Tertium non datur (Третьего не дано)

26 апреля Надеваю маску вместо имени, Или с сердца сбрасываю шаль? И иду с тобой дорогой длинною, Может, вглубь, а, может быть, и вдаль. Может, шутка - слово твое тихое И чужой тебе моя рука Кажется. Веди дорогой витою, Завязав мне руки и глаза. Я тебя не вижу - и не надо мне! Сердце лишь к тебе укажет путь По дороге пыльной меж дубравами Половинку для души вернуть. Рвать не хотелось, а потому Ева положила листок с новым стихотворением ("И почему все про одного и того же!") поглубже в ежедневник, спрятала пухлую книжечку в кожаной обложке в сумку и пошла к вешалке за курткой. Именно в этот момент, предварительно постучавшись, в кабинет вошёл Иван Анатольевич. Он зашёл по делу – он всегда заходил по делу, причём по неотлагательно важному. И где он их только находил?.. - Ева Борисовна, пробная партия уже сошла с конвейера, с завода прислали список проблем, возникших при промышленном изготовлении, - отрапортовал подчинённый, ожидая реакции женщины, и не зря – если год назад при аналогичной новости Ева бежала включать компьютер, теперь она лишь сделала ещё шаг к вешалке. - Завтра, Иван, завтра. Европа уже десятый сон видит, - с лёгкой усталостью ответила она, протягивая руку к куртке, намекая, что мужчина мог бы и помочь надеть её. - И Мирадолина хочет через неделю уволить сотрудников Лондонской лаборатории, которые написали мало статей, как неэффективных, - вместо того, чтобы подать Еве верхнюю одежду почти выпалил Иван. - Чё-ёрт… - протянула женщина, опуская руку, хлопая другой себя по лбу и качая головой. – Кто ж работать-то тогда будет? Чтоб её, манагер эффективный, блин, - последнее предложение она сказала шёпотом и сквозь зубы, а затем вернулась к раздражённо-деловому тону: - О’Кей, напишу ей завтра, что так дела в науке не делаются. - Ева Борисовна, вы… у вас всё хорошо? – краснея, спросил Иван, не собираясь подавать женщине куртку. - Да вроде не жалуюсь, - Ева пошла к батарее, недалеко от которой стояли ботинки. – Вы ведь не о работе? – обернулась она, поднимая бровь и намекая, что мужчина переходит границы дозволенного. Кроме того, на улице темнело, а Еве нужно было добираться до дома общественным транспортом. - У вас стихи в записях… - ошеломлённо прошептал Иван, а Ева про себя закончила: «И виски в ящике стола на донышке осталось. А ещё я скучаю по smn’у. Свихнулась, в общем». Ева села на подлокотник дивана, надела ботинки и, подхватив со стола сумку, пошла к двери. - Поможете с курткой, Иван Анатольевич? – церемонно спросила она, и, не дожидаясь ответа, положила на пол сумку и повернулась к мужчине спиной, окидывая своё рабочее место взглядом. Когда она только получила этот кабинет, он мало чем отличался от того, который она видела сегодня, почти пять лет спустя. Ни перекрашенных стен, ни новой мебели, ни фоторамок – а чьи фото ей вешать? Сестру, Юлю, родителей? Ну не Пашу же!.. У smn’а аватарки не было… Вздохнув, Ева заметила, что уже секунд пятнадцать стоит с вытянутыми назад руками. - Иван Анатольевич! – с упрёком сказала она и обернулась. - Да, простите, - он накинул куртку на плечи женщине и вышел. Ева подхватила сумку, проверила, где ключи, вышла из кабинета, выключив свет, и закрыла его на два оборота. Она дошла до метро в полусне, приложила пластиковый билет к валидатору и прошла к эскалатору, на ходу убирая карточку в сумку. Поздний вечер четверга, но народу хватало – у кассы стояла небольшая очередь, человек из пяти. Эскалатор. И почему всё так сложно? Почему нельзя просто вычеркнуть из памяти, как smn провёл её по пустынному эскалатору на Маяковской, где на потолке мозаика, а на стенах платформы нет рекламных плакатов? Где написаны цитаты погибшего поэта, криво, вразнобой, выдранные из