Какая разница?

Описание: Простите, но хз. Возможно, тут описаны мои чувства (лишь чувства, никак не события). Просто знайте, что это флафф/ангст.

×××

Что значит жить? Раньше бы Хёнджин пожал плечами, услышав этот бред. Кто знает? Все ведь живут даже не думая о том, для чего вообще проходят эти годы и для чего они стремятся хорошо работать. Всё равно ведь мы умрём. Это просто жизнь, в которой надо вертеться, чтобы насладиться прелестью существования, пока ты можешь испытывать различные эмоции. От сложных дней, покрытых слезами, до улыбок на лице и учащённого сердцебиения, и снова в слёзы, ужас, отчаяние, гнев, счастье… Замкнутый круг, где ты не избежишь эмоций, которые тебя в любом случае когда-нибудь в жизни достигнут. До момента совершеннолетия Хёнджин не мог понять такого слова, как страдание от чего-либо. Конечно, в детстве он страдал от большого количества домашней работы и от неразделённой любви с одноклассницей. Но то, что настигло его позже, поразило до мозга и костей, прожигая внутренности. Это была не любовь. Не депрессия, хотя и это может быть. Его поразило чувство ненужности. Осознание мира, где таких же как и ты миллионы. На Хёнджина навалился груз ответственности за свою жизнь. Он хотел в ней выделиться, оставить след, но толком то и не знал, чего в самом деле хочет. Да и не желал, не интересовался. Всё для него было блеклым, цвета вокруг, природа, люди и еда. Он не мог обратить на неё внимание. В этой жизни он был так слеп ко всему вокруг, и осознав, он впал в некое состояние безразличия. Нет, не апатия. Он просто хотел лечь, смотреть в одну точку и рыдать часами напролёт, толком не осознавая в чём конкретно причина. И так продолжалось долгие месяцы, годы. Если Хван и находил увлечение, погрязая с головой в него, то скоро оно снова становилось неинтересным и ненужным, не приносящим какие-либо эмоции. Вновь Хёнджин стал никем и ничем. Ему хотелось делать, творить, но его это не удовлетворяло. Ни единый фильм, ни единая книга, рисование, музыка, да даже футбол. Сколько он перепробовал и от всего воротило, выворачивало наизнанку, грызя и грызя. Хёнджин утерял чувства. С каждым разом он перестал отличать радость от приступа и нервных срывов, любовь путал со страхом. Его сердце быстро бьётся, да? Значит ему нравится этот человек или это просто страх заговорить с людьми? Боится реакции, запинки в своих словах и неловкого молчания. Хван запирался в комнате, продумывая сюжет своей жизни и то, что бы было, если бы он сказал «привет». Если бы он позвонил давним друзьям и предложил встретиться, нежели сидеть одному и фантазировать о жизни, которой никогда не будет, если он ничего не сделает. Он и не хочет ничего делать. Парень не бежит в этом колесе и его даже не тянут за собой друзья и семья из жизни. Нет, он один. Стоит и боится пошевелиться. Никакого адреналина, никаких изменений. Пустота, тишина и однообразие. Утром синяки под глазами и опухшее лицо, а вечером непрекращаемые слёзы на красивом лице. А потом появляется он. Всё начинает плясать, а в глазах взрываются яркие цвета, окрашивая всю планету и радужку, через которую он глядит. Парень, чьи кошачьи глаза врезались точно в память Хёнджина, хороня себя там навсегда. Новый сосед был той самой изюминкой в жизни. Он был прекрасен во всех смыслах. Его улыбка была похожа на вздох чистого кислорода далеко за городом, этот человек был кислородом для Хвана. Минхо подарил ему шанс взглянуть на мир другими глазами. Если Хёнджина спросят, что значит жить и для чего ты живёшь? Он ответит — ради него. Омеги с прекрасным ароматом жизни, природы, цветов и травы. Ради парня, который показывал целый спектр эмоций, а Хёнджин повторял, открывался и мог без стеснения улыбнуться во все зубы. Мог показать отвращение. Хёнджин начал чувствовать желание творить. Ему нравилось сочинять забавные истории для старшего, который приходил с ночёвкой. Ему нравилось писать портрет омеги, будь то в теплых куртках или же нагишом. В любом случае Минхо был солнцем, освещающим грозы Хвана. Он бесповоротно влюбился. В такого же хрупкого омегу, как он сам. Но это было так не важно, главное эмоции, чувства. Хёнджин