The only hope for me is you

Стайлз лежал и смотрел в потолок на котором, если приглядеться, можно заметить непонятно откуда взявшиеся чёрные пятнышки. Между лампой и стенкой тянулась паутина, потому что, эй, он если и убирал в своей временной комнате, то делал это чисто символически. А такие вещи как мытьё зеркал или снятие паутины с углов уже относиться к генеральной уборке как минимум. В сущности, когда родители были живы, то в их доме заведовал уборкой именно он. Ведь работа шерифом это вам не хухры-мухры, график довольно плотный. У Клаудии было чуть попроще с графиком, но она тоже порядком уставала от работы. Стайлз не жаловался на занятость родителей. Готовить ему нравилось, убираться — определенно нет, зато за уборку он получал карманные деньги, всё было честно. Перед аварией их семье приходилось туго. У мамы обнаружили опухоль и все доступные средства шли на лечение, хоть оно и помогало только частично. Беды посыпались на семью Стилински одна за одной: долги за дом, вечные поломки в практически новой машине, молчаливые страдания Клавдии. Но эта авария… Для Стайлза она стала контрольным выстрелом в голову. Событием, после которого уже нельзя было ничего исправить. Тем, что уничтожило всю надежду, веру и желание жить. Сейчас, спустя год, уже не так больно вспоминать прежнюю жизнь. Первое время после смерти родителей, когда он лежал в больнице, у него были постоянные срывы. Истерики, невозможность заснуть без сильного снотворного, постоянно воткнутые в уши наушники, играющие музыку на почти максимальной громкости, так, что ещё немного, и ему бы выписали направление ещё и к лору. Помниться, он тайком написал записку Скотту, чтобы тот принёс ему плеер и наушники, потому, что врачи были кардинально против такого. А Стайлзу нравилось. Ничего не слышно, кроме музыки. Можно притвориться, что он стал невидимым для всех и что не только он теперь не может разговаривать, но и все вокруг. Они открывали рты, словно рыбы, а Стайлз слышал только, как Джерард Уэй орёт очередную депрессивную строчку из припева. В то время Стайлз резко перешёл с попсы восьмидесятых годов на металл и рок. Пусть орут что-то там о политике, о неразделённой любви и наркотиках, а он будет смотреть, как люди открывают и закрывают рты, не в силах докричаться до него. Потом стало легче. Его даже отпустили обратно домой, под чётким надзором семейства Хейл, которые, о чудо, неожиданным образом решили взять его под своё крыло. Как он понял, отец что-то там когда-то делал для них, вот они и решили вернуть должок. Талия обещала заглядывать к нему раз в несколько дней и приносить продукты. Стайлзу было всё равно, ему действительно всё равно. Почему эта семейка не вспоминала о них до того, как Клавдия и Джон умерли? Ведь тогда всё могло бы сложиться по другому. От бессилия Стайлз сжимал зубы, когда размышлял об этом. Переступив через порог своего дома после больницы, он услышал только удушающую тишину в некогда оживлённом доме. С каждым днём она всё сильнее давила на него. Он тонул в ней, задыхался, а сказать об этом никому не мог. Угадайте, в чём разница между рыбой и Стайлзом Стилински? Рыба хотя бы не тонет. Восемь месяцев. Восемь чёртовых месяцев Стайлз держался исключительно на силе воли и борьбе с мрачными мыслями. Всё покатилось к ебеням, когда пришёл Скотт, пятый раз за восемь чёртовых месяцев, и Стайлз чисто на эмоциях кинул в него тарелкой, которая звонко разбилась об стену, всего в несчастных пару-тройку сантиметров от уха лучшего друга. Он не порезал вены, потому что подумал, что это самый глупый и неприятный способ уйти из жизни. Заманчивым казалось окно, но на улицу выходить совершенно не хотелось, а его дом имел всего два этажа, и рассудив, что спрыгнув со второго больше вероятность получить перелом позвоночника и остаться овощем до