our thunder inside

DPR IAN — Scaredy Cat DPR IAN — No Silhouette

      Проходят дни, а луна всё такая же красивая.       Своим ярким сиянием она освещает крышу дома, на который Минхо затащил Джисона в эту тёмную ночь. Гитара в хановых руках смотрится гармонично, даже когда тот сидит на старой лавочке возле потрёпанной двери, ведущей в подъезд. Пока Минхо курит на самом краю, Джисон ласково перебирает тугие струны и смотрит. Смотрит на то, как Минхо выдыхает светлый дым и в очередной раз затягивается.       В последнее время он курит слишком часто.       Запах сигарет Джисону не нравится. Как только парень чувствует его, лёгкие словно сжимаются, появляется кашель, организм отказывается дышать. Поэтому Минхо отходит на самый край безлюдной крыши и курит наедине с собой, со странными пугающими мыслями, наполняющими до краёв голову. Мыслями, которые Минхо принимать отказывается.       Голос в голове, с которым Минхо столько лет жил в гармонии, с которым веселился и отрывался на полную катушку, теперь говорит вещи, которые Минхо противны. Парень впервые отказывается слушать этот голос, подчиняться грому внутри. И сигареты помогают заглушить гром, пусть и ненадолго. Ведь стоит Минхо докурить измученную сигарету и обернуться, голос просыпается вновь.

«Он ведь такой милый. Ты хочешь попробовать его медовые губы на вкус ещё раз. Не сопротивляйся. Просто сделай это.»

      Джисон улыбается чересчур нежно, машет радостно рукой и зовёт к себе. И Минхо остаётся лишь закусывать губу, сжимать кулаки и трясти головой, чтобы прийти в себя, чтобы сдерживать себя. Влюбляться в Джисона он хочет меньше всего. Влюбляться в кого-либо. Минхо противно слово любовь. Противно. Противно. Про-…       — Хён, у тебя что-то случилось? — Джисон смотрит, моргая длинными ресницами, как невинное дитя. Он ведь и есть невинное дитя.       Носки его старых кед сведены друг к другу косолапо, а тонкие коленки нервно бьются друг о друга. Минхо подходит и садится близко. А стоило бы держать дистанцию. Потому что голос, ох, этот чёртов голос, он не останавливается, сжирает, мучает. Гроза внутри бушует, бесится, потому что Минхо сопротивляется. Они шепчут ему, приказывают дотронуться хановых нервно дёргающихся ног, чтобы остановить их, успокоить. А Минхо лишь сильнее сжимает кулаки, отводя взгляд вдаль, подальше от Джисона.       — Хён?.. — голос звучит слишком сладко. — Хочешь, я сыграю тебе что-нибудь? — ханова ладонь аккуратно ложится на бедро, заставляя Минхо дёрнуться, напрячься.       — Давай, — хриплым от странного наполняющего чувства голосом отвечает Минхо.       — Ты единственный, перед кем я не боюсь выступать, — Джисон улыбается, краснеет после своих слов.       А Минхо поворачивается к нему вновь, услышав нежное единственный. Единственный. Почему сердце так колотится после столь обычного, непримечательного слова? Почему внутри становится тепло, а пальцы так хотят коснуться лёгкого румянца на хановых щеках? Почему чёртов гром разносится в голове именно в эту секунду наиболее шумно?

Я думаю, что напуган От всех этих знаков. Никогда не бросай меня Одного в ночи.

      Голос Джисона разливается мёдом по воздуху. Бархатистый, немного щекочет слух, он пробирается в душу и заполняет её собой. Хотя Душа Минхо давно уже заполнена мёдом до краёв. Мёдом, на который у Минхо аллергия.

Набираю 911, Я звоню из-под кровати. Так сложно дышать, когда тебя нет рядом. Мне кажется, что это ночной кошмар.