утопал в этом наслаждении, расцеловывая ключицы омеги при свете настольных ламп, которые падали тенями в некоторые места, создавая загадочность и красоту. — Как же я люблю тебя, — шептал на кухне Хван, обнимая со спины возлюбленного. Целуя плечи, шею и играясь с хрящиком уха. Минхо хихикал, вырывался от щекотки. Ворчал, что он готовит и Хёнджин всё испортит. Но младший чувствовал эти мурашки, чувствовал дернувшиеся плечи и томный, милый стон. В такие моменты Хван выключал плиту, прижимая тело перед собой в стойку. И никак не переставал наслаждаться гладкой кожей под губами. Не мог перестать целовать по всему лицу и добираться до сочных, мокрых губ. Он умирал внутри от желания в своём теле, от жжения внутри груди. Всегда, когда они отправлялись на прогулку, в магазины или в торговые центры, на них все оборачивались и странно пялились. Хёнджин понимал почему, две омеги, держащиеся за руку и дарящие друг другу влюблённую улыбку. Он привык к этому, он знал это чувство и оно ни капельку не пугало, когда рядом был Минхо; который как раз наоборот, шугался каждого взгляда, уводил их в безлюдные места, а потом закрывался от всех людей в их уже общей квартире и рыдал в плечо младшего. Ему было страшно. Ему было противно от себя самого. Хван знает это чувство, но его колит боль внутри. Когда старший переставал плакать, выпивал по одной чашке воды и ластился к Хвану, требуя тёплых обнимашек. Тогда они снимали друг с друга футболки, наслаждаясь тёплым телом партнёра. Парни любили нежности по своей же природе, и прелюдии их длились всегда так долго и мучительно. Оба красные, смущённые и нуждающиеся. Минхо любил смотреть на младшего, делающего себе приятно. Он ухмылялся и мычал лишь от наблюдения. А после Хо всегда забывал о своих слезах, которые будут проливаться после каждого похода куда-либо вместе. Последующие события пугали Хёнджина. Он думал, что всё в прошлом, что всё наладилось и он самый счастливый человек в этом мире. Но… всегда есть чёртово «но». Сначала появилась бессонница. Первый день — нормально. Второй — мучительно. А третий — безумно не только для глаз, но и для психики. Каждую ночь он наблюдал за спящим омегой, чувствуя безмерную нежность. Но ему хотелось спать. Он старался — не мог. Глаза краснели, появлялись синяки, лицо опухло. Минхо волновался каждое утро, замечая вид парня. Вскоре появился кто-то ещё. Хван испытал ужас, по полу ползло существо с телом женщины. Вместо ног за ней что-то волочилось, а на лице было множество глаз. Она была до ужаса реалистичной. Он думал, что спал, он был уверен, что спит. А потом она начала шептать: — Хёнджин, ты уверен, что справился? Ты всё ещё то ничтожество. Ты всё ещё безэмоциональная кукла. Ты всё ещё ненужный человек в этом мире. Но я могу помочь. Давай, поговори со мной. Позови друзей, разных, от самых маленьких, до самых больших. Давай, разбуди своего парня, скажи обо мне. Шепот разносился в ушах где-то внутри, глубоко. Он не выходил на поверхность. Такое чувство, что он слушает чьи-то мысли. На утро он выглядел хуже. Хёнджину было страшно говорить об этом Минхо. Он не хотел ужаса в чужих глазах, не хотел пугать, но и не хотел развивать всё это внутри себя. Хван понимал, что это. Знал, что ему нужно к специалисту. — Мне надо к психологу, — резко и зажмурившись проговорил парень, натыкаясь после на поднятую в вопросе бровь. — Я… я кого-то вижу. Страшного. Ненастоящее существо. Минхо округлил глаза, со стуком ставя чашку на стеклянный стол. Он быстро подбежал к Хвану, обхватил его щёки ладошками, чмокая мягко в губы. Омега говорил, что психолог не поможет, он годен лишь болтать. Что не нужно никуда идти, всё в порядке, и что Минхо будет о нём заботиться и они вместе справятся. Хёнджин не разделял такого взгляда. Он боялся. Жутко и сильно после увиденного. Но промолчал, после работы записываясь на приём уже психиатра, куда его послали другие врачи, к которым он заявлялся за советом. Он молчал, даже когда Минхо вновь поднял эту тему и упрашивал не мучать себя походами, не думать о том, что случилось. А ещё он кричал в ночи, когда по бокам стояли существа, капая слюнями на плечи.