конца жизни, чем сдохнуть, он быстро отказался от этой идеи. В итоге идеальным решением оказались таблетки, которых в аптечке осталось до чёртиков ещё с того времени, когда родители были живы. На тот момент с их смерти прошло чуть меньше года. Стайлз стал на тумбочку, достал пластинку каких-то таблеток — он даже читать не стал, на тот момент его это не сильно волновало, лишь бы не аскорбин — и выдавил из пачки все десять. Сжал их в кулаке, поднёс ко рту, зажмурив глаза… В комнату вбежала взбалмошная женщина, глава семейства Хейл, Талия. Оказалось, что пока Стайлз лежал в больнице ещё в первые месяцы после аварии, в его доме установили камеры. Позже ему объяснили, что она бы не сумела так быстро добежать, если бы уже не была совсем близко к его дому, и в тот момент ей не позвонили бы и не сообщили о действиях подопечного. Да, идея наглотаться таблеток в среду, день, когда приходят чтобы проведать его и занести продуктов, была крайне глупой. Но у Стайлза были свои причины так поступить. Может быть, он хотел, чтобы его всё-таки спасли. Может быть, чтобы его труп не гнил несколько лишних дней. В любом случае, после этого, Талия Хейл заплатила кругленькую сумму, чтобы его не отправили в психушку. Тем не менее, самого парня деть куда-то нужно было. Так и получилось, что он попал в квартиру к мужчине, с которым он два дня назад дрочил. Стайлзу нравились красивые люди, только вот зачастую, ещё до потери голоса, красивым людям не нравился Стайлз. По иронии судьбы, Питер показался ему очень красивым. Он был его типажом. Вообще, было странно чувствовать симпатию к кому-либо снова после всех событий, хотя и забавно. Флиртовать у него и с голосом никогда не получалось, а тут без голоса да ещё и с постоянными тяжёлыми мыслями… Но нужно отдать должное, для немого девственника получалось неплохо: удачные попытки вытащить предмет обожания в парк, план захвата через желудок с помощью утренних блинчиков или оладий. Конечно, Стайлз постоянно себе мысленно талдычил, что вряд ли что-то действительно выйдет, вряд ли его вообще рассматривают как парня, вряд ли Питер вообще гей. В итоге вышло так, что они почти переспали. Стайлз был доволен таким исходом, хотя ему и было стыдно за свои рыдания. В последние дни, ситуация с тяжёлыми мыслями всё ухудшалась. Он почти не мог спать или есть, пребывая в своём мире. Видимо, это было настолько заметно, что дяденька Питер решил провести беседу. Как это мило. Может, будь он чуть тактичнее, Стайлз бы втюрился в него окончательно и в тот раз вместо близости изливал бы Хейлу свою избитую душонку на листке бумаги. Слава богу, этого не произошло. Их жизнь не изменилась. Они всё также упорно старались игнорировать друг друга (не то чтобы для Стайлза это стоило особых усилий, по крайней мере в плане разговоров). Он чётко осознавал то, что между ними не может быть отношений. Вряд ли у него вообще когда-то будут какие-либо отношения, кроме перепиха на одну ночь. В конце концов, кто хочет морочить голову с инвалидом? Нет, может, конечно, такие и есть, но Питер явно не один из них. Это было ясно и понятно, в отличие от того откуда появляются эти чёрные точки на потолке. Было интересно другое. С какой целью было заходить к нему в комнату и пытаться устроить душещипательные разговоры? Внутри этого саркастичного мудака проснулся добропорядочный гражданин Америки? Он испытывал жалость? Сочувствие? Можно было бы гадать долго, в любом случае, Стайлз не собирался вестись на это. Даром что в прошлый раз дал волю эмоциям. Скривившись, он потянулся, чтобы принять сидячее положение и потереть глаза руками. На улице уже почти стемнело, и комната заполнилась сплошной тенью. Лишние раздражители в виде искусственного освещения Стайлз крайне недолюбливал, поэтому включать их категорически не хотел. Упорно стараясь