      Ночной кошмар. Минхо усмехается, понимая, что он боится ночного кошмара под названием «любовь». Он боится, боится того, что происходит прямо здесь сейчас. Минхо действительно трудно дышать, когда Джисона нет рядом. Дышит ли он вообще, когда Джисона нет рядом? Живёт ли он, когда Джисона нет рядом? Он не помнит. Кажется, что Джисон всегда был рядом. Кажется, что Джисон никогда не уйдёт. Кажется, что Минхо действительно влюбляется.

Я теряю свой разум, но я думаю, что буду в порядке. Просто возьми меня за руку, и ты увидишь.

      Влюбился.       Минхо готов кричать, рвать всё вокруг, ломать, биться в истерике, хоть бы всё оказалось лишь простым кошмаром, о котором он забудет, как только проснётся. А может, всё вокруг — сон? Может, это действительно обычный ночной кошмар?       Минхо смотрит на хановы губы около секунды. Их вкус он не забудет уже никогда. Он хочет попробовать их снова. Хочет коснуться их, как в прошлый раз, но уже не отрываться.

Потому что Я напуганный кот. Пожалуйста, Больше никаких сердечных приступов.

      Пальцами Минхо берёт Джисона за подбородок и тянет к себе, не дожидаясь окончания песни. Младший совсем не сопротивляется, хотя стоило бы. Стоило бы убежать и больше никогда не пересекаться с психопатом Минхо, который готов плакать, потому что зависим от чужих губ теперь. Как от губ, так и от их податливого обладателя, отвечающего чувственно на поцелуй, как будто это нормально.       Кажется, Минхо сходит с ума. Ему всё равно, если все звёзды в небе погаснут. Ему всё равно, если его поймает один из охранников. Ему всё равно, если начнётся безумная аллергия, такая, что он не сможет дышать. Лишь бы Джисон оставался рядом. Лишь бы не уходил, лишь бы не плакал, лишь бы всегда улыбался и смеялся по-настоящему, не так, как это делают другие. Не фальшиво.       У Минхо нет зависимостей. Даже сигареты, ему совсем на них плевать. Он курит, просто чтобы отвлечься, однако не всегда получается. Только вот Минхо зависим от Джисона. Зависим от человека. А ведь люди — величайшие монстры во всей чёртовой Вселенной. Если Джисон монстр, то Минхо готов умереть, лишь бы только быть рядом.       Потому что Джисон настоящий. На нём нет маски. Он чувствует, не скрывая своих эмоций. Краснеет, когда смущается или злится, надувает губы, когда возмущается, фыркает по ночам, когда Минхо приставляет палец к его носу, чтобы проверить, дышит ли он.       В какой-то момент гитара, которую так бережно держал Джисон, оказывается на полу. От поцелуя, резко погрубевшего, сносит голову обоим. Минхо не сдерживается больше ни секунды, укладывая Джисона спиной на лавку и нависая сверху. Пальцы больно сжимают рёбра, заставляя Джисона скулить прямо в поцелуй. Минхо делает больно, сам того не осознавая. Потому что боится отпускать, боится потерять.       Сходит с ума. Минхо действительно сходит с ума, не замечая ничего, кроме медового запаха, медового вкуса, медового тела и голоса. «Люблю»       Минхо вдруг замирает, отдёргивается от Джисона, как от горячей воды. Его руки дрожат, а лёгкие быстро набирают внутрь воздух. От осознания своей никчёмности, своей несдержанности и жадности становится плохо. Изнутри съедает совесть, оставляя лишь чувство стыда. Минхо не в силах даже поднять глаза на Джисона, проверить, жив ли тот вообще.       — Не позволяй мне переходить границы, — шепчет, словно в бреду. — Это может плохо закончиться.       — Не ты ли мне говорил исключить из головы слово «может»? — Джисон говорит с невинной усмешкой, поднимаясь с лавочки. — Хочешь — делай.       — Ты не знаешь меня, Ханни. Я не хороший человек. Из всех людей я самый ужасный, — мокрые глаза наконец отрываются от крыши и смотрят на Джисона. Так, словно в последний раз. — Я не хочу делать тебе больно.       — Ты не сделаешь мне больно, — шёпотом произносит Джисон, укладывая голову старшему на плечо и ласково потираясь о него, словно кот.       Минхо слишком плохо от того, насколько хорошо с Джисоном. Младший доверяет ему, доверяет всего себя целиком и полностью.       — Он сделает тебе больно, — раздаётся голос возле раскрывшейся в подъезд двери, а затем медленные хлопки и смех.       Высокий черноволосый парень с противной улыбкой стоял, опершись на косяк спиной и наблюдал за двумя друзьями какое-то время.       Джисон не знает этого человека, а вот Минхо, взгляд которого наполнен ненавистью, очевидно, с ним знаком.       — Минхо, друг мой, как давно мы не виделись, — хохочет парень, подходя ближе. — А я смотрю, личико ты себе подлатал. Да ещё и очередного зверька нашёл.       — Катись к чёрту, Донвон, — Минхо злится. Нет, он в ярости. — Ты сегодня один и прекрасно знаешь, чем это может для тебя закончиться.       — Тебе стоит сказать своему зверьку, что придёт время и ты выбросишь его.       Глаза Джисона бегают туда-сюда, пытаясь понять, о чём идёт речь. Однако ему никто рассказывать ничего не спешит. Даже Минхо, который замечает полный удивления взгляд, игнорирует его, надеясь, что всё закончится, не начинаясь. Донвон ублюдок, самый настоящий ублюдок. Только вот он прав. Минхо никогда не задерживается с кем-то надолго. Никогда.       — Кажется, твоему зверьку интересно узнать о разбитых тобою сердцах, — Донвон смотрит довольно на потерянное лицо Джисона.       — Он не зверёк. И мы уже уходим, — тараторит Минхо, хватая гитару и собираясь взять ханову руку, только вот опаздывает.       — Грубо оставлять свою очередную подружку в незнании, — Донвон смеётся, удерживая Джисона за волосы. В его руках сверкает острое лезвие ножа, приставленное к тонкой шее. — Сядь, Минхо, если не хочешь, чтобы я попал в тюрьму за убийство.       Джисон смотрит испуганно, он вот-вот заплачет. У Минхо не остается другого выбора, кроме как положить гитару обратно и сесть, слыша мерзкий смех. Так будет лучше. Так действительно будет лучше. Если Джисон узнает всё прямо сейчас и уйдёт, то всё будет хорошо. Никакой любви. Никаких разбитых сердец. Никакого Минхо.       — Убери нож. Я не уйду, но убери грёбаный нож, Донвон, — шипит Минхо, обеспокоенно глядя на Джисона, дрожащего всем телом, потерянного.       — Хорошо, — нож оказывается спрятан в карман. — Я не злодей, малыш, не бойся, — он обращается к Джисону. — Потом сам поблагодаришь меня за эту чудесную историю. За то, что открыл твои глупенькие глазки.       — Отпусти меня, — просит Джисон тихо, потому что Донвон больно тянет за волосы вверх. — Я не хочу знать. Ничего не хочу знать!       Джисон сам не замечает, как по его щекам текут слёзы. Почему? Он действительно боится разочароваться в человеке, спасшем его жизнь? Он боится разочароваться в человеке, поверившем в его мечту? Он боится разочароваться в Минхо, которому отдал сердце целиком, даже не половину?       — Не дёргайся, — Донвон бьёт ладонью по хановой щеке, оставляя красный след.       Громкий звук пощёчины выводит Минхо из себя. Он слышит тихие всхлипы, видит мокрые от слёз глаза и красный след на нежной щеке и чувствует, как злость наполняет его. Он встаёт быстро и замахивается, ударяя Донвона прямо по лицу, а Джисон падает на бетон, не в силах стоять на ногах.       — Ханни, — Минхо подбегает к Джисону. — Прости меня, прости, — прижимает хрупкое тело к себе.       — Прости за то, что выкину тебя, когда надоешь, — передразнивает Донвон. — Прости за то, что мне станет скучно и я тебя выкину.       