our thunder inside

Zior Park — Mirage Zior Park — Lonely Diver Я далёк от себя, далёк, так далёк. Кто отвезет меня в затонувшее место, о боже! Я буду далеко от них, далеко, так далеко. Я даже сейчас в замешательстве, Это настоящее или прошлое?

      Минхо красивый. Разумеется, девушки влюблялись в него.       Минхо добрый. Разумеется, девушки доверяли ему.       Минхо странный. Разумеется, он всегда уходил.       Если быть честным, Джисон не винит Минхо. И не винил его ни секунды после того, как Донвон открыл свой грязный рот. Джисон влюблён. Как влюблённый человек может винить в чем-либо предмет своих воздыханий? В любую секунду Джисон готов подбежать к Минхо, спросить, как его дела, улыбнуться, чтобы увидеть лёгкое смущение на его лице.       Однако увы. Джисон влюблён в солнце. Солнце, которое может сжечь, если подобраться к нему слишком близко.       Джисон помнит ту ночь. На губах всё ещё сохранился вкус грубого поцелуя, но даже он отдавал сладостью. Щека всё ещё горела от удара Донвона. Джисон плакал в ту ночь не из-за Минхо. После пощёчины он на секунду потерял себя, потерял реальность и словно вернулся домой. Пощёчины от отца были обычным делом. И жжение на лице всегда ассоциируется с домом, где не было любви, понимания, уважения. Джисон заплакал, потому что испугался, что вернулся в то время. Время, в котором нет Минхо.       Прошла уже неделя с того момента, как Минхо появлялся дома в последний раз. На работу он ходит, об этом рассказывает Чан. но вот где он спит? что ест? что делает вообще этот болван один не пойми где? Этого не знает ни Чан, ни Хёнджин, ни Джисон. А сердце с каждым днём тоскует всё больше.       Джисон лежит в кровати и бесшумно плачет. Он скучает. Скучает настолько, что внутри сжимается сердце. Он переживает. Переживает настолько, что все мысли занимает лишь Минхо. Он любит. Любит настолько, что тяжело дышать, когда его нет рядом.       Взять Минхо за руку и бегать по крышам сломя голову, дразня неуклюжих охранников, неспособных догнать хулиганов. Трогать Минхо за волосы и смотреть, как он от удовольствия закрывает глаза, как дрожат его ресницы и поднимаются уголки губ. Слышать Минхо, весь бред сумасшедшего, что вечно звучит из его уст. Прижаться к Минхо ближе в их уютной кровати, делиться с ним одеялом, подушкой и воздухом. Джисон хочет.       Однако остаётся лишь сворачиваться калачиком, сжимать бездушное одеяло, вытирая им слёзы, все не прекращающиеся.       Вдруг раздаётся хлопок в дверь.       Джисон вздрагивает, прислушивается и надеется услышать долгожданный голос. Однако голос за дверью оказывается совершенно незнакомым. Интерес побеждает желание прореветь всю ночь напролёт и Джисон, вытерев все слёзы без остатка и пригладив растрёпанные волосы рукой, выглядывает в коридор.       Чан стоял возле входной двери, держась за руки с парнем, напоминающим с первого взгляда сияющего ангела. Его белые пушистые волосы выглядели, как облако или сахарная вата. Миниатюрное телосложение контрастировало с телосложением Чана уж слишком резко. А голос паренька заставлял проснуться мурашкам по всему телу. Глубокий, томный, красивый и чуть хриплый.       Хёнджин также выглядывает из кухни и застывает на месте, наблюдая за развернувшейся картиной.       — Джинни! Знакомься, это Феликс, — радостно говорит Чан. — У нас с ним есть одно… дело. Нужно обсудить важные детали. Ты же не возражаешь, если мы здесь будем этим заниматься?       — Нет, — хванов голос дрожит. — Нет, конечно, я не против. Это ведь твой дом, делай, что хочешь.       — О, Джисон! Ты ещё не спишь? — Чан замечает торчащую из-за дверей макушку. — Давайте тогда попьём кофе все вместе.       Хёнджин ставит чайник греться, а сам садится за стол, где его ждут три пары голодных глаз. Чан улыбается, Феликс разглядывает кухню, а Джисон смотрит на Хёнджина. Он помнит слова Минхо о чувствах Хёнджина к Чану, а потерянный и расстроенный вид танцора лишь подтверждает их. Кажется, что вот-вот и Хёнджин заплачет. Его тёмные глаза следят за жестами Чана, рассказывающего и показывающего что-то Феликсу, а нога под столом трясётся, Джисон чувствует это.       — Феликс будет выступать у нас в баре, — рассказывает Чан. — Он танцует, поёт и даже немного читает. Он — настоящая находка.       — Хён, да ладно тебе. Не так уж я и хорош, — Феликс искренне смущается, пряча лицо в маленьких ладошках.       — У тебя необычный голос! Уверен, во всей Корее нет похожего. Да и танцуешь ты уверенно, все будут в восторге, — продолжает Чан. — Кстати, Феликс оканчивал ту же школу танцев, что и ты, Джинни!       — Крис, я… — начинает Хёнджин, но не осмеливается сказать правду. — Я пойду спать. Завтра рано вставать.       Хёнджин подрывается с места и уходит, глядя в пол.       Джисон неловко улыбается Чану, вопросительно смотрящему на него.       — Что с ним? — спрашивает тихо Кристофер. — Завтра у него выходной ведь.       — Спроси у Минхо, он должен знать, — отвечает Джисон. — Кстати, как он?       — Сегодня приходил, но… — Чан жмёт плечами. — Честно, Джисон, ему хреново. Сегодня он не смог и половину своей смены отработать, с голосом что-то случилось. Да и лицо ему опять подпортили.       — Вот как…       От каждого нового слова у Джисона сжимается сердце. Он волнуется, волнуется до безумия. Ещё немного и он умрёт. Умрёт от того, что не может даже увидеть его. Минхо сам лишил его такого права и от этого вдвойне обидно.       — Он спрашивал у меня, как ты, — Чан мягко положил ладонь на ханово плечо. — Дай ему немного времени. Я не в курсе, что между вами происходит, ребята, но, кажется, вы можете быть счастливы только друг с другом.       Джисон знает цвет Чана. Коричневый. Не такой, как сырая земля или кофе без молока. Нежнее. Розовато-коричневый или медно-коричневый. Что-то между. Тёплый, уютный, сильный и родной. Добрый и стойкий. Надёжный и дружелюбный. Романтичный, но немного стеснительный. Джисон улыбается немного, лишь уголками губ, опуская голову.       — Вы про того бледного парня, у которого голос пропал сегодня? — Феликс смотрит большими красивыми глазами.