ориентироваться в полумраке на ощупь, парень встал и, поправив сползшие домашние спортивки, вышел из своего укрытия в коридор, направляясь к кухне. Там, пребывая в своём мире и невидящим взглядом пялясь на своё отражение в окне, сидел хозяин квартиры собственной персоной. Вокруг него будто кружило напряжение, отчего Стайлзу стало слегка не по себе. Ему открывался вид на лицо Питера, аккурат в профиль и легко было заметить, что последний нахмурился; нижняя губа была слегка покусанной, видимо, из-за неосознанных переживаний. И, вот же незадача, что-то внутри забулькало, словно доведённая до кипения вода. Это «что-то» одновременно наполняло душу теплом и смутной тревогой, желанием сбежать снова в свою пещеру и не выйти оттуда пока насильно не выселят из этой квартиры. Да, они избегали друг друга. Сейчас Стайз бы тоже мог, как и всегда, тихо ретироваться, пока его присутствие не было обнаружено, однако тоненький и противный голосочек внутри брал его на слабо: «Неужели даже не сможешь воды попить и чайник поставить, только из-за того, что встретишься лицом к лицу со своим предметом воздыхания?». Печально то, что Стайлз часто вёлся на откровенные провокации, не в силах его заткнуть. Поэтому, стараясь держать лицо камнем, прошёлся к фильтру и уверенно открыл кран, стараясь больше не смотреть в сторону Хейла. Стилински заметил боковым зрением, как Питер вздрогнул и обернулся. Спиной младший почувствовал взгляд, буравящий его, как дрель бетонную стену. Также долго и муторно, и, даже, кажется, шумно. — Наконец вышел из комнаты, — сухо констатировал Питер. Прикусив язык, Стайлз закрыл кран и поднёс стакан к своему рту. От волнения и неловкости в горле ещё больше начало сушить, и сейчас было самое время занять свой рот хоть чем-нибудь. — Ты скажи мне, если я снова попытаюсь что-то выведать, что ты сделаешь на этот раз, чтобы избежать ответа? Отсосёшь? — спрашивает так насмешливо и так легко, а Стайлз на это давится водой и выплёвывает добрую часть на лицо Питера, стараясь откашляться. Определённо было самое время выпить воды, да, точно. Он откашливается, сгибаясь в три погибели, в то время как Питер хватает первое попавшееся полотенце и, тихо бранясь, вытирает лицо и шею. Ему казалось, что он коньки откинет, потому что кашель никак не прекращался, и он сгибался ещё сильнее, опираясь об стену одной рукой. Глаза были зажмурены, больше из-за рефлекса, чем из-за того, что это может помочь вытолкнуть из дыхательной трубки остатки этой злосчастной воды. Чёрт Хейла дёрнул именно в этот момент съязвить непристойность. Вокруг талии парня обвились руки и резко надавили на определённую точку в животе. Остатки воды, смешанной со слюной, вылились на пол. Стайлз, попутно стараясь надышаться воздухом, коего категорически не хватало, взглянул на своего спасителя и кивнул, будто бы в знак благодарности. — Сколько же с тобой проблем, — скривился в ответ на это Питер. — Ладно, давай без церемоний, ты живёшь у меня ещё месяц, потому что, как оказалось, я примерный брат, который в состоянии помочь своей любимой сестрёнке. Он выплёвывает слово «сестрёнка» так, словно говорит что-то подобное нецензурному ругательству. Мысленно, Стайлз подтверждает свою догадку о том, что эти двое друг друга ненавидят. Затем, Питер сразу же, даже не взглянув, размашистым и резким шагом направился в направлении прочь от кухни. Стайлз далеко не дурак, и стараясь переварить мысль о том, что у него есть ещё месяц форы чтобы как минимум ещё раз развести Хейла на секс — или, в крайнем случае, на дрочку — догадывался, что что-то тут не чисто и не из святой благодетельности этот волчара оставил его у себя ещё на месяц. Хотя, в любом случае, это действительно было неважно и знание этого ничего бы не дало. Стайлз ведь всё равно не сможет спросить, вот и незачем гадать.