Если бы не Джисон, Минхо бы избил Донвона до полусмерти, чтобы больше никогда не слышать его мерзкий смех. Однако закрыть младшего от этого ублюдка необходимо. Потому что Джисон плачет. Он не плакал уже очень долго, а сейчас плачет, жмётся ближе, и Минхо не в силах отказать ему в помощи.       — Минхо, знаешь, что мне сказала Черин вчера? — Донвон успокаиваться не собирается, поднимаясь на ноги. — Что она всё ещё плачет по ночам, вспоминая тебя. Она любила тебя, придурок, а ты просто выкинул её, как ненужную игрушку!       — Заткнись, — огрызается Минхо.       — А Дохи? Сурин? Джейми? Их ты помнишь? Знаешь, что Сурин наглоталась таблеток, когда ты перестал отвечать ей? Ты не способен любить, Минхо, не способен! Ты никого не любишь! Даже собственных родителей. Тебе плевать на чужие чувства. И своего Ханни ты бросишь, как только он надоест! Давай, скажи, что это не так!       Минхо не умеет любить, это правда. Он не знает, что такое любовь, ведь никогда не видел её. Родители, не обращавшие на него внимания практически с самого рождения, не дали ему родительской любви. Минхо жил сам по себе, не чувствуя ни сострадания к ним, ни привязанности, ни любви. В детском саду он был вроде как изгоем, странным одиноким мальчиком, интересующимся лишь насекомыми и небом. В школе, когда одноклассники признавались друг другу в любви, Минхо смотрел на них, как на идиотов, веривших, что любовь существует не только в фильмах или книгах.       Как только Минхо начинал с кем-то общаться, сближаться, его интерес пропадал. Люди казались одинаковыми, плоскими и скучными, неконтролируемыми монстрами лишь с кучей пошлости и мерзости на уме. И Черин оказалась для Минхо такой же. Плоской. Не интересной. Фальшивой. И все остальные. Такие же фальшивки.       Минхо не собирался разбивать никому сердце. Но каждый раз, когда он подпускал кого-то чуть ближе к себе, люди уходили со слезами.       Поэтому Минхо не хочет любить. Особенно Джисона. Кого угодно, но не Джисона.       — Черин прибежала домой со слезами на глазах. Она не выходила из комнаты неделю, отказывалась есть и общаться с кем-либо. Минхо никогда никого не полюбит по-настоящему, Ханни. Спроси у него сам, любит ли он тебя.       Джисон перестаёт плакать, лишь шмыгает покрасневшим носом, смотря мокрыми от слёз глазами на Минхо. Он не верит. Не верит в то, что Минхо вёл себя как монстр по отношению к девушкам, любящим его. Не верит ни единому гнилому слову Донвона. Однако, опущенный вниз взгляд старшего говорит лишь о том, что это правда.       Джисон пытается найти в поведении Минхо хоть какое-то оправдание, хоть какой-то ответ, но всё тщетно. Выходит, Донвон говорит правду?       — Было приятно провести с вами время, ребята.       Донвон, наконец, уходит, оставляя Джисона и Минхо наедине. Лишь его шаги доносятся эхом из подъезда. Спустя какое-то время, проведённое в гробовой тишине, Минхо поднимается на ноги, берёт в руки гитару и кивает Джисону, чтобы тот шёл за ним. Домой.       «Будет лучше, если всё закончится сейчас, верно ведь, Ханни? Вытри свои слёзы, пожалуйста. Ты, вероятно, разочаровался во мне, поэтому не плачь из-за такого придурка, как я. Я просто уйду, пока ещё не слишком поздно.»

Я потерял себя под солнцем Я подобрался слишком близко И сейчас горю

      Больше Минхо не водил Джисона на крыши, не забирал с работы, не спал с ним в одной кровати. Словно его и не существовало в жизни Джисона никогда. Они пересекались лишь в коридоре, всего на пару секунд. Младший не успевал ничего сказать, ведь Минхо, смотря прямо в глаза, тоскливо поднимал уголки губ и уходил, накинув на себя чёрный капюшон.