×××

Ему выписали таблетки и заставили ходить каждую неделю, выговариваться, так будет легче, сказали они. Прямым текстом Хёнджину не объяснили, что с ним. «Вы это будете отрицать», — сказал психиатр. Но Хван не глупый, понимает. Но единственное, что его тревожит — почему? В чем причина? Что дало толчок? Хван был счастлив как никогда. Теперь он жил, а не существовал. И такая резкая смена пугала. Минхо был такой же. Ластился, обнимал, целовал и любил. Но будто игнорировал всё, что происходит вокруг. Младший ни в коем случае не разочарован. Хван пил таблетки одну за другой, соблюдая дозу. Пока этого не увидел старший, который в тот же миг с разочарованным видом набросился, удерживая руки омеги в своих. Минхо кричал, говорил, что таблетки погубят его, что от них будет только хуже. Они съедают жизнь, они приглушают чувства, которые итак еле, еле пробудились в нём. Ли взял таблетки и все до одной высыпал в раковину, все ещё со злым лицом. И на какое-то мгновение Хёнджин поверил, доверился. Ему правда стало легче без них, но бессонница возобновилась и вновь стали слышны голоса. Жуткие, тихие, скрипучие, от них выворачивало. Хван не мог перестать рыдать. Врач сказал, что выпишет вновь рецепт, а ещё попросил привести Минхо сюда, того, про кого Хван отзывался с такой нежностью. — Он не придёт. — Вы же говорили, что он любит вас. — Да, но он категорически против каких-либо таблеток. Ещё он боится общества и взгляды, которые вечно люди в нас кидают. — Заставьте его… Мне нужно, чтобы он был тут. Для чего Хёнджин живёт? Он не знает. Ради Минхо? Скорее всего. Может это дело таблеток, которые вновь он стал принимать. Или старший стал меньше проявлять внимания и показывать эмоций… он перестал сиять огнями. — Ты меня любишь? — они оба сидели в обнимку на диване, смотря очередную драму. — Тогда сходи со мной кое-куда, — Минхо состроил плаксивое лицо. — Сделай это для меня, пожалуйста. Это оказалось не трудно, если не вдаваться в подробности. Минхо с самого начала схватил его под руку и не переставал разговаривать, увлеченный своими рассказами про кошек из видео. Они добрались до нужного здания. Минхо не задавал вопросов, лишь крепче сжал руку. Они добрались до нужного кабинета. Сердце громко стучало внутри, было так невыносимо больно. Ком застрял в глотке, который он в ту же секунду попытался прочистить. Стук в дверь. — Входите, — слышалось с того конца. Хёнджин гордо зашёл, мимолётом взглянув на лицо возлюбленного: хмурые брови, закусанная губа. Они прошли к диванчику, а хватка всё расслаблялась. Минхо еле касался его. — Здравствуйте, доктор Ким. Это мой парень — Минхо, — показывает он рукой за свою спину. Психиатр хмурится, а после как ни в чём не бывало предлагает выпить чай. — Дорогой Хёнджин-щи. Я бы не хотел разочаровывать вас. Минхо ваш самый дорогой человек и без него вы, скорее всего, потеряетесь. Но… — Что? Что такое? — Простите, Хёнджин-щи. Я профессионал своего дела и должен вам помочь. Но пока вы сами не начнёте в голове это делать, то и я не смогу ничего изменить. — Что вы имеете в виду? Сидя на диване, Хёнджин попытался найти руку Минхо, чтобы было легче. Его ладошка наткнулась на пустое место. Он перевёл взгляд… там была пустота… «Так всё же, для чего ты живёшь, Хёнджин?» Спрашивал голос в голове, так сильно напоминающий Минхо. «Ты должен жить, в первую очередь, для себя, как бы больно сейчас тебе не было». Слёзы скатываются с щёк, в груди не просто щимет, в груди взрывается непонятно что. — Помните я говорил, что вы будете отрицать? Хоть вы и верили в обратное, себя недооценили. Точнее, свои мысли глубоко внутри. Вы пытались пробудить чувства, использовав себя же. Главный вопрос, хотите ли вы исправить себя. Хёнджин мотает головой, разрываясь в приглушённом крике. — Нет, доктор Ким. Он… он испугался и ушёл. Испугался. Я д-догоню его. Подождите. — Хёнджин! Хван со всех ног бежит по улице. На этот раз люди даже не обращают на него внимание. Он забегает в квартиру, раскрывая все шкафчики с одеждой. Там была лишь его одежда… Омега падает с громким стуком на пол, вгрызаясь зубами в руку, чтобы не заорать. Всё тело трясёт, внутри разрастается ужас. — Минхо, не шути так, прошу! Минхо обнимает его со спины, касаясь губами уха. Шепчет извинения, говоря, что боится людей. Его руки такие тёплые, его сердце так громко стучит. Он не может быть иллюзией. Минхо настоящий. Хёнджин сидел в комнате, обвивая себя руками и прислушиваясь к своему сердцебиению. Он улыбался, говоря в пустой комнате: — Не бросай меня.