Завораживает. Он олицетворение слова «искусство».

      — Да. Это Минхо, он живёт с нами, — отвечает Чан.       — Он очень красивый… — шёпотом говорит Феликс и тут же краснеет.       Цвет Феликса Джисону ещё не известен. Но он определённо ближе к чёрному. Тёмный. По-доброму тёплый и комфортный. Джисону нужно узнать парня поближе, чтобы сказать точно.       Вновь раздаётся хлопок входной двери. Громкий и наглый.       Джисон подскакивает с пригретого места, потому что узнаёт Минхо в этом хлопке. Руки вдруг начинают дрожать, а на глазах накапливаются слёзы от предвкушения, но ноги упорно ведут на звук. Джисон выглядывает в прихожую и видит Минхо, снимающего с себя обувь. Его качает, а запах алкоголя сразу пробивается в лёгкие и заставляет кашлять.       Минхо поднимает взгляд, и Джисону кажется, что он теряет сознание.       Болезненно-бледная кожа, красные уставшие глаза и запястья рук, покрытые синяками. Наверное, подрался с компанией Донвона. На нежной коже лица вновь появились ссадины. Они совсем свежие и, наверное, безумно болят. Джисон делает небольшой шаг вперёд, а Минхо поднимается на ноги, почёсывая голову.       — Минхо… — Джисон делает ещё шаг и готовится обнять его, но Минхо уворачивается, опуская голову вниз.       — Извини, Ханни, — голос дрожит, слова неразборчивые. Глаза Минхо выглядят действительно уставшими, будто он не спал несколько дней. — Будет лучше, если мы просто обо всём забудем.       И Минхо проходит внутрь, задевая ханово плечо. Однако Джисон чувствует, как Минхо задевает всё сердце. Целиком. Не оставляя ни кусочка.       Раньше Джисон никогда не чувствовал любви. Он думал, что это необъяснимое чувство эйфории, наполняющее и греющее изнутри. Поначалу так и было, душа наполнялась чем-то сладким, нежным и необъяснимым. Однако теперь Джисон понимает. Любовь — это больно. Разбитое сердце болит гораздо сильнее сломанных костей.       Джисон медленно оборачивается и следит за Минхо, заходящим осторожно в комнату к Хёнджину. Не до конца закрытая дверь, манит к себе, и Джисон, вытирая подступающие слёзы на глазах, направляется туда.