контекста, как вырывали из его жизни Лилю Брик. Затушёвывали фотографии – ещё до эры «фотошопа», когда убрать поднадоевшую подругу может любая. Почему smn’а нельзя так вычеркнуть? Даже фотографий не осталось, удалить из извилин серого вещества (а оно ещё есть?) – и готово. Только вот ни черта. Как удалить конференцию в Базеле? Взорвать эскалатор на Маяковской? Вырезать мост позади храма Христа Спасителя? Замазать Сент-Льюис? Выкинуть плеер с его песнями? Зачеркнуть… себя, такую счастливую, спокойную и уверенную в эти полгода, когда точно знала, что хоть один человек тебя слушает. Забыть ту боль, когда он ушёл. Ева посмотрела в своё отражение в стекле поезда, ехавшего по чёрному туннелю. Серое, невыразительное лицо, прозрачно-блёклые глаза, белёсые ресницы. Тусклые светлые волосы, похожие на солому, слишком пухлые бледные губы. К такой себе она привыкла за все двадцать девять лет жизни. И такую себя она ожидала видеть на фото и видео – конечно, подкрашенную профессионалами, тщетно пытавшимися сделать из бледной моли нечто удобоваримое. Только вот что в Базеле, что на балу – она не была такой, какой приехала на благотворительный ужин в сентябре. Она, Ева Борисовна Инберг, на какое-то время стала Lady_Di – и последней быть оказалось гораздо интереснее. И вот теперь она вновь стала Евой – и даже не знала, почему. Где она ошиблась? Что сделала не так? Почему он ушёл? Отражение растаяло в белом стекле, и женщина взялась за поручень, чтобы не упасть, когда поезд затормозит. «Поезд дальше не идёт. Просьба выйти из вагона», - одними губами она продублировала механический голос. Сказано – сделано. Ева вышла из разъехавшихся дверей и зашагала к эскалатору на подъём. "И всё же… Спасибо, smn, что позволил мне побыть Леди." *** - Я не хочу, - холодно отвернулась она, когда Паша стал целовать её в шею. Обычно Ева любила такие поцелуи, особенно когда её тащили в спальню, пока она не успела домыть посуду, но теперь словно какой-то невидимый канат удерживал её на расстоянии от жениха. Она не ощущала стандартного жара внизу живота, лёгкой пульсации и покалывания. Взгляд скользил по тюлю, из-под которого просвечивали огни окон и фонарей, пролетал мимо холодильника, по-домашнему увешанного магнитами, не задерживался на батарее пакетов сока, занявших напополам с разными мелочами столик-полку. Словно между ними был кто-то третий. Точнее, словно Павел не влезал между ней и этим парнем из интернета. Странно, потому что между Евой и Пашей помещались Таня, Тео и ещё не один близкий знакомый женщины. Воспоминания о smn'е наполнили тело тёплой дрожью. Грусть разливалась по телу, изгоняя остатки желания, которым привычно отозвалось на ласки усталое тело. В углу стояли коробки с разными свадебными мелочами: книгой пожеланий, подсвечниками, рушником, рассадочными карточками, фатиновыми помпончиками, чехлами для стульев и прочим. На каждой черным маркером было аккуратно выведено, что внутри. Только коробка из-под сапог с подсвечниками была помечена алым - "Переносить с особой осторожностью! Стекло!" - Я домою посуду, - мягко отстраняясь, заметил Паша. - Тебе бы отдохнуть... Ева невесело улыбнулась, вновь оглядывая кухню, избегая взгляда жениха. В глаза бросилась батарея, сидя на полу у которой она вышивала рушник и слушала, точнее, читала smn'а... Как интересно он писал о драматургии!.. - Спасибо, Паш, - сердечно отозвалась невеста. - Ну вот почему я тебя не люблю?! - горько вырвалось из-за бледных, пухлых губ. - Ты в порядке? - изумлённо улыбнулся Павел. "Рассуждает о любви? Ева? Дальше что - Россия выиграет чемпионат мира по футболу? Хотя нет - выиграет, если она скажет, что любит меня". Ева ничего не ответила, только тихо вздохнула и отправилась в душ, подхватив по пути кислотно-жёлтое, хоть и слегка выцветшее полотенце. Паша даже не предложил, как обычно, к ней присоединиться. "Ну почему нельзя в него влюбиться?! Он же рядом. Твой. Почему?.." - одними губами прошептала женщина зеркалу в прихожей. Ответа не было - ни у неё, ни у отражения. 