***

Однажды, Питер заявился домой пьяным. От него несло как от последней подзаборной шавки с дороги. Весь растрёпанный, в рубашке с отпавшими пуговицами, он стоял в прихожей, и даже не разувшись, орал во всю мощь заплетающимся языком: — Стайлз, Стайлз! Ты… Кретин мелкий, иди сюда. Не то чтобы Стайлзу было в тягость, наоборот, он бы с удовольствием посмотрел на своего сожителя в таком состоянии, по большей части из-за того, что в воображении парня пьяный Питер был очень бестолковым существом. Но на тот момент было полтретьего ночи, так что он лениво поднялся с кровати и, громко шлёпая тапочками, дошёл до входной двери, недовольно кривя мордашку при этом. Картина, увиденная там, глубоко потрясла его в культурном смысле: нос Питера, красный от ночного октябрьского холода и бурбона, кровоточил, и на вид был как минимум сломан. Сам он шатался, аки травинка на ветру, и было такое ощущение, что его может в любой момент вырвать прямо на линолеум. А убирать придётся Стайлзу. Представлять такую ситуацию было плохой идеей, хотя бы потому, что Стайлз сам чуть не вырыгал от мысли, что ему правда придётся вымывать пол от блевоты. Пока дело ещё не совсем дрянь, он потянул мужчину за руку в направлении туалета. И уже даже плевать на то, что блудный хозяин квартиры даже не снял грязные, будто он шлялся по сельским полям в дождь, ботинки. За всё это время Питер говорил ровно ничего, даже когда его почти швырнули на колени к унитазу и надавили на спину ногой. Только пытался бурчать какой-то несвязанный бред, но Стилински даже не пытался вслушиваться. Нужно сказать, вовремя Стайлз подвёл гуляку к белому другу, потому что уже через минуту можно было услышать отвратительные звуки того, как еда поднимается по пищеводу и, уже пережеванная и почти растворившаяся в желудочном соке, струёй выливается в унитаз. Он старался как можно беспалевней прикрыть нос, потому что ужаснее запаха рвоты нет ничего. Хочется просто взять и блевануть следом, но ведь на кого тогда оставить этого полуживого трупика, если он сам сляжет? Такой роскоши, как сон, Стайлз похоже априори сегодня не увидит. Этот кошмар продолжался чуть больше чем несколько часов, пока Питер не заснул прямо на нерасстеленной кровати и в грязной одежде, потому что у Стайлза хватило сил исключительно на то, чтобы довести его до кровати, снять штаны, и просто кинуть на неё, как безвольный мешок картошки. И вот, момент икс, он наконец может уйти от этого немощного в свою комнату и хоть немного поспать. Стайлз почти окрылён этой мыслью, мечтой, главным желанием. Но именно тогда, когда он уже открывает дверь, почти дохлый Питер изъявляет желание ожить. — Эй, эй… Я, — хрипит он, полуоткрыв глаза. — Как же ты меня бесишь. Стайлз вздыхает и подходит к кровати. Снова. Если бы Стайлз мог говорить, он бы на утро прочитал длинную лекцию, разбавленную матерными словами, наполненную чистым возмущением и негодованием. Но в том то и дело, на счастье Питера, он не может. Ему даже не до конца понятно, почему он ни только не бросил Хейла на коврике в прихожей, но ещё и обработал его побитое лицо, умыл после тошноты, да ещё и стакан воды поднёс, словно приличная жёнушка. И даже сейчас, когда он с чистой совестью уже мог пойти на боковую, возвращается назад. Возможно, так и работает влюблённость. Чёрт его, у Стайлза в последний раз такое было в младших классах с Лидией Мартин. Не в смысле, что он ухаживал за ней после пьянки, а в смысле, что так же был влюблен в неё. Кровать даже не скрипит, когда он сел на неё возле ног лежащего на спине Питера. — Как же я ненавижу эту жизнь, — тихо прошептал последний спустя пары минут тишины. Голос его такой потерянный, что Стайлзу становится даже жалко этого волчару, настолько болезненное у него выражение лица. Стилински снова вздохнул и начал поглаживать его по голой ляжке. Единственный жест поддержки, на который он сейчас способен. Но иногда это значит намного больше, чем все возможные слова и слюнявые поцелуи. Ноги Питера горячие-горячие и, в какой-то мере, Стайлзу, который всегда страдал от плохого кровообращения, приятно вот так прикасаться к нему. В конце концов, может быть, сейчас последний шанс прикоснуться к такому неприступному обычно Питеру Хейлу. Если бы Стайлз не был немым, всё было бы намного проще. В разы проще. Мужчина тихо сопел, убаюканный прохладными прикосновениями, а Стайлз, даже не стараясь быть тихим, встал и громко потопал к кухне, потому что сегодня он уже не заснёт.