Разбить себе сердце окончательно звучит лучше, чем питать ложные надежды до конца.

      — Тебе не стоит плакать из-за его тугодумости, — пьяный голос Минхо звучит слишком тихо.       На всю комнату разносятся тихие всхлипы Хёнджина. Минхо обнимает его, нежно поглаживая по спине и успокаивая. Джисону стоило догадаться, что Минхо пришёл, не потому что соскучился. Минхо пришёл, потому что знал, что Чан будет сегодня не один.       — Минхо, это больно… — шепчет Хёнджин.       — Я знаю, — говорит в ответ Минхо. — И почему ты всё ещё любишь его, если это так больно?       Хёнджин не отвечает, продолжая ронять слёзы. И вправду. Почему люди продолжают любить, даже когда это безумно больно? Почему они просто не уходят, когда понимают, что дальше будет только хуже? И Джисон такой же. Стоило уйти уже давно, чтобы не собирать себя потом по осколкам. Стоило уйти хотя бы пару минут назад, когда Минхо попросил забыть. Стоило просто испариться.       Джисон проваливается в мысли всего на секунду. А когда возвращается в реальность, видит Минхо, касающегося своими губами губ Хёнджина. Целует он совсем аккуратно, придерживая за подбородок, прикрывая глаза. А Хёнджин льнёт к нему, углубляя поцелуй, ладонями покрывая шею. Они целуются настолько осторожно и нежно, что Джисон не узнаёт его. Не узнаёт Минхо, способного до крови укусить губу или сжимать рёбра так, что на них остаются яркие синяки.       Синяки, которые именно в эту секунду начинают беспощадно болеть, ныть, давить. Насмехаться.

Больно. Больно. Больно. Больно. До ужаса больно и не хватает воздуха.

      Скатываясь вниз по стене, смотря в пустоту, Джисон не чувствует ничего, кроме холодных слёз, скатывающихся вниз по щекам. Вспоминая, как поцеловал Минхо впервые, Джисон разбивается окончательно. Он наивно предполагал, что Минхо действительно любит, что действительно хочет целовать только его, что никогда и ни за что не оставит.       Однако вот Джисон здесь. Вновь брошенный и опустошённый. Только теперь с разбитым сердцем.       — Ты один, всегда был и будешь!       Джисон усмехается. Слова отца, брошенные бездумно ему вслед, в конце концов оказываются правдивы. Джисон действительно один. Был. Есть. И будет.       Одинокий дайвер никогда не перестанет быть одиноким дайвером. Ведь на трамплине для прыжков хватит места лишь для одного человека. И рано или поздно придётся прыгать. Прыгать и разбиваться вдребезги.

Почему так больно?

      Нужно уходить. Единственная мысль, кажущаяся в эту секунду верной, истинной. Нужно уходить, убегать настолько далеко, насколько это возможно. Убегать так далеко, чтобы не осталось больше чувств. Если любить, значит быть человеком, то Джисон предпочёл бы стать роботом. Лишь бы не чувствовать. Не иметь чувств.

Ни капли чувств вообще.

      Поднимаясь на трясущиеся ноги, Джисон медленно направляется к выходу. В глазах белая пелена из-за количества слёз, но тело знает путь до дверей уже наизусть.       — Джисон, — Чан выбегает из кухни и видит разбитого Джисона, не скрывающего слёз на своём лице.       — Так будет лучше, — улыбается Джисон сквозь слёзы. — Если мы просто обо всём забудем.       — Иди сюда, — Крис притягивает Джисона к себе и тепло обнимает. А по хановым щекам лишь больше слёзы текут. — Ты всегда можешь прийти сюда. Не делай больше глупостей, хорошо? — Джисон кивает, не в силах произнести ни слова больше. — Куда ты пойдёшь?       Туда, где не существует чувств, эмоций и понимания. Туда, где вокруг всегда будет окружать лишь холод, где согревать душу будет лишь пепел, оставшийся от крепости под названием «семья».       — Домой…

Хочу улыбаться, Ведь завтра наступит! А сейчас оставь меня, Не бей тревогу, Просто оставь в тишине.