28 апреля - Я что тебе, в секретарши нанималась?! - как только дверь за Томом захлопнулась, начала с кухни Делла, перекрикивая шум воды. - Какого чёрта я должна отвечать на твои звонки?! Судя по запаху, пока Том до посинения отвечал на вопросы радиоведущего в прямом эфире, его невеста встречалась с Джулией, и надоедливые звонки не помешали подругам немного напиться. - И тебе добрый вечер, Элли! - опешил мужчина. Он что, забыл что-то стереть?! - Ну как можно быть таким ненадёжным?! Как мне на тебя рассчитывать? - вода перестала литься, и невеста показалась в гостиной. Всегда аккуратная, словно только что из салона, причёска была едва заметно растрёпана, и тонкая чёрная прядь спадала на лоб. Пережить. Переждать. Промолчать. Пока всё не закончится. И, когда Элли, усталая от истерики, выплачется, просто забыть. Как раньше. Как всегда. Ну что, пункт первый отточенного за полгода ритуала - извинение? - Прости меня, Элли, - Том подошёл к невесте, но та попятилась, и Хиддлстон остановился, словно налетел на стену. - Не понимаю, за что, но прости... - вздохнул он. Ну почему вечно надо извиняться?! - На тебя невозможно положиться! Если дело не касается заучивания твоих чёртовых ролей, тебе всё параллельно! - отступая ещё на шаг, выкрикнула Элли. В яблочко. Тома было нелегко задеть до глубины души, но надёжность в людях он ценил, а потому сам старался быть обязательным. - Это на меня ненадёжным называешь?! Это я с подругой напиваюсь как сапожник?.. - хмыкнул Том, не спеша, впрочем, подходить ближе к невесте. Дыхание сбивалось, владеть собой становилось всё труднее. Всё, что он терпел полгода - недоверие, критику близких, постыдную оплату свадьбы родителями Деллы, словно он не мог их обеспечить... Всё, что копилось в душе, вылезало наружу, грозя прорвать узкие сомкнутые губы и осыпать фундамент стабильных отношений. - Не лезь к Джули! Она, по крайней мере, не такая деревенщина, как твой Крис! Носишься с этими интеллектуалами... - выкрикнула Делла. Она краснела, из обыкновенно совершенного пучка выбилась ещё прядь. - А кто лучше? Эти твои родовитые курицы, у которых голова нужна для причёски? - как ни стыдно было признаваться в этом самому себе Хиддлстону, от этих слов на душе полегчало. Самоконтроль вернулся, и Том сделал ещё шаг вперёд. Появился какой-то профессиональный азарт - как далеко зайдёт Делла, прежде чем остановится? Какие эмоции будут двигать ею и как они отразятся в тонких чертах аристократично-фарфорового лица? Корделия чувствовала невероятное желание разбить что-нибудь из вещей или подарков Тома но, как назло, под руку попадались лишь собственные вещи. Взгляд беспорядочно метался - диван, люстра, ковёр, перила лестницы на второй этаж, статуэтка, подаренная отцом на совершеннолетие - китайский фарфор, жалко, - картина какого-то модного художника, обласканного Мирадолиной, коллекционные шахматы, прадедушкины... "Да сколько можно кричать, прежде чем он хоть что-нибудь поймёт?!" - в отчаянии думала невеста. Наконец она заметила на журнальном столике у дивана кружку Тома. Она кинулась к ней, став ближе к Хиддлстону почти на полметра, но голос мужчины заставил её замереть на месте: - От чашки отойди, - это было сказано громко, почти до дребезжания посуды, в том числе и злополучной кружки. - Она тут не при чём, - голос Тома был холоден как лёд. Эмоции вновь захлёстывали, мужчина едва удержался от крика. - Не кричи на меня! - взвизгнула женщина, схватила чашку и бросила её в жениха, но руки Элли