами, на животе, на бедрах, царапал несточенными гранями, прожимая до новых синяков. Шумно вдыхал запах, ведя ноздрями вплотную к коже — и царапаясь тоже. — Ты ведь ничего не чувствуешь? — лихорадочно шептала Ви, водя по нему ладонями, запуская пальцы между проводов и хромовой плоти. — Ты немой, Дум-Дум. Онемевший. Зачем тебе это?.. — Ты — нет, — фраза, как вырванная из горла. — Могу смотреть. Как ты течешь. Пахнешь. Почти воешь, принцесса. И тебе нужно больше… Последняя фраза опалила ей ухо. The hunter becomes what he hunts — Ты ведь можешь… можешь… — голос задрожал; она ходила по грани, резала себе ноги и не могла остановиться. — Ты сможешь меня убить? Он не дернулся и не удивился, только покачал головой. Угольно-черный сплав пальцев лег ей на горло. — Никогда не проси о таком, Ви. A bloody moon, portending doom Another cruel day, coming soon Она осклабилась, вжимаясь губами ему в щеку, не опуская век, медленно проносясь сквозь алое свечение — перед глазами плыли слепые волны. Пара движений — и все закончится. И ей даже не нужно сопротивляться. Она не сможет в него выстрелить. Она ничего не сможет сделать. Он принял ее такой, какая она есть. — Вся эта механика, — шелестела она. — Электроника. Гидравлика, пневматика. Ты… отрезал себе ноги. И руки. Даже лицо. Боже, Дум-Дум, ты отрезал себе лицо… Она обхватила руками его скулы. Слепок с фотографии, выжженный на сетчатке, проступил в воспоминаниях — и напротив тоже. Как будто бы два разных человека. Нет, не так. Человек и зверь. Смогла бы она сама встать на этот край? — Это всего лишь тело, — он усмехнулся. — Но и я тогда — тоже всего лишь тело? — Нет, пока ты относишься к этому по-другому. Найт-Сити не видал более честного и откровенного человека, чем он. И Найт-Сити нечего было на это сказать. Tonight is the night that we run