дрожали от гнева, и Хиддлстону не пришлось даже пригибаться. - И работа твоя мне осточертела! - следующей в Тома полетела пухлая пачка листов сценария очередной мелодрамы. Не то чтобы их было жалко - Том не привязывался к вещам, но когда это почти единственные твои собственные во всём доме... - Довольно! - звучно сказал Том, подходя к невесте почти вплотную. Его раздражало уничтожение вещей, особенно его выбила из колеи любимая чашка. Взял женщину за плечи и встряхнул, отчего пучок чёрных глянцевых волос рассыпался окончательно. И вновь гнев отступил - Том ослабил хватку, опустил голову. "Что дальше -ударишь?" - хмыкнуло в голове эхо совести. - Отпусти меня! - завизжала она, вырываясь и пытаясь влепить Хиддлстону звонкую пощёчину. Но поскольку мужчина был значительно сильнее, её запястья были крепко зажаты в его кулаках. - Тише, тише, а то соседи полицию вызовут... - прижал к себе невесту Том. Убедившись, что невеста больше не вырывается, он отпустил её тонкое запястье и пригладил растрёпанные чёрные волосы. - Терпеть тебя не могу... - Делла прижалась к груди мужчины. Адреналин истерики спал, на смену ему, как всегда, пришли усталость и сонливость. Не хотелось кричать, объяснять, доказывать, учить... - И футболку твою я выкинула... - Какую футболку? - Том резко поднял лицо женщины за подбородок, нахмурился. В душе мужчины зародилось нехорошее предчувствие, которого не было во время ссоры. Таких сцен у них были не одна и не две, а вот голос, каким невеста говорила про одежду, наводил на мысль о серьёзности ситуации... - Что за футболка, Делла? - Рваная и застиранная, я её терпеть не могла, - отводя взгляд на осколки, сверкавшие на полу, ответила невеста. Она инстинктивно сжалась, словно ожидая пощёчины, и закрыла лицо руками. В душе поднималось ощущение предстоящей бури, но измотанная истерикой женщина и не думала её прекращать. - Что? - Том бросился наверх, перепрыгивая через две ступеньки. Когда Элли зашла в спальню, мужчина уже перерыл полку шкафа с футболками и искал что-то на вешалках. Невестой владела странная отрешённость, брюнетка легла на кровать, повернулась набок, как когда засыпала, и сквозь полуопущенные ресницы следила, как Хиддлстон ворошил одежду. - Я не думала, что ты так расстроишься из-за этой тряпки, ей самое место... Чёрт, Том, что ты творишь?! - взвизгнула она, почти подпрыгивая на кровати. Усталось отступила, вернулся гнев, к которому прибавилось удивление. - Да оно как из гардероба твоей мамаши! И оно мне тоже не нравилось, - пожимая плечами, сказал Том, держа вечернее платье Деллы двумя пальцами, пока огонь пожирал складочки и кружева. - Тебя ж в ней типа всё устраивало?! - крик Корделии прерывался, она тяжело дышала, метнувшись с кровати к полыхавшему наряду. Том бросил догоравшую тряпку в мусорное ведро у столика. Жених тоже тяжело дышал, и по румянцу на щеках мало в чём уступал женщине. Он с интересом вглядывался в лицо брюнетки, словно ожидая её хода. Тому было уже всё равно, что она скажет и сделает - на душе стало легко, словно он после долгих лет странствий вернулся домой, а всё по-прежнему. - Ну да, с её надменностью ещё можно смириться, но снобизм я терпел как мог! Каждый раз, когда она меня видит, у неё такой вид, как будто я шахтёром за гроши вкалываю и насильно тебя держу! - холодно продолжил он, хотя голос прерывался, словно Хиддлстон пробежал десяток километров. - Рот закрой, придурок! Ещё слово о маме!.. - Корделия бросила в жениха полупустым флаконом духов. "Только бы не расплакаться! Как он мог?! И за это его тоже придётся простить?!" - Тоже мне! Сравнил драную футболку и дизайнерское платье! - дрожащими губами попыталась ухмыльнуться она. Прежде чем мужчина ответил на крик, он открыл окно, поскольку запах гари, смешавшийся с духами, был болезненно сильным. - Чек тебя устроит? - отворачиваясь от окна, из которого подул свежий ночной ветерок, отрешённо спросил Том, словно инцидент был исчерпан и оставалось решить небольшое недоразумение. - Что? - Делла вновь устало упала на кровать. У неё не было сил объяснять что-то Тому, пытаться выслушать его. - Я это убирать не буду, даже не думай!.. - тоном, не допускавшим возражений, заметила она. Больше Корделию ничего не интересовало. - Сама приличное платье купить справишься или с тобой идти? Обогатим Шанель... - поднимая бровь, усмехнулся Том. Гневный румянец сходил с его щёк, растрёпанные волосы опускались, прилизанные холодным ночным ветром. - Хорошо хоть не Н&М! - сонно сказала Делла, закрывая глаза, на которых показались слёзы. Прокручивая в памяти ссору, она пыталась вспомнить, с чего же всё началось, но мысли путались и обрывались. Том тихо шуршал чем-то, видимо, убирался. "Шаги, стук, шорох, звон, снова шаги, снова стук... Совсем близко, зачем-то открыл комод, шорох, закрыл, щелчок, застёжка-молния..." - долетали сквозь сон до женщины звуки. - Найдёшь какое-то барахло - выкидывай. Что с кольцом делать - сама разберёшься, не маленькая. Могу оплатить залоги за свадьбу, - тихо и чётко звучал его голос. Как во сне. Как обычно. "Что?" - до Деллы дошёл смысл высказывания. - Что?! - просыпаясь и садясь на кровати, спросила женщина. Запах гари и духов выветрился, и было, наверное, холодно, но Том укрыл невесту пледом, в который та завернулась, как в кокон. - Я ухожу, - раздался до боли знакомый голос. Шаги. Захлопнувшееся окно. Какое-то "дзинь!" совсем рядом... - Из-за футболки?! - нервно рассмеялась она. На прикроватной тумбочке лежало помолвочное кольцо Тома - платина и тридцать бриллиантиков. - Шутишь? Том не ответил. Пожал тёплую после сна руку бывшей невесты, прошептал: "Спасибо за всё, Элли" - и, ловко подхватив свой большой чемодан на колёсиках, пошёл к лестнице. За спиной мужчины был рюкзак, полный вещей, который чуть шуршал при ходьбе. На полу всё ещё валялись осколки стеклянного флакончика. - Прости, забыл, - обернулся он. Достал ключи и положил их на столик под зеркалом, ровно в то место, где раньше стояли духи. - Прощай. - Постой, Том, ты серьёзно?! - нахмурилась она, отчего сквозь светлую кожу треснули первые морщинки. - Уйдёшь из-за драной футболки и пары звонков? - Корделия вновь нервно захихикала. Мужчина промолчал. Через пятнадцать секунд дверь за ним захлопнулась, а Элли всё сидела, ошарашенная, на постели. 29 апреля Том стоял на пороге квартиры Бена с чемоданом и не знал, что сказать. Мелькнула идиотская мысль - убежать, как в детстве, пока он идёт к двери. Но Хиддлстон одёрнул себя - да и шаги друга приближались, вот уже туго щёлкнул дверной замок... - Наконец-то! В смысле, мне очень жаль, что вы расстались, - Бен замялся на пороге, не зная, что ответит Том. - Проходи, прости, что я... - после продолжительной паузы вновь начал Кэмбербэтч. - Спасибо, Бен. Я ненадолго, у меня скоро продолжение съёмок "Багрового пика", потом найду, где бы поселиться... - неловко сказал Хиддлстон. Квартирка у Кэмбербэтча крошечная, одному места впритык, а тут ещё он... - Делла всё-таки узнала про Леди? - внешне спокойно спросил Бен. - Ага, а потом они дрались за меня в бассейне с шоколадом, - фыркнул Том. - Она выкинула мою любимую футболку. А взамен неё перетащила одежду своего прадеда. Хихиканье Бена стало лучшим ответом. Наблюдая за другом, Том и сам почувствовал себя лучше. - Я не знаю, кем была Леди, - тихо, неуверенно признался он. - А что ты о ней знаешь? - спокойно ответил Бен. - А вообще, уже три ночи, не лучшее время для поисков своей половинки, - зевнул мужчина. - В том-то и дело, что ничего... Ну, разве что... - Том задумался на минуту, а потом выпалил: - За последние полгода она была в Англии и Бразилии, родилась 30 октября и училась в одном университете с Чеховым. Это всё, что я о ней знаю. Ах, да, и она обожает сказку про красный корабль. Только вот что из этого можно вытащить? Бен хитро улыбнулся: - Поживём - увидим, - и, заметив недоумённое лицо друга, насмешливо прибавил: - Так про поклонницу в полиции ты прослушал... - Только не говори, что объявишь Леди в международный розыск! 5 мая Дорожка в парке, по которой Ева бежала по утрам в кроссовках, перестала быть такой ровной и гладкой. За сутки асфальт словно покрылся бугорками и трещинами, что делало ходьбу на шпильках невыносимо сложной задачей. Пройти нужно было метров сто, включая один мост и метров пять - по устланному белым атласом асфальту. Из-за ткани неровностей и выбоин будет не видно, но дошло до Евы это почему-то только теперь, когда до церемонии оставалось минут десять. А на фуршете сновала между гостей Оксана. Она подгоняла официантов, заправляла выбившиеся из-за ветра травинки из букетов, звонила водителю, который с минуты на минуту должен был привезти каравай - церемония должна пройти сразу после поздравлений гостей. Вместе с Евой по асфальтовой тропинке шли ещё шесть девушек, но только одна из них была в кроссовках и не замечала неровностей дороги - фотограф, непрерывно щёлкавшая затвором. Ева понятия не имела, что тут можно сфотографировать - парк был абсолютно пустынным, лишь вдалеке шли несколько человек. Ева вглядывалась - где же отец? Он должен был незаметно отлучиться с фуршета и встретить её, чтобы отвести к алтарю. Дорожка мягко свернула, и сквозь кружево листвы показалась голубовато-зелёная вода в пруду. Ева обернулась на подружек - Надя и Юля в тёмно-синем, а Таня и Настя - в пепельно-розовом. Чёрные туфельки или босоножки и чёрные же миниатюрные сумочки. Рядом шла Ольга - помощница Оксаны, рыжая красавица в бледно-розовом костюме, который шёл её мраморной коже. Длинные прямые волосы заплетены в замысловатый пучок - у Евы причёска была куда проще. Тусклые светлые пряди были уложены очень скромно, акцент - на губах с бруснично-бордовой помадой. У подружек невесты были распущенные волосы, а макияж нейтральный, естественный. Ещё на каждой был браслет с искусственным цветком в тон платью. Букет Евы был предельно прост и изящен - несколько веточек белых орхидей, перевязанных белой атласной лентой. "Белое пушистое облако," - шутливо усмехнулась невеста, представляя себя со стороны. Папа Евы уже стоял на дорожке. Женщина чуть не расплакалась, бросившись ему на шею. Затвор фотоаппарата щёлкал так быстро, что Ева опасалась за сохранность прибора. - Красавица моя... - прошептал отец, целуя светлый висок. Помня о яркой помаде, дочь лишь обняла мужчину покрепче. - Погнали, котёнок? Совсем большая стала... Ольга уже звонила Оксане: "Готовность - пять минут, мы на подходе, встреча прошла нормально". - Оксана просила в последний раз спросить - ты уверена в клятве? Та строчка... - громче, но неувереннее обратилась к невесте Оля, повесив трубку. - Если вы имеете ввиду интертекстуальную перекличку с "Евгением Онегиным", - высокомерно и холодно оборвала её Ева. Так она говорила с подчинёнными, которых уже решила уволить, - то она не случайна. Там всё не случайно, каждое слово... - тихо закончила она. Голос грозил оборваться. Хотелось последний раз постоять под ивовой ветвью, спускавшейся к воде. В длинных тонких листьях играли солнечные блики, сопротивляясь лаку, ветерок от воды ерошил волосы... "Вечно они выбивались," - без раздражения подумала Ева, расправляя кончиками пальцев фату. "Чуть не забыла!" - вдруг осенило невесту. - Фату на лицо накинешь, па?.. - к горлу подступили слёзы, и голос опять оборвался. "А ещё думала, почему на свадебных видео все ревут в три ручья... Теперь знаю..." - Поехали... - чуть громче, но не увереннее, сказала Ева. С трудом оторвав взгляд от любимого места, уже подёрнутого дымкой фатина (или слёз?), женщина решительно пошла вперёд. Гости уже рассаживались на складных стульях, покрытых чехлами, по обеим сторонам от белой атласной дорожки. Заиграла музыка, выстроились у столика регистратора Паша с друзьями. Фотограф отбежала от процессии, сопровождавшей невесту, вместе с Ольгой. Последняя оставалась единственной распорядительницей на время церемонии - Оксана убежала принимать каравай, захватив с собой поднос, солонку и рушник. Первой по дорожке прошла Юля. За ней по одной медленно и красиво, как модели по подиуму, прошли Настя, Таня и Надя. Гости обернулись, первые ряды и те, кто сидел с боков, даже встали. И наконец на мост взошла Ева, ведомая под руку отцом. "Всё - как в тумане. Белый атлас. Скользко. Шаг, ногу приставила, ещё шаг. Обняться, как в последний раз. Слёзы? Сейчас же нос покраснеет! Нельзя плакать. Нельзя! Отдать букет Наде. Как сквозь сон - слова регистраторши в белом костюме. Красивый костюм, и сидит хорошо..." - про себя проговаривала Ева. Её трясло. "Лицо Паши - напряжённое!.. Взгляд за спину - ищет Таню, чтобы уловить её взгляд. Как в последний раз. Слова, слова... У всех сегодня с дикцией проблемы или у меня - со слухом?.." - Ева чуть не рассмеялась. Подавив в себе нервную ухмылку, она продолжила про себя комментировать происходящее, потому что ноги вновь начали дрожать: "Хорошо, что юбка длинная, а то бы все увидели, как у меня коленки трясутся. Микрофон в руку. Тяжёлый, чуть не выскальзывает. На конференциях он всегда закреплён у кафедры... Это что - руки уже мокрые от пота?" - от воспоминаний о конференции в Базеле, где с поддержкой smn'а она показала своё лучшее выступление, живот скрутило. - "Только бы не согнуться..." - взмолилась Ева, чувствуя слезу на щеке. Ольга достала мобильный - звонила Оксана. Видимо, уже расплатилась за каравай и спешит обратно. "Этого не было в сценарии!" - в ужасе шептала распорядительница. "Чего?" - не поняла Ольга. Вечно у неё всё из рук валится! "На пруд посмотри!" - зашипела Оксана. "Пора", - поняла Ева и уже вслух начала клятву: "Я люблю тебя. Хочу, чтоб ты был счастлив, Я люблю тебя До слез и до стихов. Чтобы жизнь необратимой лаской Освещала сеть твоих дорог. Я люблю тебя И от зари до ночи Счастье мне твое дороже всех Человечков, разных или прочих, В пламени безудержных утех. Я люблю тебя - К чему лукавство? Я люблю тебя - Не ночь страшна, А уйти из жизни - пусть и в сказку - Если я тебе еще нужна. Я люблю тебя необратимо сильно. Я люблю тебя до боли и до слез. В этом городе с рекой неотразимой Не закончится моя к тебе любовь. Имя мне твое в ночи укажет Путь домой в звенящей тишине. Я люблю тебя - и если даже Завершится океан любви ко мне. Я не буду жертвовать и плакать Или обещаньями сорить, Я навеки - после смерти скажут! - Буду за любовь благодарить." Микрофон всё-таки выскользнул из ослабевших пальцев. Упал с глухим стуком - но, кажется, остался цел. "Что это - предательство?.." - подумала женщина о smn'е. Ева разрыдалась. Просто стояла и плакала, закрыв лицо руками. Повернулась к Наде, обняла сестру и из-за её плеча посмотрела на гостей - впервые. Из-за фаты всё казалось размытым, и женщина скорее угадывала, чем видела, что происходит. Они все рыдали. Каждый! Мама Евы сжимала носовой платок так крепко, словно вот-вот разорвала бы его на куски. Тётя Паши утирала слёзы тыльной стороной руки, мужчины шмыгали носами, и даже Виктория Артуровна улыбалась, хотя губы её дрожали. А за их головами на зелёно-голубом выделялся красный...